Арминий. Пределы империи

ГЛАВА XVI

— Это был конец римских амбиций к востоку от Рена, — утвердительно произнес Тумеликаз, отвечая на свой риторический вопрос.

— Но мы вернулись на следующий год, — заметил уличный боец, снова осушая кубок, — и победили Арминия дважды.

— Но победили ли? В самом деле?

— Я знаю, что победили; я там был и оставил немало своих товарищей лежать на берегах Визургиса.

Тумеликаз подвинул кувшин с пивом через стол.

— Я не оспариваю это; я хочу сказать, что то, что казалось победой вам и Германику, на самом деле стало последним фактором, сотворившим чудо, о котором молился мой отец.

Старший брат фыркнул.

— Чудо, рожденное из его поражения! Мне это кажется маловероятным.

— И все же это было так. Тибурций, читай с момента прямо перед встречей братьев.

Бывший аквилифер прочистил горло, разворачивая последний оставшийся на столе свиток.

***

Хлодохар, мой младший брат, вернулся с армией Германика через год после битвы у Длинных мостов. От одной мысли об этом меня тошнило: моя собственная кровь сражается на стороне наших врагов. И все же он был не первым в моей семье, кто предал Отечество: Сегест, двоюродный брат моего отца, поступил со мной лично куда хуже, выдав врагу мою беременную жену, и она с тех пор родила сына, которого назвала Тумеликаз — добрым германским именем. Но, несмотря на его тяжкое предательство, преступление Сегеста казалось ничем по сравнению с готовностью поднять оружие против собственного племени. Не было сомнений, что Хлодохар готов на это, и именно это вызывало во мне отвращение, хотя с нашей последней встречи в Риме перед моим возвращением в Германию я всегда знал, что встречусь с ним на поле боя. Однако, невзирая на это, когда армия Германика спустилась по Амизии, а затем двинулась на восток к Визургису, снова предлагая нам битву, я счел своим долгом поговорить с отступником.

Мы ждали их на восточном берегу, в пойме, посвященной богине Идис. Я стоял у кромки воды и смотрел, как подходят когорты; за моей спиной двадцать пять тысяч воинов из трех племен горели желанием сразиться в открытом поле — желанием, которое я вновь не смог остудить разумными доводами, и потому мне пришлось уступить. Я надеялся выманить Германика на переправу и ударить, пока он будет в воде, но понимал, что шансы ничтожны: он был слишком опытным полководцем, чтобы подставиться под удар во время столь опасного маневра. Вскоре я увидел, как ставят его шатер, и крикнул центуриону, чья центурия лучников выстроилась вдоль берега, спросив, там ли сам Германик. Он спросил мое имя, и, услышав ответ, тут же послал гонца; прошло совсем немного времени, прежде чем я увидел знакомую фигуру, шагающую к западному берегу.

— Ты все еще упорствуешь в своем предательстве, Арминий? — прокричал Германик через пятьдесят шагов речного потока, разделявшего нас.

Я рассмеялся над его римской спесью, и, к моему удивлению, он разделил мое веселье.

— Знаю, ты считаешь меня тупым и упрямым римлянином, который не понимает твоих истинных мотивов, Арминий; но ты ошибаешься. Я понимаю тебя полностью и знаю, что ты мнишь себя германским патриотом, а не предателем Рима. Не так ли, Эрминац?

Использование моего германского имени застало меня врасплох, но меня заинтриговало его признание, что не всё следует видеть глазами римлянина.

— Им я был всегда, хотя и вынужден был прятать это глубоко внутри, пока оставался, пусть лишь формально, на службе Рима.

— И когда тебе представился шанс оставить, скажем так, эту службу, ты им воспользовался. И должен признать, Эрминац, воспользовался умело: три легиона уничтожены, а величайшая военная сила Запада унижена. Мы хорошо тебя обучили — или, вернее, мой покойный шурин Луций; он всегда был охоч до широких жестов, и каким же широким жестом стал Тевтобургский лес! Даже если я перебью вас всех до единого завтра или послезавтра — что я твердо намерен сделать, — мне никогда не стереть память об этом и даже не приблизиться к полному отмщению, таков был масштаб содеянного. Я салютую тебе, Эрминац, и хочу, чтобы ты знал: будь моя воля, я бы заключил с тобой мирный договор. Но Тиберий никогда этого не допустит. Мира не будет, пока ты не умрешь. Впрочем, тебе будет приятно услышать, что Тиберий отверг предложение некоего неназванного лица отравить тебя, заявив, что это не римский способ расправы с врагами, и я всецело разделяю это чувство. Ты умрешь от клинка, Эрминац, и скоро, и, надеюсь, моей рукой; только тогда мы сможем заключить почетный мир. Желаю тебе удачи в том, что осталось от твоей жизни.

Когда он повернулся, чтобы уйти, я крикнул ему вслед:

— Прежде чем мы встретимся на поле, Германик, я был бы благодарен за возможность поговорить с братом — если он с тобой, конечно.

Германик оглянулся через плечо.

— Он здесь, он никогда не отходит от меня ни на шаг, как истинный друг, каким всегда и был. Он вырос в звании с тех пор, как ты видел его в последний раз; теперь он префект, командующий вспомогательной когортой. Германской когортой.

Я пожал плечами, ибо в этом не было ничего нового: батавы и убии всегда служили Риму, и даже после разгрома Вара фризы и пара других племен снова начали служить во вспомогательных войсках.

— Можешь пожимать плечами, Эрминац; но это вспомогательная когорта, набранная не из обычных племен. — Он улыбнулся, и даже на таком расстоянии я видел, что это улыбка человека, готового сообщить ошеломительную весть. — Твой брат командует новой когортой хавков.

Должно быть, мое удивление было заметно даже издали.

— Да; и если они хорошо покажут себя в грядущей битве, я позволю им иметь префекта из своего племени, и твой брат станет префектом новообразованной когорты херусков. И это случится, Эрминац, после того как ты умрешь, а херуски будут разбиты. Но не будем больше говорить об этом; я пошлю за твоим братом, и он сам расскажет тебе, как все будет. Да пребудут с тобой твои боги, бывший друг.

С этими словами он оставил меня, и больше я его никогда не видел. Мне недолго пришлось размышлять над его словами, пока не прибыл мой брат, и когда он появился, именно его вид потряс меня. Я повернулся к телохранителям и отослал их, а затем попросил центуриона убрать лучников, чтобы мы с братом могли поговорить наедине; или, по крайней мере, настолько наедине, насколько это возможно, перекрикиваясь через пятьдесят шагов речной глади.

Оставшись одни, я некоторое время смотрел на брата, качая головой при виде его увечья.

— Как ты потерял глаз, Хлодохар?

Презрев родной язык, он ответил на латыни:

— Против марсиев, в прошлом году; камень из пращи на излете раздробил его.

Я не впечатлился и продолжил на наречии херусков:

— Так ты участвовал в той позорной резне, да?

— Это было справедливое наказание за зверство, которое они помогли совершить в Тевтобургском лесу; а поскольку ты был творцом того зверства, можешь считать себя ответственным за то, что случилось с марсиями.

Я не собирался позволять втянуть себя в этот лживый спор.

— Надеюсь, тебя хорошо вознаградили за убийство женщин и детей и за то, что ты пожертвовал половиной зрения.

Но Хлодохар предпочел не заметить сарказма в моем голосе.

— Помимо того факта, что я теперь префект ауксилариев и потому получаю весьма щедрое жалованье, как тебе известно, Арминий, я имею право носить военный венец в Риме, и был награжден различными другими дарами, включая это золотое ожерелье из рук самого Германика.

Я высмеял такое тщеславие.

— Дешевые побрякушки — жалкая награда за рабство, Хлодохар.

— Рабство! Как я могу быть рабом, когда командую собственной когортой в величайшей армии, известной людям? Взгляни на мощь Рима, Арминий, взгляни, как длинна рука Императора, что он может достать тебя здесь. Завтра ты умрешь вместе с тысячами наших соплеменников; но так быть не должно. Сдайся на милость Тиберия, он вполне может проявить великодушие; такова политика Рима — всегда проявлять милосердие к тем, кто сдается, в отличие от беспощадности к тем, кто этого не делает. Ты знаешь, что это правда, Арминий; если бы это было не так, объясни, почему с Туснельдой и твоим сыном обращаются как с друзьями Рима, а не как с врагами. Да их даже передали под мою опеку, и они живут в моем доме.

— Так верни их мне, если у тебя есть честь! Здесь, на свободе нашего Отечества предков, под опекой германских богов, должен воспитываться мой сын, а не в семье какого-то отступника. И ты должен быть здесь, Хлодохар; сколько времени прошло с тех пор, как ты видел нашу мать? Она горюет о тебе и жаждет твоего возвращения, чтобы смотреть в глаза остальному племени, не чувствуя позора твоего предательства. А что насчет нашей сестры, Хлодохар, ты о ней думаешь хоть иногда?

Я увидел, как брат задумался, и понял, что он отсутствовал так долго, что даже забыл о существовании сестры.

— Да, — сказал он, словно копаясь в памяти. — Как Эрмингильда?

— Она мертва, Хлодохар! Мертва уже десять лет, а ты даже не потрудился узнать, верно? Нет, не потрудился, потому что мы все для тебя мертвы; ты предал своих родичей, свое племя; по сути, ты предал весь свой род, и ты не более чем раб без чести. Хлодохар, жаба, барахтающаяся в слизи покорности.

Это оказалось невыносимым для Хлодохара, и он закричал, требуя коня и оружие. В тот миг я ненавидел его сильнее, чем кого-либо в жизни, и рассмеялся над тщетностью его порыва, видя пятьдесят шагов реки между нами.

— Если хочешь переплыть ее верхом, милости прошу, попытайся; но предупреждаю, Хлодохар, я не окажу тебе чести сойтись в поединке. Я пристрелю тебя из лука, прежде чем ты проплывешь и половину пути.

Это взбесило его еще больше, и трибуну пришлось оттаскивать его прочь, пока он выкрикивал угрозы в мой адрес.

— Мы решим это завтра, — крикнул я ему вслед, — если ты сможешь перейти эту реку на глазах у армии, ждущей, пока ты выкарабкаешься на тот берег.

И, разумеется, поскольку это была римская армия под началом одного из величайших полководцев, они могли это сделать — и сделали.

Они привели свои планы в движение ночью, и, диктуя это сейчас, несколько лет спустя, я все еще восхищаюсь Германиком и признаюсь, что опечалился, узнав о его смерти — отравлении на Востоке, якобы по наущению ревнивого Тиберия.

Мы проснулись бледным рассветом, влажным от росы и окутанным речным туманом, что цеплялся за деревья и стелился по воде. Противоположный берег был виден лишь урывками; сквозь клубящиеся полосы можно было различить пару когорт вспомогательной пехоты и одну кавалерийскую алу ауксилариев, строившихся на западном берегу.

— Батавы, — сказал я Альдгарду, пока мы сидели в седлах, щурясь, чтобы разобрать их штандарты. — Они попытаются переплыть реку.

— Пусть попробуют, — с ухмылкой ответил Альдгард. — Они сдохнут раньше, чем...

Крики, приглушенные туманом, но достаточно громкие, чтобы различить в них боль, донеслись с севера. Мы с Альдгардом переглянулись и пустили коней на звук. Вокруг наш лагерь, уже пробуждавшийся ото сна, пришел в неистовое движение: каждый был уверен, что нас атакуют основные силы римлян, каким-то образом переправившиеся в тишине ночи. Я снова проклял недисциплинированность моего народа, когда вожди кланов и боевых отрядов наперегонки бросились туда, где, по их мнению, был враг.

— Стоять! — кричал я, проезжая сквозь нарастающий хаос. — Держать позиции! — Но с тем же успехом я мог бы просить их сплясать жигу — толку от моих криков было столько же. Они начали стекаться на север, тысячи их, и я ничего не мог сделать, чтобы их остановить. А затем сквозь туман к югу от нас проступили призрачные очертания лошадей; ближайшие воины развернулись и с мощными боевыми кличами помчались к новому врагу, который тут же развернулся и исчез в тумане. Но это не остановило преследователей, и я с отчаянием наблюдал, как сотни их поглотила мгла, которая, как я знал, несла им смерть. Я ничего не мог поделать, ибо понял, что в этот самый миг батавы кладут щиты на надутые бурдюки для плавучести и переправляются через реку. Прославленные умением плавать в полном доспехе, они будут на том берегу через пару сотен ударов сердца в количестве, достаточном для создания плацдарма.

Я посмотрел на дальний берег, и легкий ветерок на несколько мгновений расчистил вид — достаточно надолго, чтобы мои страхи подтвердились: в воде были люди и лошади, а за ними спускали лодки. Но не все эти лодки были просто транспортом; нет, это были баржи, уже сцепленные вместе, готовые перекрыть Визургис и стать понтонным мостом. Моя армия оказалась расколота надвое парой небольших ночных переправ. Я посмотрел на юг и понял, что бессмысленно пытаться собрать воинов, погнавшихся за всадниками в ту сторону; те, кто выживет и попытается вернуться к основным силам, наткнутся на батавов и, несомненно, погибнут или побегут.

Оставался только север. Я отправился на север, пытаясь собрать армию в хоть сколько-нибудь дисциплинированное подразделение, а не в буйное сборище охотников за славой, не имеющих понятия о слаженных действиях и увлеченных преследованием отвлекающего маневра Германика. Преимущество вырвали у меня из рук, и теперь я никак не мог обрушиться на Германика во время переправы; я сдал восточный берег без боя и был выставлен дураком. Теперь я знал, что наша единственная надежда — построиться так, чтобы тыл прикрывал густой лес по северному краю равнины Идис, правый фланг защищала река, а левый опирался на холмы, вздымавшиеся в миле к востоку от реки. На этих холмах я разместил основную часть воинов-херусков, оставив равнину другим племенам. И так, с молитвой в сердцах, чтобы Богиня простерла над нами длани перед лицом мощи Рима, мы ждали прихода Германика.

Но какую власть может иметь малоизвестная Богиня над восемью легионами и их ауксилариями? Когда солнце взошло и туман рассеялся, мы увидели, как ряд за рядом они маршируют по четырем понтонным мостам, возникшим словно из ниоткуда, под прикрытием когорт ауксилариев. Вся армия переправилась к восьмому часу, но вместо того чтобы дать бой, Германик решил разбить лагерь и дать людям отдых.

В этот момент любой здравомыслящий человек предпочел бы дождаться темноты и отступить. Я же был вынужден остаться и встретить превосходящие силы, ибо отступление сочли бы трусостью, и я поплатился бы жизнью. Это ничего бы не дало, так как германская армия осталась бы на убой под командованием другого.

Поэтому мы остались, ночуя под открытым небом, под мириадами звезд, усеявших небо над нашей землей, — подозреваю, в последний раз для многих из нас.

Пытаясь предотвратить неизбежное той ночью, я прибег к хитрости, рожденной скорее отчаянием, чем логикой. С небольшим отрядом телохранителей я подъехал в темноте на расстояние оклика к римскому лагерю и велел Вульфераму — ибо знал, что мой голос узнают — попытаться склонить легионеров к дезертирству. Это был фарс...

***

— И это было оскорбительно, — перебил уличный боец. — Мы слышали этот голос из ночи, предлагавший нам сто сестерциев в день, а еще землю и германскую жену, если мы подведем своих товарищей и дезертируем. — Он замолчал, харкнул и плюнул на деревянный пол. — «Хер вам!» — орали мы в ответ. — «Мы и так заберем вашу землю и украдем ваших баб; с чего нам выбрасывать свою честь, чтобы получить то, что и так у нас в руках?» Ну, как вы можете представить, парни здорово завелись из-за этого и реально начали ждать завтрашней битвы, придумывая способы отомстить за оскорбление первому же волосатозадому дикарю, который попадется.

Уличный боец сделал паузу, ухмыльнувшись спутникам.

— Это был крупный просчет со стороны Арминия, учитывая, что до этого мы все только и хотели, что поскорее вернуться домой, и были совсем не в восторге от идеи переться дальше на восток. Но это нас завело, и Германик услышал, как переменилось настроение, потому что переоделся простым солдатом и ходил по лагерю ночью, подслушивая наши разговоры.

Так что когда за час до рассвета прозвучала побудка, большинство из нас уже были на ногах и набивали рты завтраком из мисок — так нам не терпелось начать. Нас чуть ли не удерживать пришлось, когда мы строились в когорты и открывали ворота — совсем не то, что в Битве у Длинных мостов, это уж точно. Короче, выстроились мы напротив этой массы хрюкающих варваров, и Германик выдал нам одну из своих зажигательных речей, мол, возвращаться к Рену дальше, чем идти вперед к Альбису, но боев за ним больше не будет, если мы победим сегодня и снова утвердим власть Рима в этой провинции.

Само собой, мы были только за, так что орали и приветствовали его, пока не охрипли. Когда мы наконец заткнулись, то услышали, как ликуют враги, и удивились: что же такого сказал им Арминий, чтобы они чувствовали такую уверенность перед лицом рядов очень злой тяжелой пехоты в полном доспехе. Не то чтобы нам правда нужно было знать — так, любопытство, которое быстро угасло, когда духовики начали делать то, что любят больше всего. А Жоподер, стоявший всего через два человека от меня, по другую сторону от Кассандра, начал так возбуждаться, что пускал слюни и закатывал глаза, предлагая нежнейшим тоном, что, может быть, мы захотим продвинуться к массе воинов, у которых на уме только наша смерть. Думаю, мы его изрядно шокировали, когда стало ясно, что в тот момент мы ничего не желали сильнее, и что его виноградную трость в ближайшее время оттирать не придется.

— Мы двинулись вперед: в первой линии шли галльские и германские вспомогательные когорты при поддержке лучников, а мы, Пятый, составляли часть второй линии вместе с тремя другими легионами; за нами, в третьей линии, шли еще четыре легиона. Все построение поддерживала кавалерия, кружащая на правом фланге — в основном батавы, галлы и испанцы, а также немного иллирийцев, — чтобы не дать всем этим ублюдкам на холмах спуститься и нанести нам серьезный урон. И если мы думали, что полны энтузиазма настолько, насколько это вообще возможно, разминаясь перед днем убийств, то вид восьми Орлов — по числу наших легионов, — парящих над нашими головами в сторону потной орды перед нами, заставил наш энтузиазм закипеть через край. По правде говоря, некоторые парни потом божились, что видели, как слезы радости катились по лицу Жоподера, когда он ревел нам, чтобы мы перестали вести себя как стая месопотамских мальчиков для утех, вынули наш общий палец из нашей общей задницы и начали вести себя как римские легионеры, готовые устроить праведную резню любому, кто посмеет затаить злобную мысль против Рима и его возлюбленного Императора.

Когда ауксиларии вошли в соприкосновение с передовыми массами германской орды, справа от нас раздался мощный крик, и холмы вдруг стали похожи на муравейник, кишащий тысячами гигантских муравьев, — настолько они ожили от воинов, несущихся на нас, чтобы ударить во фланг. Это принесло еще больше радости сердцу Жоподера, так как мы, Пятый Жаворонков, находились на правом фланге второй линии, а наша когорта, девятая, была на правом фланге легиона. Но что наполнило сердце Бальбила чистейшим восторгом, так это то, что наша центурия, его центурия, стояла на самом краю фланга когорты, и поэтому вся эта полная ненависти лавина шла прямо на нас. Духовики загудели, штандарты начали кланяться туда-сюда, пока наш легат отдавал приказы развернуться и встретить атакующих. Жоподер и Сервий орали на нас проклятия, и, не останавливаясь и даже не замедляя шага, мы развернулись, когда атака была еще в паре сотен шагов. Но приказа стоять и принять врага не поступило; казалось, от нас ожидали, что мы просто продолжим прогулку, словно проводим приятный полдень в садах Лукулла. И кто мы такие, чтобы спорить? Так что мы шли дальше, пока кавалерия не начала приходить в сильное возбуждение и не умчалась с грохотом в широкий охват, явно нацеленный на то, чтобы ударить в тыл ублюдкам, бегущим на нас. Ну, само собой разумеется, мы были благодарны за любую помощь, и именно с твердым знанием того, что мы будем сражаться с врагом, который скоро окажется в окружении, Жоподер, чей голос срывался от переполнявших его чувств, предложил нам метнуть пилумы. Что мы охотно и сделали, добавив следом второй залп, прежде чем обнажить мечи и приготовиться ко второму любимому занятию Жоподера: попытке набрать как можно больше крови и дерьма на свои сандалии.

Они налетели с улюлюканьем и воплями, уже забрызганные кровью от потерь, справедливо нанесенных нашими залпами пилумов. Размахивая мечами и копьями, с развевающимися волосами, покрытые своими странными татуировками, ведомые здоровенным ублюдком в трофейной кольчуге ауксилария, они сблизились с нами. С нескрываемым ликованием Жоподер проорал, что здоровяк — его, и они с ревом врезались в нашу стену щитов с такой скоростью, что мы пошатнулись и возблагодарили каждый из семи рядов позади, толкавших нас в спины. Напрягая левую руку, чтобы удержать щит вертикально, пока справа Секст рычал, как бешеная собака, я всадил острие гладия вперед и почувствовал, как оно зацепилось за кольчугу. Я нырнул под край щита, почуяв удар сверху; искры брызнули мне в глаза, когда железо скрежетнуло по железу, и громоподобный шум забил уши. Я снова нанес колющий удар, и на этот раз расколол кольцо и пронзил плоть — неглубоко, но достаточно, чтобы почувствовать, как противник отшатнулся. Секст ревел как вепрь во время гона, колотя по щиту молодого воина, а Кассандр извергал грязную греческую брань на своего противника, который визжал в ответ на своем поганом наречии.

И тут над всем этим шумом поднялся гвалт ненависти и лязг оружия, столь яростный, что люди с обеих сторон обернулись посмотреть на причину. Это было жуткое зрелище: Жоподер и здоровенный ублюдок сошлись друг с другом, и такова была их свирепость, что они создали свою собственную маленькую арену в пару шагов шириной и, казалось, возвышались над всеми. С дикостью, рожденной глубокой любовью к насилию, они набросились друг на друга, бросая тела вперед и осыпая противника яростнейшими рубящими и колющими ударами. Они кружили в своем личном танце смерти, и никто не смел вмешаться; по правде говоря, мне кажется, что вся битва рядом с ними замерла на несколько мгновений, пока мы дивились этой ярости. Но вскоре мы вспомнили, зачем мы здесь, и железо снова засвистело в воздухе. Я опомнился одним из первых и ударом наотмашь вскрыл горло человеку напротив меня. Здоровяк глянул влево, когда моя жертва с криком рухнула на колени, давая Жоподеру тот мимолетный миг, который был ему нужен, чтобы рубануть низко по бедру. Но он не рассчитал удар и зацепил край кольчуги. Ненависть переполнила здоровенного ублюдка, и с ревом, от которого заложило уши, и движением, смазавшимся от скорости, его рука с мечом описала дугу и обрушилась вниз. Поперечный гребень Жоподера разлетелся, клинок расколол его шлем и череп, застряв в верхних зубах. Клянусь, последним выражением в глазах Жоподера было ликование, когда они в последний раз, угасая, смотрели на человека, укравшего их свет.

Говорите что хотите о Жоподере — мы и сами часто это делали, — но он был наш центурион, и вид того, как его зарубил какой-то бородатый варвар, завел парней не на шутку, и меня в том числе. Я бросился вперед на ближайшего врага, седого старика, и врезал ему эфесом меча в лицо, кроша зубы, прежде чем вогнать край щита ему под челюсть, ломая кадык, в то время как Кассандр рядом со мной свалил еще одного телохранителя здоровяка ударом по бедру. Я закончил дело клинком в его глаз, расчистив себе путь, чтобы броситься на огромную скотину щитом вперед. Впечатав умбон ему в грудь, пока он пытался вырвать свой клинок из развороченной головы Жоподера, я вышиб из него дух, добавив прямой выпад в горло. Он почти увернулся, так что острие пробило кольчугу и вошло в плечо, заскрежетав по кости. Он пошатнулся назад, почти вырвав меч из моей хватки, вращая глазами, пока кровь пульсировала из раны. Я попытался достать его снова, но Сексту пришла та же мысль, и мы столкнулись, когда чьи-то руки схватили здоровяка и оттащили его от нас, а другие воины заняли его место. Но наша кровь вскипела, и мы врубились в них, имея в сердце лишь месть за Жоподера и за все унижения, которыми нас осыпали каждый раз, когда мы переходили Рен в эту землю странных богов и темных лесов.

Сколько это длилось после, я не знаю — казалось, недолго; и что именно происходило, понятия не имею, так как мы видели очень мало в нашем тесном углу поля битвы. Все, что я знал, — это удивительная легкость, с которой мы отбросили их назад после ранения здоровяка. Но мы их отбросили, прямо на нашу кавалерию, которая врубилась им в тыл, и прежде чем мы успели опомниться, они побежали, а мы преследовали их, убивая по желанию, упиваясь упоением величайшего чувства, какое только может испытать солдат.

— Думаю, я могу ответить, сколько длился бой до бегства, — вмешался Тумеликаз, глядя на уличного бойца с неподдельным интересом. Он взял свиток у Тибурция и, потратив несколько мгновений на поиск нужного места, начал читать.

***

Я кричал, протестуя, но мои мольбы падали в пустоту; никто не позволял мне пойти вперед, чтобы отомстить за него. Альдгард, с лицом, мокрым от слез, держал меня крепко вместе с другими, чьи лица слились в пятно. Оцепенев, я сдался и смотрел, как атака сначала захлебнулась, а затем, с неизбежностью, присущей колебанию недисциплинированных войск, сломалась. Но отражение атаки на нашем фланге само по себе не стало бы концом дела, если бы центр хотя бы попытался устоять — но он не попытался. Через пару сотен ударов сердца, по причинам, которые так и остались для меня неясными — ибо все участники слишком стыдятся даже упоминать об этом, не то что обсуждать причины, — основная масса германской армии сломалась, не дав боя, и распалась на две колонны: одна бежала на север в лес, другая — к холмам. Но в бегстве спина открыта, и тысячи были зарублены, получив бесчестные раны и устилая путь своего позорного отступления мертвецами.

Я скорбел о своих людях и об отце, когда почувствовал, как Альдгард тянет меня назад; его слезы все еще текли от потери. Я знал, что должен идти с ним и, забыв на время о скорби, попытаться собрать армию на севере, на последнем рубеже обороны, который мог придумать. Я оглянулся туда, где пали отец и Вульферам, оба теперь под ногами врага, а затем поморщился от боли в плече и проклял уродливого коротышку-легионера, который так эффективно отомстил за своего центуриона, убитого мною.

***

Тумеликаз снова уставился на уличного бойца.

— Итак, всего несколько сотен ударов сердца — вот ответ на твой вопрос, сколько это длилось после того, как ты ранил «здоровяка», как ты его называешь. Но это совершенно неинтересно по сравнению с нитями жизни, сплетенными Норнами. То, что ты оказался частью этой группы, пришедшей искать моей помощи — именно ты, из всех людей, — показывает мне, что я был прав, встретившись с вами, и что у богов есть какой-то более глубокий замысел, в который я не посвящен. Однако это укрепило мое решение помочь вам. Иначе зачем богам посылать ко мне уродливого коротышку-легионера, который отомстил за своего центуриона, убив моего деда Сегимера, моего родича Вульферама и ранив моего отца Эрминаца?