Арминий. Пределы империи

АРМИНИЙ. ПРЕДЕЛЫ ИМПЕРИИ

РОБЕРТ ФАББРИ

ПРОЛОГ

РАВЕННА, 37 г. н.э.

— Против ретиария Сината я даю вам секутора, Лика из Германии!

Рев одобрения заглушил голос распорядителя игр, но для Тумелика это был лишь приглушенный гул, едва пробивавшийся сквозь бронзовый шлем, сковавший его голову. Он шагнул на арену, салютуя коротким мечом десятитысячной толпе, скандирующей: «Лик! Лик!» — сокращенную форму его латинизированного имени Тумелик. Вскидывая меч в такт крикам и выставив перед собой полуцилиндрический прямоугольный щит с изображением кабаньей головы, он поприветствовал все сектора овальной арены из песчаника.

За пять лет на песке Тумеликаз быстро усвоил от своего ланисты Орозия, хозяина и тренера, как нужно работать на публику, невзирая на истинные чувства к ней: популярный гладиатор, которого поддерживает чернь, имеет преимущество в любой схватке, а в случае поражения может рассчитывать на милость. У Орозия был богатейший опыт: пятнадцать лет назад, после пятидесяти трех боев, он получил рудис — деревянный меч свободы. Сегодня Тумеликаз приблизится к этому числу на один бой, главным образом благодаря науке своего ланисты. Тумеликаз протянул меч в сторону наставника, сидевшего среди зрителей; Орозий, когда-то вызывавший страх и ненависть, а теперь — сдержанное уважение, в ответ склонил голову.

Наконец, выкрикнув положенные слова гладиатора, идущего на смертный бой, Тумеликаз отсалютовал устроителю игр, восседавшему под единственным навесом над ареной. Милостивым жестом новый префект небольшого провинциального городка Равенна показал, что готов увидеть пролитую кровь; он поправил белую тогу с узкой пурпурной каймой, указывающей на его всадническое сословие, и протянул ладони, принимая овации толпы.

Пот катился по лицу Тумелика, вытекая из-под войлочного подшлемника; он моргал, вращая головой и выискивая через два узких глазка в глухом забрале своего противника — безшлемного ретиария Сината, вооруженного сетью и трезубцем. Обнаружив врага, он впился в него взглядом, зная, что более легкий и подвижный боец попытается использовать свою скорость, чтобы исчезнуть из поля зрения. Отягощенный шлемом, щитом и широким кожаным поясом, удерживающим набедренную повязку, а также толстыми стегаными льняными наручами на правой руке и поножами на правой ноге (левую защищала наголенник из вареной кожи), секутор был сравнительно медлителен. Тумеликаз по долгому опыту знал: схватку нужно кончать быстро, пока усталость не взяла свое.

Он коснулся амулета в виде молота, висевшего на шее.

«Донар, наточи мой клинок, направь мою руку и дай мне силы, Великий Громовержец».

Рудис — деревянный жезл в руке судьи, сумма рудис, — мелькнул вниз, разделяя бойцов; толпа притихла. Резкое дыхание Тумелика, усиленное эхом внутри шлема, участилось: он пытался вытянуть как можно больше кислорода из душной атмосферы, окружавшей его. Он выставил левую ногу вперед, занеся руку с мечом так, чтобы клинок смотрел вниз на уровне глаз, и поднял щит, глядя поверх кромки на Сината. Ретиарий смотрел в ответ, щурясь от летучей пыли, оседавшей на его черных кудрях; он припал к земле, выставив вперед левую сторону своего точеного, умащенного маслом тела, поигрывая утяжеленной сетью в правой руке и прощупывая воздух трезубцем в левой, торчащей из плотной льняной защиты — кольчужный наплечник над ней довершал его скудную броню.

Рудис оставался между ними. Тумеликаз не отрывал взгляда от глаз Сината, пытаясь предугадать первый ход. Они много раз сходились в тренировочных боях в лудусе и прекрасно знали стили друг друга; однажды они уже встречались и на арене. В тот раз, пять месяцев назад, Тумеликаз победил в тяжелой схватке, в конце концов обезоружив Сината и оставив ему сморщенный шрам на правом предплечье; толпа выразила свое одобрение, даровав проигравшему жизнь. Тумеликаз тогда испытал облегчение. Хотя все гладиаторы-мечники смотрели на ретиариев свысока, не считая их настоящими бойцами в строгом смысле слова, Синат был для него настолько близким другом, насколько Тумеликаз мог позволить себе в замкнутом мирке лудуса, где людей учили без разбора лишать друг друга жизни.

«Он прыгнет влево и ударит трезубцем в мое незащищенное правое бедро», — подумал Тумеликаз, заметив едва уловимое движение глаз противника в сторону этой части тела. «Затем он метнет сеть в мою руку, когда я буду блокировать удар, пытаясь выбить меч».

Рявкнув команду к бою, сумма рудис поднял жезл; толпа взревела в предвкушении крови. Синат метнулся влево и молниеносным выпадом направил трезубец в правое бедро Тумелика. Уже ожидая этого удара, Тумеликаз резко опустил меч под углом, метя между двумя зазубренными остриями трезубца; со снопом искр и металлическим скрежетом трезубец проскользил вверх по клинку, со звоном остановившись на овальной гарде. Выбросив щит вперед, он отбил сеть, нацеленную оплести его правую руку. Напирая, Тумеликаз попытался войти в клинч, так как у ретиария для ближнего боя не было ничего, кроме пугио — короткого кинжала. Синат увидел опасность и отпрыгнул назад, оставив сеть лежать на земле перед собой подобно круглой тени, чтобы Тумеликаз споткнулся, если вздумает преследовать.

Тычок трезубцем в горло заставил Тумелика вскинуть щит, и он отступил, когда три злобных, остро заточенных шипа впились в обтянутое кожей дерево; от удара кромка щита врезалась в забрало, и звон колоколом отдался в ушах, оглушая. Он рванул щит на себя, надеясь, что трезубец застрял намертво и удастся вырвать его из хватки Сината, но оружие освободилось в тот самый миг, когда сеть накрыла его голову. Тумеликаз почувствовал, как стягивающий шнур по краям сети мгновенно начал натягиваться, грозя поймать его в ловушку. Шлемы секуторов, абсолютно гладкие, без лишних выступов, гребней или полей, были созданы так, чтобы соскальзывать с сетей ретиариев. Тумеликаз откинул голову назад, высвобождаясь из-под сети, и вскинул меч, рассекая бечевку. Он отпрыгнул, блокируя частые выпады трезубца и разрывая сеть надвое, пока не перерубил стягивающий шнур, сделав оружие практически бесполезным.

Снова трезубец врезался в щит: Синат, отбросив испорченную сеть, перехватил длинное древко обеими руками, пытаясь прикрыться. С дополнительной силой двойного хвата трезубец превратился в страшное атакующее оружие; под хриплое одобрение толпы Синат бил снова и снова, метя в незащищенные босые ноги Тумелика, принуждая того к вынужденному танцу. Секутор опускал щит все ниже, рубя мечом по металлической насадке и толстому древку, ожидая неизбежного.

И когда момент настал, он был готов.

Тройное острие резко взмыло вверх и сверкнуло над опущенным щитом, метя в основание горла; Тумеликаз пригнулся, услышав, как трезубец скрежетнул по макушке шлема, и рванулся вперед, с силой впечатывая щит в грудь противника. Воздух с взрывным выдохом вышибло из легких Сината; он пошатнулся, но обрушил древко своего оружия на плечи Тумелика, в то время как тот, в свою очередь, направил меч в сердце ретиария. Удар древка сбил прицел, и острие меча безвредно уткнулось в наплечник Сината. Оба гладиатора рухнули на землю; песок мгновенно облепил их мокрые от пота тела. Рев толпы стал еще громче: зрители предвкушали смертельную возню в грязи двух мужчин, которые совершенно очевидно держали в голове лишь одно — гибель соперника.

С костедробительным хрустом Синат снова опустил древко трезубца, сжатое двумя руками, поперек лопаток Тумелика; крякнув от боли, тот всадил кулак с зажатым мечом в незащищенный висок ретиария, одновременно давя щитом на его и без того пустую грудь, не давая вдохнуть. Он почувствовал, как Синат начал менять хват на трезубце у него за спиной, разворачивая острия, чтобы вонзить их в позвоночник. Тумеликаз взвился на колени, оседлав поверженного противника и выбив оружие из его ослабевших рук. Ослепительная белая вспышка агонии взорвалась перед глазами Тумелика, когда колено Сината с хрустом врезалось ему в промежность. Вопреки требованию всего тела согнуться пополам, чтобы защитить драгоценную плоть, он отбросил себя назад, пока боль выжигала низ живота, будто туда раз за разом в бешеном ритме вгоняли стилет. Грудь его судорожно вздымалась, желудок сжался спазмом, и рвота хлынула изо рта, забрызгивая изнутри глухое забрало.

Выхватив пугио из ножен, Синат рывком поднялся, вскочил на ноги и бросился на Тумелика. Все еще задыхаясь от боли, Тумелик сохранил достаточно самообладания, чтобы вскинуть щит, отбивая сначала клинок, а затем и тело нападавшего; он откатился влево и с трудом встал на колени, в то время как Синат рухнул на песок и с ловкостью ящерицы извернулся лицом к противнику. Опираясь на меч, как на посох, Тумелик заставил себя подняться; он был слишком слаб, чтобы помешать Синату добраться до трезубца. Теперь, с главным оружием в правой руке и кинжалом в левой, ретиарий изготовился к бою. Рев толпы был оглушительным, пробиваясь даже сквозь бронзу шлема: зрители ликовали при виде возобновившейся схватки двух бойцов, снова оказавшихся в равных условиях; и тут сквозь волну шума прорвалось скандирование: «Лик! Лик!»

Превозмогая боль и тяжесть снаряжения, куда большего, чем у противника, Тумелик понимал: нужно заканчивать, пока усталость не лишила его возможности нанести точный удар. Он позволил щиту обвиснуть, руке с мечом — безвольно опуститься, а коленям — слегка подогнуться, будто силы окончательно оставили его. С победным рыком ретиарий рванулся вперед, нацелив трезубец в грудь. Быстрым, жестким движением Тумелик сбил щитом оружие врага в сторону и рубанул мечом снизу вверх по следующему за ним кинжалу, отправляя тот в полет с пронзительным звоном; продолжая движение правой руки, он с размаху всадил кулак, все еще сжимающий рукоять меча, в лицо Сината, расплющив его нос с влажным хрустом ломающегося хряща. Ретиарий опрокинулся навзничь, отмечая свой путь в воздухе кровавым следом; трезубец вылетел из ослабевших пальцев, и тело с глухим, вышибающим дух ударом рухнуло на арену. Тумелик навис над жертвой. Синат взглянул на него снизу вверх и тут же поднял указательный палец правой руки в знак сдачи; сумма рудис опустил свой жезл поперек груди Тумелика, останавливая бой. Гладиатор жадно, рваными глотками втягивал пропахший рвотой воздух; едкий пот заливал глаза, пока он смотрел на человека, который был почти другом, лежащего побежденным у его ног.

Теперь судьбу Сината должен был решить устроитель игр, оценив настроение толпы.

Хор «Лик! Лик!» не умолкал. Тумелик поднял меч в сторону устроителя игр жестом, понятным всем присутствующим: жизнь или смерть? Префект медленно поднялся, прижав кулак правой руки к груди, и обвел взглядом амфитеатр.

Настроение толпы переменилось; поначалу медленно, но затем неумолимо скандирование превратилось в: «Смерть! Смерть!» У толпы была долгая память, и они не собирались щадить того, кто дважды проиграл одному и тому же противнику.

На лице Сината отразилось понимание приговора — хладнокровное убийство; он медленно повернул голову к устроителю, и их взгляды встретились. Выдержав паузу, пока толпа затихала, префект Равенны вытянул правую руку вперед: кулак сжат, большой палец плотно прижат к нему, имитируя меч в ножнах. Выждав мгновение для пущего эффекта, пока над овалом арены повисла тишина, он глубоко вдохнул, упиваясь властью над жизнью и смертью, и резко оттопырил большой палец горизонтально в сторону, словно обнажая клинок: знак смерти.

Синат с грустной улыбкой смирения посмотрел на Тумелика и опустился на одно колено.

Толпа взвыла от восторга; многие, заметно возбудившись под туниками, ублажали себя — кто-то яростно, кто-то с неспешным смаком — глядя, как ради их удовольствия гаснет еще одна жизнь.

Тумелик поднял меч высоко над головой и медленно повернулся вокруг своей оси; отвращение, написанное на его лице, было скрыто шлемом, но глаза впивались в каждого зрителя: пекари, клерки, мелкие чиновники, профессиональные лизоблюды, лавочники, шлюхи мужского пола, торговцы и прочие — все столь же далекие от воинского духа, как и их женщины. Бесполезный жир империи, чьим единственным оправданием существования был лишь физический факт рождения. И они выли, требуя смерти человека, способного оборвать большинство их жалких жизней меньше чем за десять ударов сердца. Ради этого римляне ковали свою империю? Чтобы трусливые и дряблые могли проживать свои воинственные фантазии чужими руками, изливая семя, пока кровь лучших людей льется на песок?

Тумелик подошел к Синату и встал перед ним.

Приговоренный ретиарий крепко обхватил руками свое правое бедро и поднял голову, глядя прямо в глаза палачу.

— Сделай это чисто, друг мой.

— Ты не хочешь взять оружие в руку?

— Нет, я иду другим путем, нежели ты; мой ведет к Паромщику, а не в Вальхаллу.

Тумелик склонил голову, перехватил меч и упер острие вертикально в точку между основанием шеи и ключицей Сината, рядом с наплечником; левая рука легла поверх правой на навершие рукояти.

Шум толпы достиг немыслимого предела.

Синат сглотнул, бросил короткий взгляд на солнце, пылающее в безоблачном синем небе, и кивнул.

Вложив в удар всю мощь плеч, Тумелик вогнал клинок сквозь кожу, плоть и легкое, пока острие не пробило мышечную стенку органа, качающего кровь втрое быстрее обычного. Глаза Сината округлились от боли, грудь судорожно вздыбилась, выталкивая глубокий хрип, который тут же захлебнулся кровью, хлынувшей в горло. Тумелик почувствовал, как пальцы умирающего впились в его бедро, прорывая ногтями кожу, но не обратил внимания — так случалось всегда. Поворотом запястий влево, затем вправо он искромсал сердце и, ухватив левой рукой Сината за правое плечо, выдернул клинок с влажным чмоканьем ослабевающего всасывания.

Синат еще несколько мгновений оставался в вертикальном положении; кровь сочилась из открытого рта и ноздрей, стекая длинными нитями с подбородка, глаза остекленели, лицо застыло. Мертв. Толпа издала сытый стон, звериный в своей откровенности; труп повалился на песок.

Тумелик вскинул окровавленный меч в воздух, салютуя объектам своего презрения, желая, чтобы смерть посетила каждую жизнь, признанную неполноценной — то есть большинство из них. Не взглянув на жертву, он повернулся к воротам; они начали открываться. Внутрь вошли восемь лучников-ауксилариев, четверо слева и четверо справа; стрелы наложены на тетиву, но луки не натянуты.

Тумелик остановился и бросил меч на землю.

Следом за лучниками появились два силуэта, один из которых был задрапирован в тогу.

Тумелик узнал мощный мускулистый контур своего ланисты, Орозия; быстрый взгляд на ложу устроителя игр подтвердил личность второго. Префект Равенны вскинул руки, выходя на середину арены; Орозий остался в проходе, наблюдая.

Толпа приветствовала префекта со сдержанностью людей, славящих человека, известного скорее своей властью, чем популярностью; если префект и заметил это, то не подал виду. Он приблизился к Тумелику и жестом призвал к тишине; толпа с радостью повиновалась.

Хотя это и потрясло его, Тумелик догадывался, что сейчас произойдет, но не чувствовал ни волнения, ни гордости, ни облегчения после пяти лет постоянных сражений за свою жизнь. В голове была лишь одна мысль — о родине, земле, которую он никогда не видел; земле, которую он уже и не надеялся увидеть. Это был край, знакомый лишь по рассказам матери, преданной Риму, когда она носила его в чреве. Она рассказывала ему эти истории в те краткие годы, что он прожил с ней, прежде чем в восемь лет его забрали для обучения на арене, где из-за происхождения отца он ожидал найти свою смерть.

Префект начал речь перед толпой, но Тумелик слышал лишь звук его голоса, не вникая в слова. Образ отца, которого он никогда не встречал, пылал в сознании: он думал о возвращении в землю, которую его отец освободил от Рима за шесть лет до рождения Тумелика — в Великую Германию. За четыре дня его отец, Эрминац, известный римлянам под латинизированным именем Арминий, уничтожил армию Публия Квинтилия Вара из трех легионов и ауксилариев в серии блуждающих битв в Тевтобургском лесу; мать рассказывала ему великие истории о той резне. Три Орла были захвачены, и Рим отступил за Рен. Тумелик вернется в землю свободных людей; землю, где ценность мужчины измеряется его доблестью, а мелкие душонки не стоят ничего, сколько бы серебра они ни имели.

Чужая рука дернула его за локоть, рывком возвращая мысли в настоящее; до него донесся голос префекта, звучавший так, словно тот повторял приказ уже не в первый раз.

— Сними шлем, Лик из Германии.

Тумелик поддел большими пальцами край шлема и толкнул вверх; бронза соскользнула, и дышать сразу стало легче. Бледно-голубыми глазами, глубоко посаженными под густыми черными бровями, он, щурясь, посмотрел сверху вниз на префекта. Тот брезгливо поморщился. Тумелик тыльной стороной ладони отер чисто выбритое лицо, счищая налипшие сгустки полузастывшей рвоты, а затем, зажимая пальцем то одну, то другую ноздрю своего длинного прямого носа, высморкал едкую слизь.

Префект взирал на него с нескрываемым отвращением. Тумелик на миг усомнился, не пойдет ли римлянин на попятную, но тут же понял: префект потеряет лицо, если откажет гладиатору в свободе лишь из-за того, что тот после боя выглядит недостаточно опрятно. Он с хрипом собрал слюну и сплюнул на песок густую смесь крови и мокроты.

Префект пошарил в складках тоги и извлек деревянный тренировочный меч — точно такой же, каким Тумелик орудовал годами, день за днем, часами напролет, отрабатывая каждое движение и связку, пока они не стали естественными, как дыхание.

Картинным жестом префект воздел оружие над головой.

— Я, Марк Вибий Вибиан, префект города Равенны, дарую гладиатору Лику из Германии свободу после пяти лет на арене!

Он обеими руками протянул меч Тумелику; тот принял дар, не сказав ни слова благодарности.

Понимая, что нельзя оскорблять людей, Тумелик вскинул символ гладиаторской манумиссии в воздух и сделал полный оборот, принимая овации граждан Равенны — в последний, как он надеялся, раз.

— Ты можешь стать моим клиентом и носить мое имя, — произнес Вибиан с напыщенным видом.

Тумелик уставился на префекта, словно не веря своим ушам.

— Да я скорее стану твоей сукой и буду рожать тебе хилых щенков, римлянин.

Он грубо оттеснил префекта плечом и зашагал к воротам, демонстративно срывая с себя доспехи секутора и швыряя их под приветственные крики толпы. Он работал на публику, зная: пока толпа на его стороне, Вибиан не посмеет его тронуть.

Вибиан двинулся следом, пытаясь сохранить лицо: высоко поднятая голова, идеальный образец надменного магистрата.

— Я так понимаю, вы с нашим уважаемым префектом не станете закадычными собутыльниками? — заметил Орозий, пристраиваясь к шагу Тумелика на выходе из ворот. Он протянул ему папирусный свиток. — Это твой сертификат о манумиссии.

Тумелик взял свиток, не читая.

— Спасибо, Орозий. Как это случилось? Я думал, мне суждено сдохнуть на арене.

— Так и было, но никто не удосужился просветить нашего нового префекта на этот счет до его вступления в должность. А когда он заявил мне, что желает купить любовь черни, даровав тебе свободу, кто я такой, простой ланиста, чтобы перечить ему?

Тумелик замедлил шаг, пробираясь через освещенное факелами, пропитанное чадом чрево амфитеатра, забитое перепуганными закованными пленниками, ожидающими клыков диких зверей, чей голодный рев эхом отражался от закопченных кирпичных арок. С потолка капала вода, собираясь в лужи, окаймленные зеленой слизью, на истертом каменном полу.

— Зачем ты это сделал для меня? Ты мне ничего не должен. Скорее наоборот, я обязан тебе всем за ту науку, что ты мне преподал.

Орозий улыбнулся и искоса глянул на спутника.

— Поверишь ли, если скажу, что хотел помешать тебе превзойти мой счет побед и стать самым прославленным гладиатором в истории Равенны?

— Херня. Всем насрать на славу в этой гребаной дыре.

— Тут ты ошибаешься; префекту не насрать. Он хочет выслужиться перед новым императором, Гаем Калигулой, увеличив приток налогов из города в имперскую казну. Он планирует сделать это, сначала купив расположение граждан, а затем урезав расходы — в том числе и плату мне за мои товары и услуги. Сумма, которую он предложил мне в качестве компенсации за твою свободу, просто смехотворна. Думаю, когда император узнает, что Марк Вибий Вибиан в погоне за популярностью освободил сына Арминия, его вызовут в Рим объяснять этот весьма новаторский способ сдерживания наших врагов. В лучшем случае ему посоветуют забыть о сенаторских амбициях.

— И для тебя здесь все вернется на круги своя?

— Об этом я и прошу. Так что тебе лучше убраться прямо сейчас, пока кто-нибудь не шепнул ему, какую глупость он совершил.

— Мне нужно кое-куда зайти.

— Не нужно. Я приказал принести твои призовые деньги из лудуса; ты богач, почти можешь позволить себе выкупить самого себя.

— Оставь их себе, это покроет недостачу в твоей компенсации.

— Даже с лихвой. — Орозий подал знак двум стражникам у ворот во внешний мир, чтобы те открывали. — Что еще может быть настолько важным, чтобы откладывать отъезд?

Тумелик шагнул на улицу, впервые вольный идти, куда пожелает. Он кивнул на меч в ножнах, висевший на поясе Орозия.

— Позволишь?

Орозий отстегнул ножны от пояса и протянул их Тумелику.

— Благодарю, Орозий. Мне нужно забрать мать. Она рабыня в доме моего дяди.

Тумелик забарабанил в дверь внушительной виллы, стоявшей на широкой оживленной улице, соединявшей форум Равенны с цитаделью. Через несколько мгновений на уровне головы открылось смотровое окошко, и в нем показался темный вопрошающий глаз.

— Я пришел к Тиберию Клавдию Флавусу, — объявил Тумелик, стараясь подавить напряжение в голосе.

— Как доложить, господин?

— Скажи ему, что пришел сын его брата.

Окошко захлопнулось.

Тумелик ждал с нарастающим нетерпением, гадая, осмелится ли дядя Флавус, которого он знал как Хлодохара, открыть ему дверь после столь долгого отсутствия.

Ответом стал скрежет засова и щелчок ключа.

Дверь распахнулась.

Положив ладонь на навершие меча, Тумелик прошел через вестибюль в атриум дядиного дома — впервые за четырнадцать лет.

Это был атриум римлянина, а не германского воина из племени херусков, к которому принадлежали и Тумелик, и его дядя. Изысканный мозаичный пол с изображением сцен из «Энеиды» окружал имплювий в центре прямоугольного зала; фонтан внутри изображал Салацию, супругу Нептуна, в виде нимфы, увенчанной морскими водорослями. На стенах не висело ни оружия, ни других инструментов войны, ни кабаньих клыков, ни оленьих рогов — ничего из того, что, по рассказам матери, украшало стены длинного дома знатного вождя. Здесь не было длинных деревянных столов и скамей, за которыми пировали бы и пели его соратники, лишь низкие полированные мраморные столики на витых ножках, заставленные стеклянными чашами и бронзовыми статуэтками римских богов. Для Тумелика этот дом выглядел как любое другое римское жилище, куда его насильно приводили показывать фехтовальное мастерство богачам Равенны на их роскошных и расточительных пирах. Он плюнул на пол.

— Именно такого поведения я и ожидал от раба и гладиатора, — раздался с дальнего конца комнаты голос, сочившийся презрением. — Почему ты еще не сдох и как получил разрешение на визит?

Тумелик поднял глаза и увидел входящего высокого, дородного мужчину в тоге всадника. Его волосы были короткими, светлыми, с проседью; багровый шрам на месте правого глаза уродовал круглое, рыхлое, красное лицо.

Тумелик сплюнул снова, на этот раз выражая презрение к человеку, которого видел перед собой, а не к культуре, которой тот себя окружил.

— Я не сдох, потому что меня хранит Донар, бог воинов. А здесь я потому, что мне не нужны разрешения, чтобы ходить где вздумается — я больше не раб и не гладиатор, дядя.

Флавус замер; выражение брезгливого высокомерия сменилось потрясением и тревогой, едва Тумелик успел договорить.

— Ты лжешь. Стража!

Тумелик выдернул деревянный меч из-за пояса и двинулся вглубь комнаты; следом за Флавусом вошли четверо дюжих телохранителей с обнаженными клинками. Тумелик замер слева от имплювия.

Флавус жестом велел своим людям не приближаться.

— Кто дал тебе это?

— Твой префект, и часа не прошло.

— Тогда я велю ему забрать его обратно.

— У него ничего не выйдет, даже если он попытается; мой сертификат о манумиссии делает меня свободным гражданином Рима. Я могу обратиться к новому Цезарю, и ему придется поддержать меня.

— Или он может просто приказать убить тебя, как следовало сделать Тиберию много лет назад.

Теперь настала очередь Тумелика усмехнуться.

— Ты прекрасно знаешь, почему Тиберий не убил меня. По той же причине, по которой он отверг предложение вождя хаттов, Адгандестрия, отравить моего отца: потому что у него была честь — понятие, о котором ты забыл давным-давно. А теперь отдай мне мать, и я оставлю тебя гнить среди прогорклых плодов твоего...

— Она не моя, чтобы я мог ее отдать, она принадлежит Риму; я лишь присматриваю за ней.

— Она жена твоего брата; теперь, когда он мертв, ты вправе распоряжаться ею, как пожелаешь. Отдай ее мне, и я уйду, думая о тебе чуточку лучше; я откажусь от мести за отца, которая теперь принадлежит мне по праву, и ты больше никогда обо мне не услышишь.

— А если я откажу?

— Тогда я заберу ее сам; и месть моего отца настигнет тебя как человека, убитого родным братом.

Флавус рассмеялся — пусто, безрадостно — и ткнул большим пальцем через плечо.

— И ты думаешь, они тебе позволят?

Тумелик скользнул взглядом по шеренге телохранителей — германских ауксилариев, которые, вероятно, отслужили срок и остались на службе у своего командира.

— Не вижу никого, заслуживающего внимания.

Мысленно Тумелик отметил темноволосого мужчину на правом фланге и стоявшего рядом с ним пожилого бойца с густой светлой бородой.

Что-то в небрежном тоне племянника заставило Флавуса на мгновение заколебаться, прежде чем его единственный уцелевший глаз ожесточился. Он шагнул в сторону.

— Убейте его!

Четверо телохранителей, не мешкая, ринулись вперед единой цепью. Тумелик понял, что они совершили роковую ошибку; он прыгнул вправо, на высокий бортик имплювия, в то время как меч темноволосого рубанул пустоту там, где он был мгновение назад. Выхватив свой клинок из ножен, Тумелик продолжил движение руки вверх, всаживая острие в челюсть противника; та отвалилась, повиснув лишь на тонких лоскутах кожи щек. В этот же миг блондин нанес горизонтальный удар, метя ему в бедро. Резким тычком левой руки вниз Тумелик принял удар на тренировочный меч; клинок рассек закаленное дерево, замедлился и, потеряв инерцию, лишь оцарапал икру. Превозмогая боль, Тумелик всадил расщепленный обломок деревянного меча прямо в глаз блондину, отшвырнув его назад с отчаянным воплем. Выдернув окровавленный меч из первой жертвы — боец рухнул на пол, захлебываясь кровью, — Тумелик направил острие на оставшихся двоих. Они застыли, не зная, как справиться с человеком, который уложил двоих их товарищей меньше чем за пять ударов сердца. Тумелик не стал ждать, пока они придумают план; перебросив меч из правой руки в левую, он нанес удар наотмашь по ближайшему врагу. Клинок описал размытую дугу и с глухим влажным стуком, с каким тесак мясника разрубает свиную тушу, врезался в цель. Голова стражника дернулась от чудовищной силы удара и свесилась вправо; удерживаемая лишь парой уцелевших связок, она лежала на плече, с ужасом глядя на соседа, в то время как сердце сделало два последних мощных удара, выбросив фонтан крови в воздух. Голова повалилась вперед, увлекая за собой тело, а клинок Тумелика уже вонзился в открытый, изумленный рот четвертого телохранителя; острие вырвалось из затылка. Прежде чем осознание смерти успело отразиться в глазах убитого, Тумелик развернулся и оглядел комнату; дядя исчез.

Женский крик из внутреннего сада, расположенного в задней части дома, эхом разнесся по атриуму. Тумелик позволил силе тяжести высвободить меч из последней жертвы, и тело осело на скользкий от крови мозаичный пол. Быстро оглядевшись, нет ли поблизости других слуг, готовых защищать хозяина, Тумелик бросился к таблинуму в дальнем конце атриума, промчался сквозь него и выскочил в сад.

— Брось меч, и мать останется жива!

Флавус стоял между двумя колоннами портика в дальнем конце сада; высокая женщина лет шестидесяти, с растрепанными седыми волосами и отвисшей грудью, колыхавшейся под тонкой, до колен, туникой, билась в его хватке. У ее горла блестел нож.

Ее голубые глаза расширились, узнавая сына.

— Тумелик!

Тумелик поднял руку.

— Спокойно, мама.

Позади Флавуса, в дверном проеме, притаилась другая женщина схожего возраста, но приземистая и грузная; в ее руке сверкнул кинжал, лицо перекосило от ненависти.

— Всё равно убей эту суку, муж; а потом мы разберемся с её щенком на её же трупе.

— Молчать, Гунда! Тумелик, брось оружие.

— А что будет, если не брошу?

— Я перережу Туснельде горло.

Тумелик продолжал идти вперед, минуя огромную смоковницу, царившую в саду.

— А что потом?

— Потом настанет твой черед.

Тумелик фыркнул.

— Ты старик, дядя; и не проживешь ни днем больше, если моей матери причинят вред. — Он остановился в двух шагах от Флавуса и Туснельды; демонстративно опустил меч, но рукоять сжимал крепко. — Так что выбираешь, дядя: смерть вам обоим или жизнь?

Флавус посмотрел на племянника через плечо Туснельды; в его глазах читались страх и неуверенность.

Тумелик выдержал его взгляд; тень насмешки скользнула по его лицу.

— Ты всегда слишком цеплялся за жизнь, дядя; поэтому и предпочел ее чести, убив моего отца.

— Эрминац приказал бы убить меня; выжить мог только один из нас.

— Мой муж любил тебя, Флавус! — крикнула Туснельда. — Ты был его младшим братом; он простил бы тебя, вернись ты в Германию и отрекись от Рима. Вот почему в ту ночь он встретился с тобой и моим отцом один — он поверил твоей лжи, что ты возвращаешься домой к нему и ведешь с собой меня и сына; но ты предал его доверие и узы крови, вероломно убив его.

— Я сделал то, что было лучше для...

Пронзительный визг, вихрь юбок и волос — Гунда нырнула из тени, оскалив зубы; кинжал, занесенный для удара сверху, был нацелен через плечо мужа в шею Туснельды.

Флавус резко развернулся, подставляя тело Туснельды под удар, но снизу взметнулся блеск полированного железа — меч Тумелика отделил кулак с кинжалом от правой руки Гунды. Гримаса ужаса на лице Флавуса, следившего за вращающейся в воздухе кистью, разбрызгивающей кровь, сменилась выражением агонии: острые зубы Туснельды впились в основание его большого пальца. Двумя дикими рывками головы она сорвала плоть и мышцы с кости, обнажая сустав, и одновременно с силой всадила локоть в солнечное сплетение деверя. Нож у ее горла звякнул о землю, но этот звук потонул в неистовых воплях Гунды, чей взгляд метался между отрубленной рукой на полу и свежей культей, которую она сжимала левой ладонью, пытаясь унять пульсирующую кровь.

Туснельда отшвырнула ногой нож Флавуса, вырвалась из его хватки и, на ходу подхватив с земли руку Гунды, шагнула под защиту левой руки сына. Она обернулась и посмотрела сверху вниз на своих бывших тюремщиков, теперь стоявших на коленях; поработав челюстью, она сплюнула полупережеванный комок плоти в задранное лицо Флавуса.

— Теперь мой черед, Хлодохар; теперь ты и твоя жена-сука узнаете, о чем я мечтала последние двадцать два года. — Она холодно улыбнулась Гунде, которая тихо скулила, сдавливая запястье, чтобы остановить кровотечение. — И не волнуйся, дорогая, после того как ты уйдешь, о тебе не забудут. — Она протянула ей отрубленную кисть. — Кости твоих пальцев будут очаровательно смотреться вплетенными в мои волосы.

Тумеликаз потянул за веревку, а затем закрепил ее на нижней ветке смоковницы; Флавус повис на запястьях, его ноги едва касались земли.

Туснельда подняла голову.

— Донар, простри свои длани над нами с сыном, пока мы странствуем по чужим землям, и даруй нам возвращение в Германию. Прими этот дар крови, самый драгоценный дар, что я могу преподнести тебе, кроме собственного сына: кровь соплеменницы, давшей жизнь. — Туснельда опустила взгляд с небес и встретилась глазами с Гундой, привязанной к стволу дерева. — Великий Громовержец заберет тебя, сука; ты должна благодарить меня за то, что я придала хоть какую-то ценность твоему жалкому существованию.

Гунда плюнула Туснельде в лицо.

— Наш сын, Италик, отомстит за нас.

— Италик! Разве это имя для сына Донара? — Туснельда подняла нож и приставила его к горлу Гунды. — Ты растеряла все, с чем родилась; ты утратила даже способность выбрать достойное имя для сына. — Она резко дернула рукой; точеное железо рассекло плоть.

Глаза Гунды расширились, в горле заклокотала жидкость, и тело забилось в путах.

Тумеликаз шагнул вперед, поднимая меч на Флавуса, который, раскачиваясь на дереве, с ужасом наблюдал за предсмертными муками жены.

— Донар, верни нас домой и порази меня громом и молнией с небес, если я когда-либо снова буду иметь дело с Римом или его людьми. Я не хочу от них ничего, я покончил с ними; проследи, чтобы я сдержал клятву.

Острие его клинка скользнуло в низ живота Флавуса; подвешенный человек судорожно выдохнул. Навалившись левой рукой на правую для усиления, Тумеликаз потянул клинок вверх, действуя им как пилой. Меч шел вверх, рассекая мышцы и кишки, выпуская зловонные газы и жидкости и причиняя боль, которую крики Флавуса не могли передать в полной мере. Когда лезвие достигло грудной клетки, Тумеликаз выдернул его и зашел дяде за спину. Обхватив дергающееся тело руками, он запустил пальцы в рану и рывком распахнул ее. Серые, дымящиеся петли скользких внутренностей вывалились наружу, скатываясь по ногам Флавуса и собираясь кучей у его стоп. Его вопли согрели сердца Тумелика и Туснельды.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Я скучала по тебе, сын мой.

— Я знаю, мама. Пойдем домой.