Американский вояж

Глава 12 Что Сибирь, что Аляска — два берега

Вовремя этот мужик салон развеселил. И внешность у него такая… характерная, вот почти вылитый Евгений Николаевич Ладыженский. Ну, этот, который «школьный друг этого дурика», тот самый, который Сене и Козлодоеву желал «Ну, будете у нас на Колыме — милости просим». Этот тоже с Колымы, так что тоже может кого-нибудь обрадовать фирменной фразой. И ведь почти тезка, только он Евгений Петрович Лодыгин и шрама у него на лице нет.

Думаю, все помнят этого персонажа

Дядька юморной и неунывающий. Достигнутого успеха ему показалось мало и он начал рассказывать, как объясняться с иностранцами, чтобы те понять смогли, что им хотят сказать.

— Они там все неграмотные, русского не знают. Поэтому нужно говорить как можно громче и перед словами добавлять зэ.

— Это перед какими? — кто-то из нашего коллектива вопрос задал.

— Я точно не помню, — с совершенно серьезным видом заявил Лодыгин, — У меня английский сын учит. Но на всякий случай лучше перед каждым словом, так точно не прогадаете.

Евгений Петрович говорил это с таким непрошибаемо серьезным лицом, что я чуть не скис от смеха, представив картинку. Кое-как проржался, даже закашлялся в конце, но все же смог успокоится.

— Не стоит мучиться, если что, говорите мне, я переведу, — громко сказал я, чтобы все слышали.

— А ты, что, владеешь? — опять взял инициативу в свои руки Лодыгин.

— Да, говорю свободно, практически без акцента.

— Заметано, — заявил наш заводила, — Если в магазин отпустят, то поможешь торговаться. Знаю я этих иностранцев, они всегда торгуются. Я ж в Египте работал целый год.

В каком отношении находятся любящие торговаться египетские арабы с остальными иностранцами, в частности американцами, Лодыгин пояснять не стал, я как-то тоже от вопросов воздержался, а то еще чего-нибудь отчебучит. Но думаю, он и сам не в курсе.

— Ты действительно хорошо английский знаешь? — тронул меня за руку штурман.

— Да, хорошо, говорю и читаю, — отрицать бесполезно, все равно это быстро заметят.

— Тогда слушай внимательно, что иностранцы болтать станут, мало ли какие провокации могут быть.

Я кивнул, подтверждая, что понял его опасения.

— Как думаете, мы на Хоккайдо летим или на Аляску? — задал я самый актуальный на данный момент вопрос.

— Ну, смотри, мы вылетели в 10 утра, сейчас уже два дня. Если бы мы шли на Хоккайдо, то солнце было бы по правому борту, высоко, но все равно виднелось. А сейчас в иллюминаторы его не видно, его корпус судна закрывает, но летим-то мы над сушей, а тени от неровностей рельефа ложатся в направлении полета. Вывод очевиден — мы летим на восток — на Аляску. Я тебе больше скажу — мы весь полет более или менее на восток направлялись.

Глянул в иллюминатор — да, уже над сушей летим. Облаков нет, так что тени от сопок прекрасно просматриваются. Да и местность пустынная — горы, леса. Хоккайдо, хоть и самый северный японский остров и леса там есть, но вряд ли на нем найдутся настолько пустынные просторы, все же японские острова изрядно населены, пусть даже в представлении островитян это крайний север.

— Ясно, значит, как главную версию примем то, что мы над Аляской, — резюмировал я и спросил, — А чего сразу не объяснил?

— Ну, извини, настроения не было в тот момент, — усмехнулся штурман и тоже закончил вопросом, — И какая разница, если подумать, что сову об пень, что пнем по сове, что сюда, что туда, все заграница.

Ну, так-то да, — согласился я, вот только для меня разница имеется и существенная, пусть я и не собираюсь озвучивать, что у меня на Аляске хороший знакомый есть, а на Хоккайдо ничего подобного.

В задумчивости я даже начал напевать себе под нос:

— Что Сибирь, что Аляска — два берега, баня, водка, раздолье в пути [1].

— Чего Сибирь и Аляска? — заинтересовался штурман.

— Да так, — я отмахнулся, — Песню где-то слышал, запомнилась пара строф. Да, не важно, все равно толком не помню.

Внимательней нужно быть, Сашка, песня-то еще не написана, так недолго ляпнуть что-нибудь такое, что американцы заинтересуются, да и наши могут запомнить, а потом слить информацию кому не следует. Не забывай — мы во враждебном окружении, это тебе любой товарищ майор веско скажет. Не зря же раньше и плакат такой был «не болтай». Вот лучше помалкивай, здоровей будешь, как сказал некий Ручников в фильме «Место встречи изменить нельзя».

Тот самый плакат, хотя на эту тему их было довольно много

— Девушки! — громогласно возопил Лодыгин, чем привлек мое внимание, — А как насчет обеда? А то так пить хочется, что голоден, как волк, даже спать больше не могу!

Народ опять развеселился, а Лида смущенно начала объяснять, что рейс короткий, тем более летели с утра, на нем обед был не предусмотрен.

— Но можно, наверное, чай заварить, у нас к нему пирожные есть? — она вопросительно посмотрела на штурмана.

Тот согласно кивнул:

— Да, наверное, какой смысл их хранить, неизвестно, сколько дней мы в гостях (он хмыкнул на последнем слове) проведем.

— Жалко, конечно, что пожрать нечего, но давайте хоть пирожные, все полегче станет, — заявил неугомонный Лодыгин.

В принципе он прав, от этих всех треволнений действительно аппетит разыгрался, тем более из-за спешки с утра даже маковой росинки во рту не было. Сначала в гараже не успел ничего перехватить, потом сразу на регистрацию побежал, в буфет некогда было заскочить. Думал, ничего страшного, прилечу, в Якутске уже тогда и пообедаю, если даже в столовую заскочить не получится, так в первом продуктовом магазине хоть булку какую куплю, а, чтобы не в сухомятку, еще бутылку кефира или лимонада возьму. Только вот и в Якутск не попал и время уже обеденное.

Девушки начали разносить чай. Мне досталось небольшое бисквитное печение, такое, характерно советское из песочного теста с розовой сахарной поливкой сверху. Вкусная штука, в детстве у нас в соседней столовой точно такие продавались. Еще стюардесса выдала небольшую круглую булочку, довольно свежую. Видимо, девушки решили, что лучше мы съедим, чем выкидывать.

Те самые советские пирожные

Проглотил скудный завтрак, но прямо полегчало. Опять решил посмотреть, где летим, но под нами по-прежнему расстилалась безлюдная горная страна, в принципе, судя по расположению теней, мы сейчас продолжаем лететь в восточном направлении, но еще и отклоняясь к югу. Поделился этим соображением со штурманом. Тот подтвердил:

— Да, востоко-юго-восток, точнее, увы, не скажешь, все на глазок. Моряки говорят ост-зюйд-ост, а поморы в старину «меж встока обедник».

— Надо же, — удивился я, — Не знал.

— Да мало кто знает нынче, — ответил штурман, — Да, не обращай внимания, всякая чепуха в голову лезет. Сесть бы уже, хоть какая-то определенность появится.

— Не промахнемся хоть мимо аэродрома?

— Да нет, — успокоил меня навигатор, — Нас же американцы ведут. Вон, истребитель видно впереди.

Неуемный Лодыгин после нашего завтрака, превратившегося в обед, вытащил откуда-то гитару и устроил натуральную спевку нашего сборного коллектива.

— Товарищи, клятвенно заверяю, что «времени пение берет самую малость, а пользы от этого пения, между прочим, целый вагон» [2], — уверил он окружающих, — До-ми-соль-до. Ну-с, грянем, что ли «Славное море»?

Вот же сукин сын, он еще и начитанный. Где это, интересно, он мог «Мастера и Маргариту» прочесть? Хотя да, роман в журнале «Москва» еще в 66-м году опубликовали, а потом в 70-е и в начале 80-х еще издания книги были. У самого в библиотеке имелся томик 1978 года.

И ведь грянули, даже члены экипажа поддержали певческий порыв масс. Я тоже к процессу подключился, чтобы от коллектива не отделяться. Ну, Лодыгин, ну, психотерапевт доморощенный, это же надо так настроение народу поднять. Он еще и играет и поет неплохо, приятный такой бас у человека. А ведь ни за что не подумаешь, что у него такие таланты, учитывая его медвежью фигуру и натурально бандитскую рожу. С таким типом ночью в подворотне столкнешься, так рука сразу за кошельком потянется, на первый взгляд кажется, что имеешь дело с хамом и невежей. А он, оказывается, душа компании. И ведь как хорошо играет. Одна из женщин даже восхитилась:

— Ой, вы, наверное, музыкант.

— Нет, я бульдозерист на прииске, — захохотал Лодыгин.

Спели несколько песен вместе, потом по отдельности люди пели под аккомпанемент бульдозериста. Я тоже принял участие в концерте. Забрал гитару, выдал песню про пиратов, потом еще про омут. Все равно я их уже несколько раз исполнял. Коллектив оценил, про омут даже пришлось на бис петь.

Самолет неожиданно заложил плавный вираж, что послужило сигналом окончанию концерта. Народ бросился к иллюминаторам. Вот и прилетели.

— Ого, большой город, — послышался громкий голос.

Не знаю, кто это, сам приник к иллюминатору, жадно разглядывая расстилавшийся под нами город и рассыпающее солнечные зайчики море. А вроде оно тут не такое серое, как у нас в Магадане.

— А вон аэропорт, смотрите, — проинформировало наше собрание девичье сопрано.

— Вон еще один, — перебил ее чей-то бас.

— Огромные какие, наверное, один из них военный — авторитетно заявил Лодыгин, — Там еще одна взлетная полоса виднеется — в глубине суши на окраине города. Надо же — три аэродрома, богато живут, сволочи.

Над Анкориджем

Ну, вот мы и прилетели. Вопрос — что делать с орденом? Пожалуй, рискну, в крайнем случае, останусь в США, попросив убежища. Не хочу, но как вариант можно будет использовать, тем более что распада Союза ждать недолго осталось, после 1992-го года СССР, как государство прекратит свое существование и вернуться в Россию с получением уже ее гражданства проблемы не предвидится. Даже вполне возможно будет в 1990-х и в 2010-х жить с двумя, а то и тремя гражданствами. Но позже все равно придется выбирать. И лично я предпочту Родину.

Д’Артаньян по похожему поводу как-то отлично сказал:

«В таком случае я скажу вашему высокопреосвященству, что все мои друзья находятся среди мушкетеров и гвардейцев короля, а враги по какой-то непонятной роковой случайности служат вашему высокопреосвященству, так что меня дурно приняли бы здесь и на меня дурно посмотрели бы там, если бы я принял ваше предложение, ваша светлость» [3].

В принципе, если продать орден, то даже и работать не нужно, уж пару миллионов долларов за него получить можно, но, не исключено, что и гораздо больше. Хотя здешних нюансов я не знаю, не исключено, что оберут меня как липку, оставив на бобах. Ладно, надо ввязаться в сражение, а там жизнь маневр покажет.

— Уважаемые пассажиры, говорит командир экипажа, пилот первого класса Вениамин Сергеевич Экимян. По независящей от меня причине наш самолет сейчас совершит посадку в аэропорту города Анкоридж на Аляске. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Застегните ремни безопасности, поднимите спинки кресел в вертикальное положение, уберите раскладные столики, опустите подлокотники в нижнее положение, — внезапно включилась громкая связь с кабиной.

— Ну, вот, вместо Якутска в Анкоридж, но хоть прилетели, — громко вздохнул Лодыгин.

Обе стюардессы забегали по проходу, проверяя, все ли пассажиры пристегнуты, потом тоже уселись, что характерно, в салоне. Наверное, чтобы не терять народ из виду.

Тут мне заложило уши — самолет плавно снижался, заходя на посадку.

Сели нормально, несмотря на то, что аэродром для пилота незнакомый. Но он справился на отлично, не зря он первый класс имеет. Самолет мягко притерся колесами к бетонке ВВП, зарулил куда-то в сторону от полосы, встал. Двигатели затихли, отчего сразу же навалилась какая-то необыкновенно громкая тишина. Впрочем, так бывает после каждого полета. Опять ожил интерком, заговорив голосом командира экипажа:

— Товарищи, мы произвели посадку в аэропорту города Анкориджа. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и настройтесь на длительное ожидание, — командир вздохнул, затем добавил уже неофициально, — Не знаю, сколько нас в самолете продержат, но ничего не поделаешь, надо ждать.

— Приветствую вас в стране свободы, — сменил его другой голос.

Затем гораздо тише послышались слова командира:

— Ой, дура-а-ак, — после них интерком окончательно выключился.

Ну, а мы действительно настроились долго ждать. Некоторые пассажиры начали негромко обсуждать с соседями будущие перспективы, другие предпочли откинуть спинки кресел и немного поспать.

Подумав, я тоже решил подремать, но не успел, самолет вздрогнул, из-за чего в салоне моментально смолкли все разговоры. Последовало еще пара слабых толчков, и мы куда-то медленно поехали. Похоже, наш аэроплан зацепили буксировщиком и теперь перемещают на отдельную стоянку, подальше от зданий аэровокзала.

На новом месте пришлось ждать еще добрых полтора часа. Даже подремать толком не получалось из-за уставших от долгого сидения пассажиров. Народ ходил по проходу, постоянно задевая спинку крайнего кресла в моем ряду. Я плюнул, поднял подлокотники и улегся на трех сидениях, подложив под голову верный рюкзак. Только ноги пришлось поджать, а то бы они в проходе торчали. Закрыл глаза, оставив только небольшую щелочку. Пусть думают, что я сплю. Рядом остановился бортинженер, посмотрел, как я устроился и ничего по этому поводу не сказал, просто стоял, нервно теребя в руке сигарету.

— Товарищ, извините, можно вас, скажите… вы ведь в экипаже? — послышался еле слышный шепот.

Я осторожно глянул в щель между спинок кресел. Странно, семьи с ребенком, находившейся там раньше, не было. Их место занял мужичок средних лет предельно интеллигентного вида. Ага, это он к члену экипажа обращается.

— Как вы думаете, что теперь будет? Нас выпустят? — тем же конфиденциальным до нелегальности шепотом пассажир продолжил расспросы.

— Не знаю. От нас сейчас ничего не зависит. Мы и выйти не можем, пока трап не подгонят. Так что ждем указаний от местных властей, — ответил бортинженер, окончательно смял сигарету, на собеседника он не глядел.

— А с самолетом что теперь будет? Его вернут обратно? Или… конфискуют? И как мы тогда обратно полетим?

— Это уж как решат, — инженер помолчал, потом, вздохнув, продолжил, — Вы лучше о себе подумайте. Вам-то домой надо, да, всем нам надо.

— Домой, — интеллигент дрожащей рукой пригладил волосы, — А пустят нас обратно? После всего этого всего. Вдруг нас тут задержат? Или вышлют куда-нибудь. А потом уже наши нас во всех грехах обвинят, сделают виноватыми.

Бортинженер кинул на меня быстрый взгляд, потом, видимо, решив, что я сплю, наклонился к собеседнику, понизив голос ости до шепота:

— Если бы знать. Я вот думаю: как там в Союзе отреагируют? Нас же… не просто так пропустили, — он сглотнул, уставился куда-то в салон, — Произошел угон, будут трясти. С пассажиров взятки гладки, а нам.

Инженер обреченно махнул рукой.

— Но мы же все совершенно ни при чем! И пассажиры, и вы все тоже! Мы даже не знали, куда летим, пока не объявили, — горячо перебил его интеллигент.

— Это вы знаете, я знаю. А там разбираться будут долго. А пока — ждем, — бортинженер оглянулся на дверь кабины, — Плохо, что кабину так и не открыли, сейчас бы с диспетчером поговорили, может, что-то бы и прояснилось.

— А вы… вы сами как? Переживаете? — задал вопрос мужичок.

— Переживаю — это мягко сказано, — криво усмехнулся член экипажа, — У меня семья в Якутске. Жена. Дети. Мальчик и… еще один мальчик. Что им скажут? Что я «предатель»? Или «перебежчик»? А если никто разбираться не станет?

— Да нет, не могут так, мы же не виноваты, — горячо зашептал пассажир.

— В том-то и дело. Виноватых обязательно найдут, не найдут, так назначат. А, правда — она потом. Если до нее дело вообще дойдет, — горько усмехнулся инженер, — Вы просто летели, вам никто ничего не скажет, а мы вместе с этим гадом работали. Вот и законопатят куда-нибудь, куда Макар телят не гонял. Так, на всякий случай, и летать придется только на Ан-2, а то и вообще спишут из летного состава.

— Мне старшего научного сотрудника должны были дать, — признался интеллигент, — Сейчас уже не знаю.

В наступившей паузе стали слышны чьи-то неразборчивые разговоры, кто-то похрапывал, кто-то негромко всхлипывал.

— А если попроситься остаться? Здесь, в Америке. Говорят, тут люди свободно живут, — очень осторожно произнес пассажир.

— Вы это серьезно? — бортинженер впился в глаза пассажира, — Думаете, тут вас ждут? С документами, с работой? С языком? А семья ваша — как? Вы же не один на свете. Вот вы знает английский?

— Со словарем.

— А здесь нужно без словаря.

— Ну, учат же люди, — возразил пассажир.

— Лет вот вам сколько? — спросил инженер.

— Сорок четыре.

— И вы в таком возрасте рассчитываете выучить язык, и устроится в научный институт? У вас такие уникальные знания? — сарказмом бортинженера можно было комаров травить.

— Да нет, какие там уникальные, рядовой сотрудник, — пассажир опустил взгляд, — Просто страшно. Вдруг нас назад отправят, а там…

— Страшно всем. Только бежать — это не выход. Надо дождаться, что скажут. И держаться вместе. Мы же советские люди и мы не виноваты. Значит, и бояться нечего.

Что-то мне кажется, сейчас бортинженер сам себе не особо верит. А вообще интересные мысли в головах у народа, но, похоже, нашим «народным» властям народ особо и не верит. Но и остаться боится, но больше по житейским соображениям — дома семьи, родственники, работа, налаженный, устоявшийся быт. А здесь неизвестность, другой язык, неясные перспективы. Как говорится, ладно бы молодым был, а в сорок лет все менять как-то опасливо.

— Только… послушайте, надеюсь, вы никому не скажете про наш разговор? — робко произнес интеллигент.

— Какой разговор? — сухо спросил инженер, — Мы о чем-то говорили?

Я пошевелился, и собеседники моментально замолчали. Пришлось вставать, приподнявшись над спинкой кресла, я спросил интеллигента, не собираются ли нас выпускать.

— Пока ничего не слышно, — подозрительно поглядывая на меня, ответил тот.

Бортинженер куда-то делся. Понятно, пусть нынче не сталинские времена и к людям помягше относятся, как говаривал великовозрастный хулиган Федя [4], но мало ли, за такие разговоры нынче к стенке не поставят, но вот, например, карьеру оборвать — это запросто, только влет.

Прошелся пару раз взад-вперед по проходу салона — хоть так размяться, а то сил уже нет. Судя по тому, что вижу — народ уже из последних сил держится, уже все равно, куда и как, но всем хочется, наконец, покинуть осточертевший самолет, выйти наружу. Надо бы подбодрить людей.

Подошел к Лодыгину, тихонько терзающему гитару, попросил инструмент. В проходе полуприсел на подлокотник одного из кресел, начал играть. Настроение мрачное, так что пусть будет Цой, что-нибудь, что уже звучало, но не слишком необычное для массовой аудитории. Спел «Камчатку», «Видели ночь», «Хочу быть с тобой». Подумал, что ничем особо не рискую, маловероятно, что про эти песни кто-нибудь потом вспомнит, поэтому перешел на «Группу крови», «Закрой за мной дверь».

А ничего так народу зашло, пусть песни и необычные, но хорошо пришлись под царящее настроение. Мне даже подпевать начали во время припевов. Все так увлеклись, что даже не заметили, как американцы подкатили к самолету трап и вежливо постучали дверь.

В общем, когда в салон вошел какой-то важный чиновник в сопровождении пары военных с крупными буквами «МР» на касках, вид у него оказался малость обалделый. Явно он чего-то другого ожидал, но уж точно не нашей спевки. А я, увидев, гостей, допел последнюю строфу и замолчал.

Чиновник прокашлялся, потом на довольно неплохом русском произнес:

— Господа, прошу соблюдать спокойствие и выдержку и содействовать властям США. Сейчас к аэроплану подъедет автобус, и вы все будете доставлены к месту отдыха. Ручную кладь забирайте с собой, остальной багаж вы получите позже. Сейчас нужно немного подождать, пока мы эвакуируем пилотов.

Американец вышел, у входа остались двое военных.

— А почему они закрыли проход? — спросил женский голос сзади.

— Это военные полицейские, — ответил я, не оборачиваясь, — Думаю, американцы опасаются, что мы устроим самосуд над вторым пилотом.

— Да, я с удовольствием рыло бы ему начистил, — мечтательно заявил на этот раз мужской голос.

На этот раз ждать пришлось не больше пяти минут, после чего чиновник опять зашел в салон и предложил спускаться вниз, опять напомнив про ручную кладь. М-да, орден я так в унитазе и не утопил. А-а, надеюсь, прорвусь! Отдал Лодыгину гитару, взял свой рюкзак и пошел в тамбур мимо посторонившихся джи-ай. Дверь в кабину оказалась полуоткрыта, рядом с ней замер еще один полицейский.

У трапа действительно уже находился автобус, выкрашенный в защитный цвет. Явно военная техника, наверное, с базы пригнали, до нее тут совсем недалеко.

Внутри автобус, как автобус, однако это не Советская Армия, нас, помнится, возили в кузове грузовика на сколоченных из досок скамьях, а тут вон, цивильно все.

Далеко идти не стал, заняв первое же место, наблюдая, как остальные пассажиры постепенно заполняют салон. Да, я настоящий лягух-путешественник. Года не прошло, как вернулся в СССР, а уже где только не бывал: Москва, Сочи, Якутия, Чукотка, Крым, Ростов-на-Дону. Теперь вот Америка. Что-то я круто взял, как бы крылья не обрезали.

Ой, ладно, поехали уже что ли? Надеюсь, нас хоть накормят нормально, а то я безумно хочу жрать после этого аэрофлотовского чая [5].

[1] «Не валяй дурака, Америка!» — песня группы «Любэ», написанная в 1990-м году

[2] фраза Коровьева, выступившего в роли регента-певуна и видного специалиста по организации хоровых кружков (М. Булгаков «Мастер и Маргарита», глава 17-я)

[3] ответ Д’Артаньяна кардиналу Ришелье на предложение перейти к нему на службу, «Три мушкетера» Александр Дюма (отец)

[4] ну, конечно, тот самый Федя, которого не по-комсомольски выпорол Шурик, злостно применив «не наш метод» воспитания. Кинокомедия Леонида Гайдая «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика», новелла «Напарник», 1965 год

[5] «Я, например, безумно хочу жрать после этого вдовушкиного чая» — фраза Остапа Бендера, сказанная им после попыток охмурить бедную вдову Грицацуеву, Ильф и Петров «Двенадцать стульев»