7 дней до катастрофы

Глава 7 16.06.1941 утро понедельника. Часть 1

Утро понедельника вынужденно бодрствовавшего полночи и потому совершенно не выспавшегося командующего ЗОВО, для разнообразия, началось с приятного сюрприза. Вместо погибшего под обломками рухнувшего немецкого самолёта вездехода к подъезду его дома была подана не обычная подменная легковушка ГАЗ М-1, а схожий с утерянным командирский внедорожник, но выполненный уже в полностью закрытом кузове типа седан. Каких во всей стране насчитывалось что-то около 150 штук или чуть больше.

Новенький! Явно только-только прибывший с завода, если судить по отсутствующему износу зубастых внедорожных покрышек и общему виду машины, призывно блестевшей намытыми бортами под лучами восходящего Солнца.

Видимо, проявив изрядную инициативу, подсуетился лично зампотылу округа и, дабы угодить высокому начальству, обездолил кого-то из его подчинённых, оставив неизвестного бедолагу безлошадным на очередное неопределённое время. Скорее всего, кого-то из командования формируемой 13-й армии. Что самого Павлова, впрочем, полностью устраивало. Как говорится, ему было нужнее. Особенно, учитывая то, что в ближайшие дни он собирался немало поколесить по округе, посещая многочисленные войсковые части, аэродромы и склады, лететь до которых на самолёте было бы излишним.

Правда, прежде чем соваться во все эти места, сперва требовалось как можно скорее решить «семейный вопрос». Благо на дворе был ещё не 1944 год, когда процедуру бракоразводного процесса для граждан СССР солидно так затруднили, отчего тот стал возможным лишь через суд, а то и через прокуратуру. Но, к сожалению Дмитрия Григорьевича, и не начало 30-х годов, когда людей разводили по щелчку пальцев — в те времена любому из супругов достаточно было просто отправить в ЗАГС письмо с заявлением о расторжении брака, либо же лично принести то, чтобы получить желаемое в тот же день. Теперь же требовалась обязательная личная явка обоих супругов. А он являлся уж больно заметной фигурой в местном обществе, чтобы не привлечь к изменениям в своей личной жизни излишнее внимание. Что было очень плохо. Однако иного выхода ему банально не виделось.

Да и, положа руку на сердце, «обновлённый» Павлов признавал, что не испытывает вообще никаких чувств ни к женщине, ни к детям, что составляли семью человека, чьё место он отныне занимал. Для него они все являлись совершенно чужими людьми. Вроде как соседей по купе в дальней поездке. Так что связывать свою дальнейшую жизнь с ними Дмитрий Григорьевич уж точно не планировал. Но знать о том истинную правду покуда точно никому не следовало.

Полагал ли он от этого себя какой-то сволочью? Разве что самую малость. Такую малость, каковую лишь под микроскопом различишь. Ведь он действительно стал совершенно другим человеком, со своими желаниями, стремлениями, слабостями и много чем ещё. А потому всё старое, несомненно, со временем должно было исчезнуть из его жизни, как исчез тот, старый, генерал армии Павлов Дмитрий Григорьевич.

— На сколько нам назначено? — стоило им обоим разместиться на заднем диване автомобиля, поинтересовался у пока ещё своей супруги командующий округа.

— Там живая очередь, — тяжело вздохнув, ответила та, после чего отвернулась к окну, тем самым давая понять, что не желает продолжать разговор при чужих людях.

— В ЗАГС, — всё правильно поняв, коротко бросил Павлов водителю, после чего точно так же уставился в окно уже со своей стороны. Понятное дело, что у того же адъютанта, как всегда прибывшего за ним с утра, обязаны были появиться вопросы определённого толка. Вот только сам Дмитрий Григорьевич не имел никакого желания кому-либо что-либо объяснять.

На удивление, их развели практически мгновенно. Памятуя о том, сколько у него уходило времени на подобную процедуру в его прошлой жизни, обрётший новую молодость бывший пенсионер оказался приятно удивлён. Пусть перед ними в очереди уже стояли две пары на заключение брака, на всё про всё ушло каких-то 10 минут. Зашли, быстро подписали стандартный бланк и ушли. Никаких тебе церемоний, никаких тебе расшаркиваний или же забитых гостями брачующихся залов госучреждения.

Единственное, уже после того, как поставил свою подпись, ему пришлось слегка поугрожать регистратору, упомянув вскользь, что он не поймёт и не оценит, если по городу пойдут порочащие его или Александру Фёдоровну слухи. Чего, как он надеялся, должно было хватить на пять-шесть дней относительного спокойствия хотя бы в этом плане. А после лично ему уже стало бы всё равно. Война, что называется, могла списать если не всё, то многое.

Теперь же наступала пора наведаться на стратегические предприятия Минска и его ближайших окрестностей, которые виделось возможным очень быстро мобилизовать под военные нужды, либо же требовалось вот прямо сейчас начинать готовить их к очень скорой эвакуации.

И вот тут ему предстояло ступить на очень тонкий лёд. Ведь без самого активного содействия местных политических бонз из ЦК КП(б)Б[1] хоть что-то поделать в данной сфере не представлялось возможным. А обращаться к ним — означало раскрыться раньше времени. Отчего Дмитрий Григорьевич и был вынужден потратить половину ночи на составление «Плана!». Именно так! С большой буквы «П»!

Закончив же где-то в четвёртом часу утра с проведением параллелей между известными ему фактами и определёнными личностями, он даже сам немало удивился тому, как чётко всё выстраивается в логические цепочки множественных взаимосвязей. Тут даже не было нужды натягивать сову на глобус! Имеющиеся факты буквально кричали о том, что кто-то очень хитрый и сильно прозорливый решил сыграть в рисковую игру по собственному возвышению, поставив на кон безопасность всей страны и жизни миллионов советских граждан.

Вот с этой-то бумажкой он, предварительно доставив уже бывшую супругу домой, и отправился в цитадель бюрократии — то есть в Дом правительства. Где и прошёл беспрепятственно по всем этажам вплоть до приёмной первого секретаря ЦК КП(б)Б.

— У себя? — если при возникновении необходимости Павлов мог разливаться соловьём и растекаться мыслью по древу, то в обычной жизни предпочитал общаться короткими рубленными фразами, нередко сдобренными крепким словцом. Но здесь и сейчас ругаться причин не было, и потому он ограничился лишь двумя словами, впрочем, позабыв даже поздороваться. Во всяком случае, новый Павлов старался вести себя, как старый Павлов.

— У себя, товарищ генерал армии, — мигом отозвался помощник или как бы сказали в будущем секретарь-референт, строго «стороживший» двери начальственного кабинета от вхождения в них лишних лиц. — Только у Пантелеймона Кондратьевича совещание.

— Сообщите ему обо мне. Скажите, что у командующего военным округом очень срочное дело, — выделил он интонацией чуть ли не каждое слово, отчего его собеседник более не стал ничего говорить и, лишь понятливо кивнув, поспешил связаться по внутреннему телефону с требуемой персоной.

— Товарищ генерал армии Павлов прибыл, — как только с той стороны взяли трубку, мигом отрапортовал помощник, видимо, отвечая на вопрос, что там такого срочного произошло. — Утверждает, что по очень срочному делу.

— Неотложному, — тут же добавил от себя оный командующий.

— По неотложному делу, — мигом передал требуемое уточнение висящий на телефоне «страж врат». После чего выслушал ответ, положил трубку и повернул голову к двери, тем самым давая посетителю понять, что те вот-вот откроются.

— Здравствуй, Пантелеймон Кондратьевич. Извини, что отрываю от дел, — стоило только искомому человеку появиться в проходе, как Павлов тут же шагнул к нему и протянул руку для рукопожатия. Знали они друг друга уже не первый год. Можно сказать, вместе выстраивали политическую повестку БССР в масштабах всего Союза. И потому давно уже перешли в своём общении на «ты».

— Здравствуй, Дмитрий Григорьевич. Что за спешка такая вдруг образовалась? У меня, знаешь ли, совещание. И по отнюдь не праздному вопросу, — выражая своё лёгкое «фи», первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии всё же крепко пожал генеральскую руку.

Кому другому этот человек, несомненно, ответил бы непременным отказом во встрече. Всё же не мальчик на побегушках, не смотря на молодость лет, а уже как 3 года фактический руководитель целой республики! Величина!

А находящийся на столь высокой должности человек, весьма быстро привыкал к тому, что это под него обязаны были все подстраиваться. И никак иначе!

Но… когда о встрече начинает испрашивать главный армейский начальник БССР. Более того! Когда он просит о срочной встрече! Ничего хорошего это нести за собой не могло априори. А о всевозможных проблемах и угрозах следовало узнавать как можно раньше. Что, впрочем, вовсе не означало отсутствие необходимости выразить своё определённое недовольство, дабы за привычку не взяли дёргать его подобным образом.

— Верю, Пантелеймон Кондратьевич. Сам такой! Весь в делах и заботах! Присесть некогда! — ничуть не преувеличивал командующий ЗОВО. — Тем не менее, вопрос не терпит отлагательств. А потому вот, — достав из своего командирского планшета сложенный вчетверо лист, он передал тот собеседнику.

— Подписка о неразглашении? — кинув быстрый взгляд на предлагаемый ему к визированию документ, тут же удивлённо и максимально тихим голосом уточнил Пономаренко.

— Да, — вновь проявил сестру таланта Павлов. После чего добавил, желая чуть надавить на главу БССР, — Так надо!

— Ну, смотри, Дмитрий Григорьевич. Надеюсь, ты тут не шуткуешь со мной. А то ведь я подобных шуток могу и не оценить, — достав из кармана пиджака перьевую ручку, первый секретарь ЦК КП(б)Б хоть и расписался, где положено, не забыл при этом отметить, что ожидает получить в ответ какую-нибудь действительно важную информацию.

— Верю, — оценив беглым взглядом подпись, Павлов, попросив на время перо, внёс своей рукой дату и время, после чего сложил документ вчетверо и убрал обратно в свой планшет. — А теперь пойдём-ка, похвастаюсь перед тобой своей новой машиной. — Не желая говорить ничего лишнего в здании, которое априори должно прослушиваться своими же спецслужбами, он постарался утянуть собеседника на улицу.

— Новую? — слегка удивился Пономаренко, впрочем, тут же поняв, что главным в этом приглашении было удаление от чужих ушей. Чай недалёкие и доверчивые люди в 32 года главами республик не становятся. — А с прежней что случилось?

— На неё вчера немецкий самолёт упал. Что не сгорело, то расплющило, — скривился своей физией генерал армии и легонечко потёр правую лопатку, где слегка зудел один из полученных намедни ожогов.

— Слышал об аварии на аэродроме, — тут же кивнул Пономаренко, давая понять, что держит руку на пульсе событий в его вотчине. — Но мне докладывали, что ты не сильно пострадал. Я потому и не стал тебя вчера телефонным звонком беспокоить.

— Так… где я, а где машина, — лишь хмыкнул в ответ командующий ЗОВО. — Наверное, рекорд мира по бегу на короткие дистанции вчера поставил, когда улепётывал от падающей с неба смерти. Про машину в тот момент никто и не вспомнил. Все в один миг порскнули кто куда. Теперь вот новый вездеход выделили. Конфетка натуральная!

— Ну, пойдём, посмотрим, что там тебе за конфетку выдали. Прямо заинтриговал, — зеркально визитёру хмыкнул глава Белоруссии, после чего проследовал к лифту. Пусть день только начинался, это лето выдалось очень знойным, и постепенно приближающаяся полуденная жара уже потихоньку начинала давать о себе знать, а потому напрягаться лишний раз, спускаясь по лестнице, не имелось никакого желания.

— Саша, погуляй с водителем немного, а мы тут пошушукаемся пока, — стоило только им обоим подойти к внедорожному ГАЗ-ику, как Павлов тут же поспешил спровадить всех лишних.

Дождавшись же, когда всё понимающий адъютант увлечёт вслед за собой «оператора баранки», он открыл пассажирскую дверь и жестом предложил Пономаренко забраться на пассажирское сиденье, после чего и сам юркнул внутрь салона. Хотя юркнул, учитывая его излишне упитанное телосложение, было не тем словом. Скорее уж вскарабкался благодаря имеющейся подножке. Больно уж сильно он раскабанел за последние 3 года, так что даже в люке танка теперь можно было застрять.

— Что же, признавайся Дмитрий Григорьевич, о чём таком решил посекретничать, — устроившись поудобнее на своём месте, первый секретарь вопросительно воззрился на краскома. — Только давай побыстрей. Дел действительно невпроворот.

— Война. Через шесть дней. В ночь с 21 на 22 немцы нанесут по нам массированный авиационный и артиллерийский удар, после чего начнут наступление по всей западной границе от Балтики и до Чёрного моря, — как и попросил собеседник, не став тонко исподволь подводить к этой новости, в лоб выдал правду-матку Павлов. — И, как я полагаю, тебе об этом до сих пор не сообщили из Москвы.

— Ты первый, кто мне об этом рассказал, — мигом подобравшись, вперился в него пронзительным взглядом глава БССР.

Слухи-то, понятное дело, муссировались давно, что среди обывателей, что в высших эмпириях. Однако до последнего момента никто не мог дать чёткую информацию, поскольку и давать-то было нечего. Это лишь пришелец из будущего знал точную дату, которую лишь 10 июня окончательно утвердили в Берлине.

Точнее даже не так. Дату-то начала наступления утвердили в Генеральном штабе сухопутных войск Третьего рейха. Но всё приведение плана в действие было завязано на получение в войсках кодового слова, после произнесения которого ящик Пандоры раскрывался бы во всю ширь. А вот это конкретное слово, должное стать этаким спусковым крючком для приведения плана «Барбаросса» в действие именно в ночь на 22 июня, должно будет уйти в войска лишь 21 июня. Так что там тоже тянули до последнего.

— Вот и мне об этом никто не спешит сообщать по официальным каналам, — вернул обратно очень уж красноречивый взгляд командующий округом. — Понимаешь, к чему я клоню?

— Мерецков информацией поделился? — тут же сложив 2 и 2, выдал своё предположение Пономаренко. Что-что, а факт появления в Белоруссии армейского проверяющего такого высокого полёта, как один из заместителей наркома обороны, он пропустить никак не мог.

— Да. Негласно, — не стал оспаривать или как-либо отрицать озвученную догадку Павлов. — И со своей стороны он будет всячески отрицать сей факт, поскольку официальная позиция Кремля состоит в том, что ни о какой войне не может быть и речи, — тут же подстелил себе соломки генерал, поскольку ничего такого со стороны Кирилла Афанасьевича, конечно же, не слышал. И тот действительно стал бы отрицать факт подобной беседы, поинтересуйся у него кто об этом. — А помимо него мне из Москвы на днях прислали предписания по передислокации ряда дивизий поближе к границе. Вот только их переход на новые места займёт от двух недель и больше. К 22 июня им при всём желании не поспеть. Причём нашим соседям из Прибалтийского особого военного округа такие предписания пришли, судя по всему, ещё 8 июня.

— Но… Почему? — нахмурившись и прикинув что-то в уме, с не наигранным недоумением поинтересовался у своего собеседника Пантелеймон Кондратьевич. — Почему не предупреждают?

— Ты знаешь, я вот тоже всю ночь задавался этим вопросом. Прикидывал, что к чему. Размышлял. Ведь война меняет вообще всё! Война сейчас — это самая настоящая катастрофа! Для Белоруссии уж точно! И вот к чему я пришёл в своих измышлениях, — с этими словами генерал армии вытащил из планшетки очередной сложенный вчетверо лист. — Тут, уж не обессудь, всё расписано несколько сумбурно. Сам понимаешь, чай не на официальный доклад к тебе собирался. К тому же голова гудела после вчерашних злоключений на аэродроме, да от бессонной ночи тоже, — передал он своё «творчество» первому секретарю. — Ты ознакомься. А если где-нибудь что-нибудь не поймёшь, я тебе дам свои пояснения.

— Ты это серьёзно, что ли? — выражение — «глаза по пять копеек» уж точно не подходило под описание выражения лица главы БССР, поскольку глаза его стали размером аж с блюдца, стоило ему только вникнуть во все стрелочки и пояснительные надписи, нанесённые на представленном его вниманию листе.

Чем можно было одновременно напугать до мокрых штанишек и привязать к себе такого человека, как первый секретарь ЦК КП(б)Б? Да так, чтобы он самым первым не ринулся в тот же миг сдавать «доброжелателя» чекистам. Естественно, реальной угрозой его личному положению и даже жизни! Вот Дмитрий Григорьевич и принялся переплетать реальные факты со своими домыслами, чтобы получить пугающую для того картину.

Суть же отражённых на бумаге его измышлений сводилась к тому, что борющиеся за власть в стране группировки, сговорившись, решили избавиться от очередного претендента, вылезшего из ниоткуда — то есть от Пономаренко, чья звезда на небосклоне неожиданно для всех зажглась лишь 3 года назад, когда на него решили сделать свою ставку Маленков[2] и Андреев[3] в пику появившемуся на горизонте Берии, активно продвигаемому Кагановичем по всем партийным линиям Хрущёву, ведомому по извилистым коридорам власти самим Сталиным через посредничество Жданова нынешнего первого секретаря Московского обкома и горкома — Александра Сергеевича Щербакова, а также вновь поднимающей голову «военной группировки» — не такой, каковая выстраивалась при Тухачевском, но тоже жаждущей своей доли реальной власти. И каждая из них по-своему гадила всем прочим. А ему — Пономаренко, вообще все вместе.

Как нельзя кстати к этой теории вышло присовокупить такой фактор, как одновременное начало реконструкции ¾ военных аэродромов округа, на большей части которых работы производились силами строительных батальонов НКВД.

Да, отнюдь не на всех — хватало и тех площадок, где трудились исключительно военные стройбаты, но на многих!

К работам этим приступили, где в апреле, где в мае, а где и вовсе в июне даже вопреки многочисленным рапортам об угрозе безопасности такого шага, поданным, как самим Павловым, так и начальником Генерального штаба — Жуковым, сильно опасавшимся сосредотачивать всю авиацию округа на полусотни оставшихся нетронутыми лётных полях.

Это, понятное дело, Павлов выдал за подножку со стороны Берии, который в числе первых в стране получал всю разведывательную информацию и мог использовать ту максимально в свою пользу.

И то, что народный комиссар путей сообщения СССР Лазарь Моисеевич Каганович, продвигавший повсеместно Хрущёва, подложил БССР огромную свинью с разнокалейными железными дорогами, тоже шло в копилочку данной теории. Ведь именно огромные проблемы с железными дорогами не позволяли организовать своевременную эвакуацию того вооружения, что стало «недвижимым», не говоря уже о прочем ценном имуществе и конечно же людях. Но отвечал-то в реальности за всё это руководитель Белоруссии, которому подчинялись начальники управлений местных железных дорог.

Не забыл Павлов присовокупить и проблемы округа по артиллерийской части. Тем более что половину из них можно было смело сваливать на неделю как арестованного начальника Главного управления ПВО наркомата обороны СССР — Григория Михайловича Штерна. Того самого, который подписывал приказ о запрете всякого противодействия со стороны частей ПВО немецким самолётам. Причём человек уже неделю как был обвинён во всех тяжких грехах, а вот его подобные приказы, как о том ведал «обновлённый» Павлов, будут отменены лишь утром 22 июня, когда кто-то в управлении, наконец, очухается. А до того имелось немало случаев, когда зенитчики просто напросто наблюдали за тем, как низколетящие немецкие самолёты разносили бомбами в пух и прах объекты их охраны, не предпринимая при этом ровным счётом ничего.

Именно Штерн в конечном итоге отвечал за вооружение частей ПВО всем потребным. И только-только начавшие поступать в округ новейшие зенитные 85-мм пушки были, конечно, хороши. Вот только снарядов к ним имелось с гулькин нос. Где 1 боекомплект на батарею, а где и половина. Чего в лучшем случае могло хватить на отражение 3–4 налётов — то есть на 1 день боёв, после чего отличная пушка превращалась в «тыкву».

Вдобавок, на каждый полк ПВО округа имелось лишь по 1 человеку, умевшему пользоваться новейшими станциями управления их стрельбой — ПУАЗО-3. А в отдельных зенитных артиллерийских дивизионах использовать её не умел вообще никто. Что в условиях грядущего начала войны при желании можно было охарактеризовать очень умелой и хорошо спланированной диверсией, вовсе не бросающей тень на её исполнителей. Ведь пойди, попробуй доказать, что новейшее вооружение передавалось вместо изымаемого из частей более старого именно что со злым умыслом — снизить до нуля боеспособность того или иного подразделения, подсунув ему то, чем ни бойцы, ни командиры пользоваться банально не умеют.

Кстати, примерно то же самое творилось и в обычной артиллерии. Артиллерийские полки округа во всё большем количестве получали новейшие гаубицы и пушки-гаубицы, обращаться с которыми там попросту не умели, поскольку не проходили должного переобучения. Да и свыше половины артполков округа оказались сосредоточены на полигонах, для чего некоторые их них пришлось утаскивать аж за полторы сотни километров от расположения частей или даже дальше, одновременно оставляя дивизии без прикрытия «тяжёлыми кувалдами». Причём приказ об этом, подписанный Жуковым с Тимошенко, был получен Павловым из Москвы ещё в мае месяце.

Имело ли это всё хоть какое-то отношение к реальной подрывной деятельности направленной против него или Пономаренко, или же кого ещё — Павлов не знал. Но как теория заговора всё им расписанное выглядело правдиво. Недоказуемо по большей части! Это да! Но, чёрт возьми, правдиво! И в этой надуманной им правде, основанной, тем не менее, на реальных фактах, он постарался убедить своего высокопоставленного собеседника.

— А у меня других логичных объяснений для тебя более нет. Да и для себя тоже. Тут выходит либо так, — кивнул Павлов подбородком в сторону своего художества, — либо необходимо признавать, что у нас на самом верху в половине наркоматов и управлений, а также в Генеральном штабе сидят одни германские шпионы. Про то, отчего тебя не предупреждают из Кремля, я даже подумать боюсь. Ты сам-то в последнее время не давал ли повода усомниться в твоей верности делу Ленина-Сталина? Не могли ли тебя списать со счетов за что-нибудь этакое?

— Ты… думай, Дмитрий Григорьевич, что говоришь! Более верного человека днём с огнём не сыскать! — откровенно взбеленился Пономаренко, пытаясь скрыть за показной яростью внутренний страх и ужас, что это может быть правдой, что его действительно списали. — Так что давай, прежде чем начать разбрасываться громкими словами, вместе обсудим твои измышления. Вот насколько наперед, по твоему мнению, запланировали указанные лица то, что запланировали? — даже находясь наедине с командующим округа, попавшим в схожее с ним положение, он опасался произносить вслух то, что было написано рукой его же нынешнего собеседника.

— Полагаю, что ещё лет пятнадцать товарищ Сталин от дел не отойдёт. А после уже возраст начнёт сказываться. Сам понимаешь, что все мы не вечны. — Да, он прекрасно помнил, что Сталин умрёт в 1953 году, но предпочёл назвать чуть больший срок, который смотрелся бы относительно реальным.

— И по твоему мнению выходит, что они уже сейчас готовятся к продвижению на место Иосифа Виссарионовича своих кандидатов? — акцентировав внимание на обведённых несколькими неровными кругами фамилиях — Хрущёв, Берия, Щербаков, уточнил руководитель БССР, получивший своё назначение, между прочим, напрямую из рук Сталина.

— Не просто к продвижению своих кандидатов или же самих себя, но и к одновременному очернению всех прочих! В том числе тебя, Пантелеймон Кондратьевич. Ты же хоть и молод годами, что в перспективе даже очень хорошо, но жизнью умудрённый. Сам должен понимать, с кого именно спросят за потерю Белоруссии, после того как я застрелюсь. А это жирный-жирный крест на всей твоей будущей карьере. Если вообще к стенке не поставят, то ушлют куда-нибудь на Камчатку парторгом в самый дальний посёлок каких-нибудь охотников-заготовителей или кто там ещё живёт.

[1] ЦК КП(б)Б — Центральный Комитет Коммунистической партии (большевиков) Беларуси.

[2] Маленков Георгий Максимилианович — с 1924 года сотрудник Организационного отдела ЦК ВКП(б), в 1930-х годах заместитель и заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), с 1939 года член ЦК ВКП(б), начальник Управления кадров ЦК и секретарь ЦК.

[3] Андрей Андреевич Андреев — член партии большевиков с 1914 года, ЦК (1920–1921, 1922–1961); член Политбюро ЦК ВКП(б) (1932–1952; кандидат 1926–1930), член Оргбюро ЦК ВКП(б) (1922–1928, 1939–1946). Нарком путей сообщения СССР (1931–1935). Секретарь ЦК ВКП(б) (1924–1925, 1935–1946). Член ЦИК СССР 1–7 созывов. Депутат Верховного Совета СССР 1–5 созывов (1937–1962).