Землянка для Космического Императора

Глава 29

Лика

С тех пор, как я вышла в тот сад, прошло больше двух недель. Две недели, за которые мир сжался до размеров этой кровати, этой комнаты, его лица. Хорас не выпускает меня ни на шаг.

Его страх стал осязаемым, как стены наших покоев. Он превратился в молчаливую и напряженную тень, которая следует за каждым моим движением, ловит каждый мой вздох, каждый стон. Стоит мне лишь пошевелить бровью от приступа тошноты, как он уже здесь, с прохладной салфеткой, с чашей, и с тихим вопросом в глазах.

Он перестал даже делать вид, что правит империей. Империя теперь здесь, в этом хрупком, разбухающем с нечеловеческой скоростью теле.

Я стала чем-то вроде ходячего, точнее, лежачего медицинского феномена. Живот огромный, твердый, как скала. Он тянет меня вперед, к земле, к небытию. Каждое утро я просыпаюсь и не верю, что он может стать еще больше, но к вечеру это уже факт. Кожа натянута до боли, блестит, прочерченная сине-фиолетовыми прожилками, которых у земных женщин не бывает. Ребенок внутри не плод. Это отдельная вселенная, живущая по своим законам, и эти законы скорость и голод. Он требует все ресурсы, высасывая силы, вытягивая из меня жизнь капля за каплей.

Ученые, те самые, которым Хорас запретил говорить о прерывании, теперь молчаливо, с каменными лицами, фиксируют упадок. Их приборы показывают то, что я и так чувствую каждой клеткой.

Мои резервы на нуле. Органы работают на пределе, сердце бьется часто и слабо, кровь обеднена, кости теряют кальций с пугающей скоростью. Они вводят мне питательные растворы, стимуляторы, пытаются поддержать баланс, но это как пытаться залатать плотину, которую рвет изнутри напором океана.

Хорас видит это. Видит цифры на мониторах. Видит, как тускнеют мои глаза, как волосы остаются на подушке целыми прядями. Он ничего не говорит. Он просто сидит, сжимая мою руку в своей, и его молчание громче любого крика. Иногда ночью, когда он думает, что я сплю, я чувствую, как его тело напрягается от страха, как его губы прижимаются к моей ладони в немой, отчаянной мольбе.

Он разговаривает с ребенком. Говорит низким, бархатным голосом о Ксайлоне, о звездах, о долге и чести. Убеждает его не причинять мне боли. Умоляет. Потом замолкает и смотрит на меня, и в его синих глазах такая бездонная боль, что я отворачиваюсь, не в силах выдержать ее тяжесть.

Сегодня утром я проснулась от странного ощущения пустоты. Не физической, а внутренней. Как будто что-то щелкнуло, и тонкая нить, связывающая меня с миром, натянулась до предела и вот-вот лопнет. Я лежу и слушаю тиканье невидимых часов. Обратный отсчет.

Именно в этот момент все начинается.

Не схватки. Нет. Это что-то другое. Глухой, раздирающий внутренний удар где-то в самой глубине. Ощущение, будто огромная, невидимая рука сжимает мое нутро в кулак и с силой выворачивает его наизнанку. Воздух вырывается из легких не криком, а тихим, хриплым стоном, полным чистого, животного ужаса.

Хорас, дремавший в кресле у кровати, вздрагивает и вскакивает как подкошенный. Его сонное лицо мгновенно преображается маской леденящего ужаса.

— Лика⁈ Что случилось?

Я не могу ответить. Я не могу даже пошевелиться. Боль накрывает с головой, белая, ослепляющая, лишающая дара речи и мысли. Она не волнообразная, какими должны быть схватки. Она постоянная, давящая, растущая. Как будто внутри меня взрывается маленькая звезда, и ее гравитация разрывает ткани, кости, душу.

— НЕТ! — ревет Хорас, и его рев полон такого отчаяния, что, кажется, от него содрогнутся стены. Он хватает меня на руки, а я чувствую себя такой легкой, почти невесомой. Он мчится к двери, выкрикивая в коммуникатор приказы, которые больше похожи на вопли раненого зверя.

Меня несут по бешено мелькающим коридорам. Картины, огни, испуганные лица. Все сливается в болезненный калейдоскоп. Меня доставляют не в лабораторию. Мы врываемся в другое помещение. Стерильное, холодное, залитое ярким светом. Родильную. Они подготовили ее специально для меня. Тайком. Надеясь, но не веря.

Меня перекладывают на жесткий стол. Руки в стерильных перчатках хватают меня, пристегивают ремнями, тычут в вены иглами с поддерживающими растворами, с обезболивающим. Голоса, перекрывающие друг друга, полны паники, которую они пытаются задавить профессионализмом:

— Пульс слабый, нитевидный!

— Давление падает катастрофически!

— Кровотечение! Маточное, массивное! Ребенок… Боже великий, посмотрите на размеры! Он рвет ее изнутри!

— Императрица теряет сознание! Поддержите дыхание!

Я не теряю сознание. Оно слишком ценно, эти последние мгновения. Я вижу все сквозь сужающийся тоннель. Вижу, как Хорас, отброшенный к стене медиками, стоит как вкопанный. Его лицо белое, как стена, глаза две бездонные синие пропасти, полные немого крика. Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде все: вину, ужас, любовь, мольбу, проклятье судьбы. Он пытается прорваться ко мне, но его удерживают.

— Прости… — шепчут его губы, и я читаю это по движению, потому что звуков уже почти не слышно. — Моя вина… моя вина в твоей боли…

Боль достигает нового, невообразимого пика. Это уже не просто боль. Это ощущение расставания. Разъединения. Что-то рвется с корнем. Раздается пронзительный металлический крик монитора. Чей-то отчаянный голос.

— Останавливается сердце! Дефибриллятор!

— Нет времени! Ребенок жив! Его нужно извлечь СЕЙЧАС, иначе он задохнется! Разрез! Немедленно!

Сквозь туман я чувствую острый холод на коже живота. Потом глубокое, страшное давление, которое я почти не чувствую, потому что вся боль уже там, внутри, глубже любого скальпеля. И тишину. На долю секунды абсолютную, звенящую тишину.

А потом крик.

Звонкий, пронзительный, полный ярости и жизни. Крик нашего ребенка. Он звучит как победный гимн и похоронный марш одновременно.

Слезы катятся по моим вискам, смешиваясь с потом. Получилось. Он жив.

Хаос вокруг достигает апогея. Кто-то кричит что-то про «жизненные показатели», про «стабилизацию», про «ребенка к инкубатору». Но все это где-то далеко.

Мой взгляд находит Хораса. Его уже не держат. Он стоит посреди этого ада, и в его руках крошечный, завернутый в серебристую ткань сверток. Наш малыш. Он смотрит то на него, то на меня. На его лице выражение такой раздирающей душу агонии выбора, такой безумной, всепоглощающей любви и потери, что мне хочется закричать. Но я не могу.

Он делает шаг ко мне, осторожно, как по битому стеклу, и опускается на колени у стола. Одной рукой он держит ребенка, а другой берет мою холодную, бескровную ладонь.

— Лика…., — его голос срывается, губы дрожат. — Смотри… наш сын. Он… у него твои глаза. И… и мои отметины, — он прижимает мою руку к крошечной щечке. Кожа мягкая, горячая. Живая. — Он сильный. Как ты.

Я пытаюсь сжать пальцы, ощутить это тепло. Почти получается. Я пытаюсь улыбнуться. Хочу сказать ему, что он будет прекрасным отцом. Что все правильно. Что я не жалею ни о чем. Ни об этой боли, ни об этом страхе, ни об этой любви, что оказалась сильнее смерти.

Но силы покидают меня с каждой вытекающей каплей жизни. Холод, который подступал все эти недели, теперь заливает меня с головой, медленный, неумолимый, как прилив. Он заполняет сосуды, гасит огонь в мышцах, сковывает легкие.

Я чувствую, как последние искры сознания вспыхивают и гаснут, как далекие звезды. Как последняя связь с этим миром. Тепло его руки, прижатой к моей, и крошечное, быстрое дыхание нашего сына где-то рядом становится призрачным, почти неосязаемым.

Я чувствую, как жизнь уходит из моего тела. Тихим, безболезненным отливом. Унося с собой боль, страх, усталость. Оставляя только легкую, невесомую пустоту и последний образ… его синие, полные слез глаза, в которых навсегда останусь я.