Землянка для Космического Императора

Глава 32

Хорас

Солнце Ксайлона не желтое и ласковое, как на ее потерянной Земле. Оно багровое и тяжелое, но сегодня его свет, пробивающийся сквозь высокие окна моих покоев, кажется мне самым прекрасным, что я когда-либо видел. Он падает на пол широкими полосами, и в одной из них, прямо на теплом ковре из шкуры, сидит он.

Кай.

Он уже не тот крошечный сверток, что лежал на груди у Лики, едва дышавшей. Прошло… по земным меркам, наверное, месяц. По нашим — цикл одной из лун. Но растет он не как ксайлонец. И не как человек. Растет как нечто уникальное. Каждый день, как неделя. Каждую неделю, как месяц.

Сейчас ему, если мерить земным временем, может, год. Может, полтора. Он сидит, окруженный разноцветными кристаллическими блоками, которые я приказал выточить лучшим мастерам. Не игрушки. Обучающие модули. Они должны развивать логику и моторные навыки. Но Кай использует их не по назначению. Он строит из них башню. Кривую, шаткую, невероятную. И не руками.

Он смотрит на рассыпавшиеся кристаллы, и его темные, как у матери, брови сдвигаются в милой сосредоточенной гримасе, и блоки сами поднимаются в воздух, повинуясь слабому, но уже уверенному сиянию, исходящему от его маленьких ладоней. Неуклюжее, чистое, могучее в своем потенциале.

Я сижу в кресле у камина, делая вид, что изучаю доклад на голопанели. Но я не читаю. Я наблюдаю. За ним. И за ней.

Лика стоит у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Она смотрит не на багровые скалы, а куда-то внутрь себя. На ней простое платье из мягкой серой ткани, ее темные волосы заплетены в одну толстую косу, лежащую на плече.

Она поправилась. Силы вернулись. Щеки порозовели. Но в ее глазах, когда она думает, что я не смотрю, иногда мелькает тень. Тоска по дому. По своему миру, где солнце жёлтое, а небо голубое. Я не могу дать ей это. Но я могу дать все остальное.

Кай воркует что-то неразборчивое. Смесь гортанных звуков ксайлонского и мягких земных слогов, которым учит его мать. Башня из кристаллов дрожит и с грохотом разваливается. Он не плачет. Он смеется. Звонко, беззаботно. Звук, от которого что-то теплое и большое распирает мне грудь.

Я откладываю панель в сторону.

— Неудача, — говорю я, и мой голос звучит непривычно мягко даже для моих ушей. — Конструкция была неустойчивой в основании.

Кай поворачивает ко мне голову. Его глаза… они с возрастом проявили мой цвет. Жидкое золото, но форму оставили ее, миндалевидную, умную. В них сейчас искрится озорство.

— Па! — выдает он четко. Его первое слово было: «Ма». Второе «Па». Для Императора, перед которым трепещут миры, эти два слога значат больше всех титулов. Он тянет ко мне руки. — Па-па! Дай!

«Дай» — это уже третье. Очень практичное.

— Что дать? — спрашиваю я, подходя и опускаясь перед ним на корточки. Для моих габаритов поза неудобная, но я ее не замечаю.

— Тот! — он тычет пальчиком в мою поясную сумку, где лежит гладкий черный камень — обсидиан, привезенный мной с последнего смотра границ. Не игрушка. Талисман.

— Это не игрушка, Кай, — говорю я, но рука уже сама тянется к сумке. — Это камень власти. Тяжелый.

Я вынимаю его и кладу ему на раскрытые ладошки. Он тут же ахает от тяжести, но не роняет. Его собственное сияние усиливается, окутывая камень, и он, к моему изумлению, поднимает его без видимого усилия.

— Видишь? — шепчет сзади меня Лика. Я не слышал, как она подошла. Она опускается рядом на колени, и от нее пахнет чем-то травяным и свежим. — Он учится. Учится быстрее, чем мы можем себе представить.

Она смотрит на сына не с тревогой, а с гордостью и легкой грустинкой. Она знает, что он не будет обычным ребенком. Он никогда не будет просто ее мальчиком. Он наследник. Символ. Надежда.

Кай, увлеченный камнем, теряет концентрацию. Камень падает ему на ногу. Он морщится, его нижняя губа подрагивает. Верный признак приближающейся бури. Но прежде чем он успевает разреветься, Лика протягивает руку и легонько щекочет его под мышкой.

— Ку-ку! — говорит она, и ее лицо озаряется такой беззаботной, солнечной улыбкой, что у меня перехватывает дыхание. Это ее дар. Умение находить свет даже здесь, среди багровых скал.

Кай заливается смехом, забыв про камень и боль. Он хватает мать за палец и тянет ее к себе.

— Ма-ма-ма! Игра!

Я смотрю на них. На мою жену, смеющуюся и целующую пухлые пальчики нашего сына. На моего наследника, чье существование еще недавно казалось невозможной мечтой. И чувствую что-то, от чего сжимается горло. Не слабость. Сила. Другая. Не та, что ломает врагов. Та, что строит миры.

Я поднимаюсь, беру Кая на руки. Он тут же вцепляется мне в волосы.

— Довольно игр, — говорю я, но в голосе нет команды. Есть игра. — Принц должен учиться. Пойдем, покажу тебе карту звездного неба.

— Звезды! — восторженно повторяет Кай, брыкая ножками.

Лика встает, поправляя платье. Она смотрит на меня, и в ее серых глазах я вижу отражение всего, что чувствую сам. Любовь. Изумление. Беспокойство. И бесконечную благодарность.

— Ты испортишь его, — говорит она, но глаза смеются.

— Его невозможно испортить, — отвечаю я, прижимая сына к себе. Он пристраивается головой у меня на плече, его дыхание теплое и ровное. — Он лучшее из нас обоих.

Я подхожу к голопанели, вызываю карту сектора. Синие, зеленые, красные огоньки систем. Кай тянет ручку к ближайшей звезде.

— Это? — спрашивает он.

— Это дом твоей мамы, — тихо говорю я. — Далеко.

Лика подходит и кладет руку мне на предплечье. Нежно. Это ее способ сказать «спасибо». За то, что помню. За то, что не боюсь говорить с сыном о ее доме.

— Однажды мы построим корабль, — говорит Кай с такой уверенностью, будто это так же просто, как сложить кристаллические блоки. — И полетим. К бабушке.

Его слова, такие простые и такие невозможные, повисают в воздухе. Лика замирает. Потом она прижимается ко мне, пряча лицо у моего плеча. Я чувствую, как она сдерживает слезы.

— Возможно, однажды, — говорю я, целуя макушку Кая. А потом еще тише, так, чтобы слышала только она. — Возможно.

Мы стоим так втроем перед мерцающей картой галактики. Наше маленькое, нерушимое царство. Мой самый ценный завоеванный мир.

Завтра меня ждут советы, отчеты, угрозы Куарона, нарастающее давление из-за медленного прогресса в лечении «Угасания». Но сейчас, в этом тихом багровом свете, со смехом сына в ушах и теплом жены у бока, я не Император. Я просто муж и отец. И это единственная власть, которой я не хочу никогда лишаться.