Землянка для Космического Императора

Глава 30

Хорас

Тишина.

Она грохочет в моих ушах громче любого взрыва. Я стою в дверях медотсека, и мир сужается до одной точки. До стола, где лежит она. Неподвижная. Безжизненная.

Кожа, которая только что была теплой под моими губами, теперь отливает мертвенной бледностью. Грудь не поднимается. Вокруг суетятся ученые, медики, их серебряные глаза мечутся от приборов к ее лицу и обратно. Заркон что-то кричит, его голос доносится до меня сквозь вату, как из-под толстого слоя воды.

— … массивная кровопотеря… отказ систем… мы не можем…

Я делаю шаг. Потом другой. Пол плывет под ногами. Кажется, я иду по стеклу.

— Что ты сказал? — звук вырывается из моего горла хриплым, чужим рычанием.

Заркон оборачивается. Его лицо отражает профессиональную скорбь, но в глазах читается нечто иное. Почти… удовлетворение.

«Я же предупреждал, Император. Она хрупкая. Ненадежная».

— Император, — его голос шипящий, примирительный. — Мы сделали все возможное. Ее организм… слишком слаб. Чужеродный. Он не выдержал стресса. Мы теряем ее. Она создана только для рождения Земных детей. Наша раса для нее слишком сильный стресс.

— Нет, — одно слово. Оно падает на каменный пол с весом целой горы. — Это невозможно.

— Император, прошу, вы должны понять…

— Я ничего не должен! — мой рык сотрясает стены. Медики вздрагивают, отступая. — Вы обязаны ее спасти! ОБЯЗАНЫ!

Я подхожу к столу. Вижу ее лицо. Такое спокойное. Такое далекое, но с застывшей на нем улыбкой. Как будто она просто уснула. Но это не сон. Это вечность, которая заглядывает в мой мир и забирает самое ценное.

Руки сами тянутся к ней, но я сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Паника, черная и леденящая, поднимается из живота, сжимая горло. Она душит. Я не могу дышать.

Мое тело… оно ломается. Изнутри. Я чувствую, как трещины расходятся по моей силе, по моей воле, по самой моей сути. В глазах темнеет. Заркон что-то говорит, но я уже не слышу. Только звон. Только ледяную пустоту, которая заполняет меня, вытесняя все. Разум. Долг. Даже ярость. Остается только всепоглощающее, немое «НЕТ».

И вдруг… это чувство резко отступает. Как будто меня выдернули из ледяной воды. Я моргаю, и взгляд падает на ее руку, лежащую на груди. Над ней слабый, едва уловимый, трепетный свет. Это не свет приборов. Он исходит… от нее? Нет. От ребенка.

Мой сын. Он лежит рядом, завернутый в мягкую ткань. Его маленькое личико сморщено. И от него, от этого крошечного существа, исходит слабое, но упорное золотистое сияние. Тонкая нить света тянется от него… к ней.

Мысль приходит не из разума. Из глубин, куда не добираются ни логика, ни приказы. Инстинкт — древнее всяких законов.

— Реанимируйте! — кричу я, но уже не в панике. Голос обретает сталь. — Все силы на нее!

Но я вижу их лица. Вижу, как Заркон качает головой. Они отступают. Протокол говорит им, что пациентка мертва. Что ресурсы надо направить на живого младенца. Логика. Холодная, убийственная логика, но мне плевать.

— Всем выйти! — ору я.

Они замирают в недоумении.

— Император, так нельзя! Это против всех правил! — вопит Заркон.

Мне плевать на их правила. Плевать на протоколы. Плевать на все. Я подхватываю ребенка. Он такой легкий. Хрупкий. Его сияние бьется в моих ладонях слабым, но настойчивым пульсом. Я подношу его к ней. Световая нить натягивается, становится ярче.

— Малыш, — шепчу я, и мой голос срывается. — Ты обязан. Ты обязан спасти свою маму. Пожалуйста. Нам нельзя ее терять.

Я не знаю, понимаю ли я сам, что делаю. Я кладу его ей на грудь, прямо где сердце, точно так, как она говорила, что делают на Земле. Прикладывают новорожденного к груди матери. Так глупо, но в этот момент — это единственное, за что я цепляюсь.

Его крошечное тельце утопает в складках ее хитона. Его свечение усиливается, окутывая их обоих мягким золотым ореолом. Я кладу свою руку поверх них, чувствуя, как мое собственное нутро откликается. Оно тянется к этому свету, к этой новой, хрупкой жизни.

И я вижу, как под моей ладонью, под сиянием нашего сына, ее кожа теплеет. Сначала едва заметно. Потом явственнее.

— Пульс! — кричит кто-то из медиков, забыв обо всем. — Появляется пульс!

Ее грудь судорожно вздымается в первом, хриплом вдохе. Потом во втором. Глаза не открываются. Но она дышит. Она жива.

Силы, которые только что покинули меня, возвращаются сокрушительной волной. Не ярость. Не отчаяние. Что-то новое. Глубокое, тихое, всесокрушающее.

Я стою над ними, над своей семьей, и чувствую, как трещины во мне не просто затягиваются. Они спаиваются чем-то прочнее адаманта. Любовью. И страхом ее потерять.