7 дней до катастрофы

Глава 8 16.06.1941 утро понедельника. Часть 2

— А ты что же, Дмитрий Григорьевич, уже готовишься стреляться? — недобро так блеснул глазами в его сторону первый секретарь ЦК КП(б)Б. Что-что, а отвечать за чужие провалы да грешки или же оказаться назначенным козлом отпущения из-за интриг во властных структурах — на что ему прямо указывал собеседник в своих «каракулях», он совершенно точно не желал.

— Готовлюсь, — надеясь, что не переигрывает, тяжёло вздохнул отвернувшийся к окну Павлов. — Ты этого не можешь знать, но ещё весной мы в Генеральном штабе проводили несколько стратегических игр. А вчера я провёл схожую игру со своими штабными командирами. И во всех случаях мы гарантированно теряли Минск уже в первые 2 недели войны. По факту же я, командующий округом, говорю тебе здесь и сейчас, что немцы выйдут к Минску дней за 5–6 с начала боевых действий.

— Это ты сейчас серьёзно? — аж опешил от услышанных слов глава республики.

— Серьёзней некуда, — угрюмо кивнул ему генерал армии, которому требовалось максимально возможно запугать своего нынешнего собеседника, чтобы добиться от того необходимого уровня сотрудничества. Причём сотрудничества, что в самом ближайшем будущем, что в дальнейшем. Ведь, чем чёрт не шутит, может у него и могло бы выйти показать себя большим молодцом и остаться на коне, став в итоге одним из главных строителей победы Советского Союза. А там, поддерживая во всём друг друга, им вышло бы пролезть куда повыше нынешних должностей. И уж тогда бы он постарался приложить немалые усилия для недопущения или же исправления многих ошибок руководства СССР. — Мало того, что я до сих пор повязан по рукам и ногам всевозможными запрещающими приказами, отчего немецкие разведывательные самолёты ежедневно ходят у нас по головам, мне германскую армию банально нечем останавливать!

— Как это нечем? А куда делись тысячи танков, самолётов, артиллерийских орудий? — вновь выпучил полные удивления глаза Пономаренко. — На что страна работала все эти годы?

— Никуда не делись, — пожал плечами Павлов. — Стоят себе в парках, на аэродромах и складах борт к борту, крыло к крылу. Бомби — не хочу. Что немцы, несомненно, и собираются делать, — как-то даже равнодушно отметил он.

— Так не подставляй технику под удар, коли тебя предупредили! — не сдержавшись, слегка повысил голос на своего собеседника первый секретарь.

— А мне её, эту самую технику, некуда вывозить. Некому вывозить. И не на чем вывозить. Потому я и явился к тебе за помощью, Пантелеймон Кондратьевич. Мне нужны помещения под эвакуируемое имущество и железнодорожные мощности. Все! Все, что только имеются!

— Не понял, — откровенно удивился глава республики. После чего начал заметно заводиться — А зачем тебе её куда-то вывозить? Её для чего производили? Чтобы она воевала! Вот и воюй на ней! Глядишь, и не подойдёт немец к Минску, если оружием воевать, а не возить его туда-сюда без дела!

— Ох, Пантелеймон Кондратьевич, вот ты явно меньше меня знаешь о положении дел с нашей военной техникой, и потому, небось, куда крепче спишь по ночам. Мне же завтра должны будут доложить о реалиях, творящихся в нашей авиации. А про артиллерию с танками я и так, если не всё, то многое прекрасно знаю. — Тут очень сильно пришлись к месту даже очень примерные познания из будущего, поскольку ныне подобная информация хоть и имелась где-то в документах, но объединить её в один общий доклад пока никто не сподобился. Да и как тут сделаешь его, если каждый день всё новые и новые танки выходили из строя, либо же прибывали с капитального ремонта, а то и вовсе с заводов-изготовителей.

— Так ты меня просвети. Чтобы я, значит, понимание имел о твоих проблемах, — шумно выдохнув для успокоения, потребовал деталей Пономаренко.

— Ну, смотри. У меня под рукой сейчас где-то 2900 танков всех типов. Из них чуть более 700 штук требуют капитального или среднего ремонта, который мы не способны произвести своими силами. Сам ведь знаешь, как обстоят в республике дела с танкоремонтными заводами.

— Знаю, — недовольно буркнул в ответ тот.

Тут было с чего выражать недовольство, поскольку оба танкоремонтных завода — один в Барановичах, развёртываемый на базе бывшего польского огромного паровозоремонтного депо, а второй в Витебске, выстраиваемый вообще с нуля, но явно ориентированный на солидную помощь со стороны «Витебского станкостроительного завода», планировали запустить в эксплуатацию не ранее ноября-декабря 1942 года. Что также можно было считать очередной неувязкой в рассуждениях адептов теории подготовки СССР к нападению на Германию уже в 1941 году. Ведь начинать войну, не имея ремонтных мощностей для боевой техники, точнее говоря, имея их за 1500 с лишним километров от предполагаемой линии фронта, означало заранее обрекать себя на поражение.

Кто-то при этом мог бы возразить, что в дивизиях и корпусах имелись свои ремонтно-восстановительные батальоны, как имелись в ЗОВО и автобронетанковые мастерские с рембазами. Но, опять же, возникало большое «Но!». Возможности их всех были сильно ограничены и слабым техническим вооружением, и катастрофической нехваткой квалифицированного личного состава, и малыми запасами сменных агрегатов, если таковые вообще имелись в закромах.

Так из 14 рембаз и крупных мастерских округа лишь одна могла осуществлять средний ремонт танков типа Т-26 и БТ. Примерно полутора десятков машин в месяц. Что при наличии свыше 700 гусеничных боевых машин, уже сейчас требующих среднего или капитального ремонта, было курам на смех.

Все же прочие ремонтные подразделения могли заниматься приведением в работоспособное состояние только автомобильной техники и тракторов. Опять же, лишь при наличии запасных частей, с поставками которых в армию творился сущий мрак. По некоторым видам техники потребность военных в запчастях покрывалась только на 50 % от запрошенного списка, а по иным вовсе на жалкие 3–5 %. И далеко не всегда присылали то, что требовалось. Всё же даже 10 новых рессор никак не могли заменить собой 1 карбюратор, без которого автомобиль из полезного в хозяйстве инструмента превращался в неподвижный кусок металлолома.

Про восстановление же вышедших из строя танковых двигателей или иных конструктивно сложных агрегатов подобных боевых машин, нечего было и мечтать. И лишь «Гомельский авторемонтный завод», опираясь на соседний крупный машиностроительный завод «Пролетарий», помимо колёсной техники, также мог восстанавливать двигатели с КПП плавающих танков, танкеток да лёгких артиллерийских тягачей. Но и его мощности не превышали 2500 единиц отремонтированной техники в год.

И на этом всё!

— Стало быть, понимаешь, что этих самых 700 танков у меня всё равно, что нет. Как нет ещё примерно третьей части числящихся во 2-й категории годности танков типа БТ всех модификаций, к которым во всём округе полностью отсутствуют вообще какие-либо запчасти для ходовой. Так что мы даже их текущий ремонт силами дивизий провести не можем, хотя обязаны это делать играючи. А это ещё около 220 небоеспособных танков. Из почти же 1400 танков Т-26 и машин на его базе, лишь две трети являются пушечными и представляют собой хоть какую-то реальную силу. Из них почти 40 %, да-да, опять же требуют текущего ремонта и, случись что, будут брошены экипажами прямо в парках войсковых частей. Вот и выходит, что по бумагам у меня почти 3000 танков, а по факту всего около 1000 действительно боеспособных БТ и Т-26, с полсотни Т-28, да под 350 машин новейших моделей, — поступление ещё почти 50 танков Т-34 и КВ ожидались на этой неделе, потому их Павлов в своих расчётах пока не учитывал. Всё равно на них у него не имелось подготовленных экипажей, так что и вести машины в бой было просто некому. А всякую пулемётную мелочь с картонной бронёй за танки и вовсе не считал.

— И как же ты такое допустил! — в лучших традиция советской партноменклатуры и не только её, первый секретарь ЦК КП(б)Б постарался тут же откреститься от этой проблемы. Не будь дураком, он уже сейчас просчитывал параллельно несколько сценариев развития событий, выискивая тот, в котором лично ему прилетало бы как можно меньше тумаков.

— А это не только у меня в войсках такое положение сложилось. Я ещё в свою бытность начальником Автобронетанкового управления РККА постоянно лаялся с производственниками из-за хронических недопоставок запчастей. А до меня ругался с ними мой предшественник, и теперь ругается мой сменщик. Годы идут, но ситуация вообще не меняется! Знал бы ты, сколько раз мы поднимали этот вопрос перед самим товарищем Сталиным. Но воз и ныне там. Потому я и говорю сейчас о вывозе танков. Пусть мы не сможем использовать их в боях, но они хотя бы не достанутся противнику в качестве трофеев. Да и отремонтировать в том же Харькове или Ленинграде их всех вполне себе смогут на местных заводах. Так что, считай, что это спасение стратегического сырья. Ну и по тракторам у нас примерно схожая картина вырисовывается. Из того куцего парка что имеется, — насколько помнил Павлов, насыщенность подобной техникой составляла в среднем 30 % от потребностей всех частей округа, — до половины — что-то около 3000 штук, выведены из строя и не могут быть восстановлены своими силами. И потому требуют немедленной эвакуации, как и примерно ещё 12000 автомобилей всех типов.

— Сколько? — аж задохнулся от услышанной последней цифры глава Белоруссии.

— Около 3 тысяч тракторов и 12 тысяч автомобилей, — не поленился повторить генерал армии, опять же зная памятью из будущего, что почти треть всей колёсной техники ЗОВО на 22 июня 1941 года не имела хода и была оставлена прямо на местах стоянок. Встречал он на просторах интернета такие вот нелицеприятные данные. Немцы потом даже построили во Франции отдельный завод по капитальному ремонту агрегатов к ЗИС-5, столь много этих машин попало к ним в руки в первые же недели войны. — И это учитывая то, что автотранспортом войска в среднем обеспечены на треть своей реальной потребности. Иные же дивизии даже десятой части положенных им грузовиков не имеют. Сам же знаешь, что остальную автотранспортную технику в случае начала войны мы должны были получать из народного хозяйства по мобилизационному плану. Только вот объявят о её начале, когда для нас с тобой уже станет поздно что-либо предпринимать для исправления грядущей катастрофы. Потому именно нам с тобой необходимо как-то исхитриться, чтобы и технику с людьми спасти, и не вызвать у товарищей неприятные вопросы, что сейчас, что в будущем.

— И как ты себе это представляешь? Тут ведь одной только твоей техники выходит на 360 составов! — быстро прикинув в уме, выдал в который уже раз округливший глаза Пономаренко. — Где я тебе столько паровозов и железнодорожных вагонов найду! Да даже если найду! Ни одна железная дорога не сможет пропускать через себя по 60 составов в сутки! Это же всего 24 минуты временного интервала между поездами должно быть! А у нас самый лучший показатель — 30 минут! И это у очень опытных паровозных команд от и до знающих свой участок маршрута!

— На самом деле и паровозов, и вагонов потребуется много больше. Нам ведь ещё вывозить всю ту тяжёлую артиллерию, для которой не хватает средств тяги. Снаряды к ней. Между прочим, безумно дефицитные! Я уже не говорю про десятки крупных и не очень крупных складов. А это по приблизительным подсчётам ещё порядка 10 тысяч вагонов и 3–4 тысяч цистерн только самого-самого ценного имущества. Плюс материальная часть тех предприятий, которые ты сочтёшь необходимым эвакуировать в обязательном порядке.

— Знаешь что, Дмитрий Григорьевич! А может ты всё же постараешься выполнить свой долг и удержать врага на линии границы? А? — с заметно прорезавшимися просительными нотками, поинтересовался у генерала армии первый секретарь. Всё же, будучи ранее командиром железнодорожного батальона РККА, он прекрасно понимал, о чём идет речь, и что им будет никак не справиться с такой сложнейшей задачей в столь сжатые сроки. А потому огромные потери были неизбежны. И вместе с ними были неизбежны тяжелейшие обвинения, в том числе выдвинутые в его адрес.

— И хотел бы удержать. Но это просто нереально, — удручённо покачал головой командующий округом. — У меня чуть более 430 тысяч бойцов, которых можно поставить в оборону. Да и те размазаны тонким слоем по всему округу. А у немцев под 1,5 миллиона в двух ударных кулаках! По танкам у нас, считай, выходит паритет, если верить данным разведки. Но в авиации все козыри у них! У меня ведь до сих пор все лётчики и зенитчики повязаны по рукам и ногам приказами из Москвы, запрещающими открывать огонь на поражение! И если даже мне из Генерального штаба ничего не сообщили о грядущем конфликте и не отменили эти свои запретительные приказы, то, что уж говорить о командирах авиаполков и зенитных батарей! Так что давать немцам бой по линии приграничных укреплений — это впустую потерять вверенные мне войска. Вражеские пехотные части мигом свяжут боем все мои дивизии 1-го эшелона, а танками и мотопехотой немцы совершат обходные фланговые манёвры, после чего окружат со всех сторон основные силы округа и разобьют их в пух и прах. Это я тебе говорю, как командующий этим самым округом!

— Но что-то же ты можешь сделать, помимо того, чтобы просто отступать!

— Сейчас моя единственная возможность сохранить хоть что-то и не позволить обвалить фронт, когда всё начнётся — это поступать, как русская армия во времена нашествия Наполеона. — Сам Павлов успел в своё время получить гимназическое образование, отчего не только неплохо владел немецким языком и немного латынью с греческим, но также был неплохо подкован в истории. Потому тот, кто теперь являлся Павловым, не опасался «блистать» подобными познаниями. Чай не от сохи пришёл, хоть и считался выходцем из крестьянского сословия. — Буду постепенно утягивать противника за собой вглубь территории, давая ему время от времени сражения на удобных для меня позициях. Так что нам не надо эвакуировать разом все склады западнее линии 2-го эшелона обороны. Нужно начать с тех, что наиболее приближены к границе, а после постепенно продвигаться на восток. Но начинать надо уже сегодня! Край — завтра!

— И на какой же линии ты планируешь дать первый бой? — Сказать, что Пономаренко не понравилось то, что он услышал, значило не сказать ничего. Но, с другой стороны, к нему пришли с очень важным предупреждением и с ним советовались, как поступить лучше! А это в условиях царившего повсеместно кляузничества и сплошного недоверия людей друг к другу, стоило ой как немало.

— Скажем так, Брест, Белосток и Гродно, а также всё, что западнее, я защищать не планирую. Это не города. Это капканы для любых находящихся в них частей. Как пойдёт дело дальше, тебе сейчас никто точно сказать не сможет. Но выстраивая фронт по рекам Зельва и Ясельда, а далее по Щаре и Огинскому каналу с опорой на Лиду, Барановичи, Пинск я планирую задержать немца надолго, — вытащив из планшетки ещё один лист бумаги, генерал армии принялся зарисовывать на нём указанные населённые пункты с реками, не забыв поставить и точку обозначающую Минск, чтобы стало понятней о каких расстояниях и территориях идёт речь.

— Надолго — это насколько? — аж скрипнув зубами от негодования, Пантелеймон Кондратьевич всё же нашёл в себе силы не разразиться площадной бранью, а уточнить сей немаловажный момент. Ведь в одном его собеседник был прав — спрос будет не только с командования военного округа, но и с него, как с руководителя республики. Особенно если Павлов впоследствии даст показания, что уже 16 июня предупредил его о скором начале войны, а он ничего не предпринял. И спрос этот будет ой каким немалым. Однако прежде требовалось провентилировать данный вопрос у его «кремлёвских покровителей», чем он и собирался заняться сразу же по завершении данной беседы.

— Полагаю — на неделю точно. Возможно даже на две. Слишком многое будет зависеть от работы нашей авиации и артиллерии. Но точно не больше указанных сроков. Так что всё, что находится восточнее этой линии, можно будет эвакуировать уже после начала боевых действий.

— Почему не больше двух недель? Почему не месяц, к примеру, или не два? — первый секретарь желал понять логику появления таких сроков, чтобы, возможно, предложить что-нибудь для их изменения в большую сторону.

— А у меня даже по штату авиационного топлива суммарно в запасах вообще на всех складах и базах, включая неприкосновенный резерв, должно иметься всего на 2 недели боёв ВВС округа. — Правда, рассчитывались эти данные из соображений того, что истребитель будет делать не более 30 вылетов в месяц, штурмовик — не более 24, бомбардировщики — не более 15, а дальние и тяжёлые бомбардировщики и вовсе осуществят всего по 10 вылетов. Потому Дмитрий Григорьевич сделал пару немаловажных уточнений. — По факту же бензина и того меньше! Но с учётом интенсификации боевой работы всех без исключения лётчиков и неизбежных при этом солидных боевых потерь, то на то и выйдет. Так что через 10–14 дней после начала войны мне уже нечем будет заправлять то, что останется от наших военно-воздушных сил, если, конечно, не начнутся поставки горючего со складов внутренних округов. Но тут я исхожу из худшего варианта развития событий, чтобы не тешить себя пустыми надеждами. Железные дороги, скорее всего, окажутся забиты эшелонами с пехотными частями. Да и противник непременно начнёт по ним интенсивно работать своими бомбардировщиками. А потому снабжение временно начнёт хромать на обе ноги как раз в указанный мною период и нам, хотим мы того или нет, придётся снова отступать. Как минимум, до старой границы.

— Да как так-то! — в сердцах шлёпнул рукой по своей же собственной ноге Пономаренко.

— Ха! Это ты, Пантелеймон Кондратьевич, ещё не в курсе, сколько у меня топлива для наших новейших танков в закромах имеется! Вот уж где ужас, как он есть!..