Землянка для Космического Императора

Глава 4

Лика

Время на этом корабле течет иначе. Не так, как привыкла я. Даже не так, как это было на нашем корабле. Здесь все иначе, словно все пространство вокруг замедляется. Здесь нет смены дня и ночи, нет привычных ориентиров. Я то проваливаюсь в тяжелый, беспокойный сон, то просыпаюсь от ноющей боли в боку и оглушающего гула двигателей. Сотрясение отступает, оставляя после себя тяжесть в голове и легкую тошноту, но ребра напоминают о себе при каждом неловком движении.

Я сижу на жесткой койке, закутавшись в грубое полотнище и методично, по-врачебному, осматриваю свои руки. Ссадины начинают затягиваться, гематомы постепенно меняют цвет с багрового на желтый. Прогресс, если учитывать привычную мне скорость заживления ран. А вот с головой… с ней у меня явные проблемы.

Потому что последние несколько часов я думаю о нем. Не о побеге, не о воде, не о том, как выжить. А о нем. О его золотых глазах, в которых на миг проступила та самая синева. Может, это действительно была галлюцинация? Последствие удара? Но почему тогда это воспоминание заставляет мое сердце биться чаще, а не вызывает холодный ужас?

А потому что это чисто профессиональный интерес, — пытаюсь убедить я себя. Аномалия. Сбой в системе. Ничего личного.

Дверь с шипением откатывается в сторону, прерывая мои бесполезные размышления. Он делает шаг внутрь и тут же заполняет собой весь проем. В тесной каюте его присутствие ощущается физически. Как изменение давления.

Он молча проходит внутрь и кладет на край койки сверток из темной ткани и что-то похожее на одежду. Потом ставит на пол металлическую флягу. Его движения точны и уверенны. Ни одного лишнего жеста. Он уже разворачивается, чтобы уйти. Его спина — немой приговор.

— Что, даже вопрос «Как самочувствие?» не входит в стоимость моего содержания? — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю подумать. Голос звучит хрипло, но ирония слышна отчетливо. Уже мысленно корю себя за несдержанность, но вспоминаю, что он все равно не понимает, что я говорю, и успокаиваюсь.

Он замирает. Плечи напрягаются. Затем, медленно поворачивается. Его золотые глаза останавливаются на мне. В них нет ни гнева, ни раздражения. Только все та же ледяная непроницаемость. Но он повернулся. Впервые отреагировал на мой голос.

Я невольно заглатываю воздух, чувствуя, как подступает то самое, запретное любопытство.

Он молча указывает взглядом на сверток. Я машинально разворачиваю ткань. Внутри лежит несколько брусочков, похожих на плотный, зернистый хлеб, и что-то, напоминающее вяленое мясо. Выглядит… съедобно. На удивление.

— Ну конечно, — бормочу я, уже не думая о последствиях. — А пожелать приятного аппетита?

Он смотрит на меня. Секунду. Другую. Воздух становится густым. И вдруг…

— Ты должна поесть, — его голос обрушивается на меня. Низкий, вибрационный, словно далекий гром. Он говорит на моем языке. С легким, странным акцентом, но говорит.

Ледяная стена в моей голове дает трещину. Я не осознаю, что вскакиваю с койки, пока не оказываюсь на ногах.

— Ты… ты понимаешь меня?

Он не отвечает. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на запавшей тени под глазами, на слишком острых скулах. Потом он делает шаг ко мне. Инстинктивно отступаю, спина упирается в холодную стену. Он не останавливается. Приближается вплотную.

Его рука поднимается. Я замираю, ожидая удара, грубого захвата. Но его пальцы лишь изучающе обхватывают мое запястье.

— Не дергайся, — командует он, и меня словно парализует от этих слов.

Его прикосновение твердое, но не жестокое. Его кожа обжигающе горячая. Он прижимает пальцы к тому месту, где под тонкой кожей пульсирует жилка.

И я вижу это снова. Прямо перед собой. Золото в его глазах колышется, как жидкость, и на его месте проступает яркая человеческая синева. Так близко. Так реально.

Он смотрит на наши соединенные руки, и его лицо искажается не то чтобы болью, а… яростью. Красивое, высеченное из камня лицо становится жестким. Он резко, почти с отвращением, отпускает мое запястье, как будто обжегся. Отшатывается и проводит рукой по лицу, резко встряхивает головой, словно прогоняя наваждение.

— Ешь, — его голос снова становится ледяным, в нем не остается и следа от того срыва. — Ты не представляешь ценности мертвой.

С этими словами он разворачивается и выходит. Дверь захлопывается.

Я остаюсь стоять у стены, прижимая к груди онемевшую руку. Там, где были его пальцы, кожа все еще пылает. А в ушах звенит от тишины, которую оставил после себя его голос.

Галлюцинации не говорят с тобой на твоем языке. И уж точно не смотрят на тебя глазами, в которых горит и гаснет целая вселенная.

Нет. Это что-то другое. Что-то гораздо более опасное, но почему-то меня это совершенно не пугает.