Арминий. Пределы империи

ГЛАВА XII

— Довольно пока, Айюс, — сказал Тумеликаз, поднимая руку, обводя взглядом своих четырех гостей и улыбаясь. — Итак, римляне, вот что мы имеем: чувство верности Вара стало причиной гибели почти всех его людей. Он покинул относительную безопасность своего укрепленного лагеря, чтобы идти на помощь человеку, которого считал другом, хотя Сегест и пытался втолковать ему, насколько он ошибается в этом предположении. И все же он пошел, ослепленный реальностью той веры, внушенной возмутительным высокомерием Рима: что, однажды получив гражданство, человек не может отвернуться от того, что, очевидно, является единственной стоящей цивилизацией в этой Срединной земле. С достойными восхищения мотивами Вар отправился на помощь тому самому человеку, который подверг его такой опасности, выдумав восстание на севере; восстание, в которое ему было слишком легко поверить, так как он прекрасно знал масштабы вражды, бурлившей под поверхностью недавно захваченной провинции.

— Не только неуместная верность Арминию заставила его идти, — возразил младший брат, и в его голосе прозвучали нотки раздражения. — На самом деле, я бы предположил, что это был вторичный фактор: по его мнению, на кону стояли и его честь, и честь Рима. Согласно ложному посланию, переданному Вульферамом, Арминий собирался ждать четыре дня у болота, так что Вару не показалось, что тот находится в непосредственной опасности. Ты должен понимать это, Тумелик, с твоим опытом жизни в Риме: да, ты прав, утверждая, что у нас столь сильна уверенность в Идее Рима, что нам трудно понять, почему человек может захотеть отвернуться от этого идеала. Но то, что делает эту концепцию столь сильной в наших умах, — это слияние личной и семейной чести с честью самой империи. Эти два понятия неразделимы, и при возможности — пусть и вымышленной — распространения восстания на фризов на дальнем севере, Вару казалось, что честь Рима под угрозой, а значит, косвенно, под угрозой честь его и его семьи. Если бы он оставил восстание без внимания и спрятался за частоколом, ожидая, пока другой человек благородного происхождения возглавит экспедицию, чтобы вызволить его и легионы, в то время как провинция распадалась бы вокруг него, его позор был бы невыносим, и у него не осталось бы иного выбора, кроме как броситься на меч. Он должен был идти, считал он Арминия другом или нет. Каждый из его офицеров и солдат понимал, почему оставаться на месте было невозможно.

Тумелик сделал глоток, несколько мгновений обдумывая это утверждение, прежде чем снова переключить внимание на Айюса.

— Что скажешь, раб? Когда твоя честь была еще при тебе, стал бы ты защищать ее и честь Рима, даже зная, что это означает опасный поход навстречу предполагаемому восстанию, под постоянными атаками племен и некоторых твоих собственных ауксилариев, которые, как ты понимал, пытались помешать тебе добраться до мятежников?

Впервые Айюс встретился взглядом с хозяином, и в его взоре промелькнула твердость, словно годы рабства начали спадать, и достоинство вновь заявило о себе.

— Это был единственный выход, открытый для нас; каждый человек в тех легионах принял бы то же решение, что и наш полководец, и они так же оставили бы лагерь в том же состоянии, в каком его оставил он, слишком хорошо зная жадность нецивилизованных племен. — Он снова опустил глаза на свиток в своей руке.

Тумелик напрягся, сжимая кулак, словно собирался ударить раба за столь откровенный ответ. Спустя пару ударов сердца он расслабился и мрачно усмехнулся.

— Значит, яйца у тебя все еще на месте после всех этих лет, раб; но следи за тем, как они влияют на твою речь, иначе рискуешь увидеть, как их добавят в этот кувшин. Но ты прав, отрицать не стану; то, как Вар оставил свой лагерь, сыграло роль: это выиграло ему еще один день, или так он думал, но в конечном счете не повлияло на результат. Однако это навлекло позор на союз моего отца и выставило германскую натуру не в лучшем свете. Читай дальше, Айюс, уверен, это место в рассказе доставляет тебе тайное удовольствие.

Было ли предположение хозяина верным, не отразилось на лице старого раба, вновь скрытом маской покорности; он пробежал глазами свиток и начал читать.

***

Солнце поднялось высоко за тяжелыми свинцовыми тучами, и пожары, все еще бушевавшие в лагере, утихли к тому времени, как арьергард прошел через ворота, а противостоявшие нам когорты ауксилариев, прикрывавшие фланг колонны, отступили. Все это время мы не показывались, держа людей под прикрытием леса, скрытыми от открытой местности и римского лагеря, давая им отдых и пищу, восстанавливая силы для грядущего. Когда звук шагов более десяти тысяч выживших на марше затих вдалеке, я приказал племенам собраться, готовым терзать римлян по ходу их продвижения: хавки и марсии справа, херуски и бруктерии слева, а сикамбры позади, чтобы добивать отставших.

— Хатты вольны следовать за нами, если у вас хватит на это духу, — сказал я Адгандестрию, встретившись с вождями и их танами, а также с префектами ауксилариев, присоединившимися к нам, чтобы обсудить расстановку племен; пока мы гнали Вара на северо-запад, было жизненно важно убедиться, что он пройдет между болотом и Калькризе.

Царь хаттов сплюнул мне под ноги, презрительно скривившись; за его спиной его люди ощетинились и схватились за рукояти мечей, готовые поддержать своего царя, если оскорбление будет сочтено нестерпимым.

— За хаттами дело не станет; мы будем сражаться, если и когда ты загонишь Вара на место бойни. Там ты увидишь, на что у хаттов хватает духу. А после, Эрминац, мы сведем счеты, и, думаю, именно в тебе обнаружится изъян: нехватка манер.

Я поднял руки в примирительном жесте.

— Если ты обещаешь сражаться, Адгандестрий, то я приношу извинения за свои манеры или их отсутствие. Прости меня, чтобы мы могли обнажить мечи вместе ради общего дела.

Мы сверлили друг друга взглядами, и между нами пробежало напряжение; ни один не проронил ни слова, пока все вокруг хранили молчание, готовые к насилию. Но насилия не случилось, так как Адгандестрий знал, что не может отвергнуть извинения, принесенные перед лицом стольких знатных мужей, объединенных враждой к Риму — что бы он ни думал обо мне лично. Он медленно расслабился, кивнул в знак согласия, и губы под его бородой растянулись в улыбке, которая не коснулась глаз.

— Мы будем сражаться вместе, Эрминац, и на этом все.

— Тогда хатты присоединятся к сикамбрам и погонят колонну с тыла.

— Мы сделаем это, потому что сами так решили, а не потому, что ты нам приказал.

— Тогда это хороший выбор. — Удовлетворенный тем, что большего от него не добьюсь, я повернулся к остальным вождям. — Мы нагоним их тыловые части через час или около того, а затем проведем остаток дня, изматывая остатки их боевого духа. Не давайте им спуску: залпы снарядов и молниеносные атаки. Они ни на миг не должны чувствовать себя в безопасности, чтобы страх рос в сердцах простых легионеров. Затем, когда стемнеет, Энгильрам поведет нас к Калькризе. Бруктерии, херуски, хатты и сикамбры займут позиции на самом холме, в то время как марсии и хавки отрежут любую возможность отступления, так что они окажутся полностью в нашей власти, и мы... мы повременим.

— А как насчет того, чтобы не дать им пройти вперед? — спросил Энгильрам.

— Это зависит от тебя, мой друг. Пошли всех воинов, кого сможешь выделить, вперед кратчайшим путем к Тевтобургскому перевалу и подготовь место. Перевал должен быть перекрыт; повали столько деревьев, сколько сможешь, между твоим Меловым Великаном и болотом, чтобы сделать путь непроходимым. Пусть другой отряд захватит с собой наш запас дротиков и стрел, чтобы там нас ждало достаточно оружия. Мы обрушимся на колонну как раз перед тем, как они достигнут преграды; они попытаются рвануть вперед, чтобы спастись от нас, и обнаружат, что путь закрыт. В этот миг они поймут, что вошли в хорошо расставленную ловушку, и страх, который мы взрастили в их сердцах, выплеснется наружу, когда они увидят, что нет пути ни вперед, ни назад, и что их привели на место их смерти. Когда они впадут в отчаяние, мы пожнем их жизни, и ни один не уйдет; ни один.

Я обвел взглядом группу, и признаков несогласия не было, даже Адгандестрий поглаживал бороду и одобрительно гудел вместе с остальными; теперь я знал, что склонил всех этих гордых мужей к своей воле, и с ними я смогу нанести величайший удар за наше Отечество, землю Всех Людей. Наша неудача в завершении дела в первый день теперь осталась позади, ибо все мы видели, как Вар окажется в ловушке в тени Мелового Великана, и, не имея пути к отступлению, с деморализованными войсками, у него не будет ни единого шанса.

— Итак, друзья мои, ступайте и ведите своих людей достойно, и пусть боги нашей земли помогут нам избавиться от захватчика.

Но среди богов нашей земли есть Локи; он хитрит и обманывает ради собственного развлечения, и в тот день он сыграл шутку, которая едва не стоила нашей земле свободы. Брошенный лагерь, сам по себе огромный — почти полмили в поперечнике, — лежал на нашем пути, пока мы шли по следу римлян. Я не придал ему значения; да и с чего бы, ведь это был просто пустой походный лагерь, покинутый обитателями, где теперь остались лишь дымящиеся следы пожаров, устроенных нашей атакой прошлой ночью? Я не отдавал приказа обходить его, и когда племена двинулись вперед, проходя по обе стороны, они увидели, что ворота открыты. А то, что лежало внутри, было слишком соблазнительным, чтобы устоять, — как и знал Вар, когда Локи надоумил его на такую хитрость: он бросил свой обоз и скрыл это, воспользовавшись прикрытием нашей огненной атаки, чтобы поджечь свои же повозки.

Внутри четырех стен лагерь остался нетронутым: ряды кожаных палаток все еще стояли так, словно восемь человек, деливших каждую из них, все еще спали внутри. Сквозь них хлынули наши люди, мои люди, потерявшие контроль, и набросились на добычу трех легионов. И я проклинал Вара и Локи в равной мере, ибо понял, что две кавалерийские алы, прикрывавшие лагерь с флангов, когда Вар выводил своих людей, были поставлены там с двойной целью: не только для отражения любой вылазки, которую мы могли предпринять, но и для того, чтобы перекрыть нам обзор. Чтобы мы не заметили, что обоз не стал частью колонны, а остался внутри лагеря в виде дымящейся груды повозок. Одним ходом Вар ускорил свое продвижение, избавившись от медлительного обоза, который задержал бы наше преследование, пока его не переберут и не присвоят каждую ценную вещь. Было взято лишь то, что можно увезти на спинах мулов; все, что требовало колесного транспорта, было брошено.

Вар выставил меня дураком.

Что я мог поделать? Я был бессилен перед алчностью людей, у которых за душой ни гроша и которые жаждут наживы любой ценой. А брать было что: это был не легкий обоз воюющей армии; нет, это был обоз войска, идущего с летних квартир на зимние, войска, забирающего с собой всё свое имущество. Это показывало, в каком отчаянии пребывал Вар, если он и его люди были готовы бросить всю эту добычу. Всё ради того, чтобы выиграть время и соединиться со мной — как они думали — на северо-западе, чтобы вместе подавить несуществующее восстание. Должно быть, он рассчитал, что после победы сможет вернуть большую часть потерянного, отобрав его у побежденных племен — либо те же вещи, либо натурой. Что бы ни творилось у него в голове, его уловка сработала, и я в бессильной ярости смотрел на безудержный грабеж, учиненный моими шестью племенами, дорвавшимися до армейской казны.

Они носились по лагерю, хватая все, что попадалось под руку, сгибаясь под тяжестью награбленного. Не только тяжелые кожаные палатки, амфоры с вином или мешки с зерном, но и жернова, чтобы это зерно молоть; это были запасы квартирмейстеров: доспехи, калиги, туники, плащи, одеяла и оружие — то, что уцелело в огне, — а также остатки разделанных туш тягловых быков.

А еще там был сундук с жалованьем, зарытый под преторием.

Одной этой жертвы хватило, чтобы лишить меня шанса сдвинуть армию с места, пока не перекопают каждый клочок земли. Вар поступил очень хитро: сундук зарыли так явно, чтобы его непременно нашли; и он был даже не полон. Однако большинство соплеменников не видели, что это наживка, призванная заставить их думать, будто здесь спрятано что-то еще, — чего, конечно же, не было. Но разве можно вразумить человека, охваченного алчностью?

— Я приказал нашим воинам оцепить преторий, — сказал Вульферам, врываясь в мои горестные раздумья, в то время как Громовержец наверху, словно с отвращением взирая на поведение своих детей, расколол небеса грохочущим ударом, и сквозь прореху хлынул ливень. Прошло почти три часа с начала грабежа, и конца ему не было видно.

Я на мгновение растерялся, но сумел сосредоточиться.

— А содержимое палатки?

— Всё исчезло; похоже, Вар был только рад позволить всем остальным бросить свои пожитки, но свои собственные упаковал и увез.

***

Тумеликаз поднял руку.

— Так оно и было, Айюс, не правда ли? — Он указал на богатую обстановку и роскошное серебро, украшавшее то, что некогда было командирской палаткой Вара.

Айюс склонил голову в знак согласия.

— Истинно так, господин, он приказал погрузить все это на мулов.

— А что разрешили взять остальным?

— Нам выдали пайки на четыре дня и разрешили взять всё, что мы сможем навьючить на мула нашего контуберния, поэтому каждый отряд из восьми человек решил оставить палатку и зерновую мельницу, чтобы нагрузить на скотину как можно больше личных вещей — много ли нам было от этого толку.

Тумеликаз удовлетворенно улыбнулся.

— Да, мы находим монеты на пути той битвы до сих пор и, без сомнения, будем находить еще долгие годы.

— Но в то время мы думали, что полководец поступает правильно и что без обоза, замедляющего нас, мы уйдем от преследования мятежников и вскоре соединимся с силами Арминия... простите, господин, Эрминаца, а затем, выбравшись из Леса, сможем принять бой на открытой местности.

— И тогда победа была бы за вами, — усмехнулся Тумеликаз.

— Конечно, господин; мы все верили в это, потому что так было всегда: никакие варвары не могли разбить три римских легиона в лобовом столкновении, и твой отец понимал это, раз решил устроить засаду на колонну, вместо того чтобы встретиться с ней лицом к лицу.

Тумеликаз ударил кулаком в лицо старого раба, отшвырнув его голову назад; тот вскрикнул от неожиданности.

— Не смей рассуждать о том, что понимал или не понимал мой отец, раб. Твое дело — читать его слова и отвечать на мои вопросы, а не строить догадки, которые ты не можешь подтвердить.

Уличный боец дернулся было вмешаться, но его удержали двое братьев.

Айюс опустил голову, зажимая лицо руками; кровь сочилась сквозь пальцы из сломанного носа.

— Прошу прощения, господин, — прошептал он дрожащим от боли голосом, — я сказал лишнее.

Тибурций бесстрастно наблюдал за происходящим, ничем не выдавая своего отношения к тому, как обошлись с его товарищем по рабству.

— Продолжай чтение, — бросил Тумеликаз, прежде чем повернуться к гостям. — Как видите, в нем еще остался дух даже после тридцати трех лет рабства.

Никто из римлян не рискнул высказать свое мнение о состоянии человека, который когда-то был одним из лучших в своем легионе.

Айюс вытер кровь тыльной стороной ладони, вытер руку о тунику и снова взял свиток.

***

Пустая палатка претория была мне мало полезна, но я все равно поблагодарил Вульферама, потому что все мои воины ожидали, что я возьму ее как трофей; иначе я потерял бы лицо в их глазах, если бы кто-то из вождей присвоил имущество Вара себе. Только получив власть над армией, я не мог позволить себе потерять ее из-за вопросов принципа.

Затем, сквозь хаос грабежа, я увидел человека, с которым мне нужно было поговорить срочнее всего, если мы не хотели упустить момент.

— Энгильрам! — проревел я, перекрывая какофонию алчности. — Энгильрам!

Старый вождь услышал меня и пробрался туда, где я стоял.

— Энгильрам, скажи мне, пожалуйста, что хотя бы ты контролируешь своих людей.

Энгильрам выглядел мрачным, но его слова принесли мне облегчение.

— Двухсот человек я отправил вперед, пообещав им больше серебра, чем они смогли бы вынести из руин лагеря; они ушли пару часов назад. Это обойдется мне недешево, но это был единственный способ оторвать их от грабежа.

Я сжал его плечо, сердце мое колотилось от облегчения, и посмотрел ему в глаза с благодарностью.

— Тебе вернется вдвое больше того, что придется заплатить, друг мой. Благодаря тебе у нас все еще есть шанс закончить это дело как следует.

— Я знаю, Эрминац; но нам нужно спешить. Если Вар пойдет быстрым маршем, он будет у Калькризе завтра после полудня. Мы должны выступить в ближайшее время, чтобы успеть обойти его и ждать там, когда он прибудет.

Такова была реальность, с которой я уже столкнулся в мыслях, но не знал, как преодолеть: мы не только сильно отстали от римской колонны, но и были отягощены добычей. Я не видел способа двигаться достаточно быстро или скрытно, чтобы занять позицию для уничтожения колонны так, чтобы они не заметили нашего присутствия. Оставалось только ждать, пока безумие утихнет, а затем обратиться ко всему войску и призвать их оставить награбленное на время, дабы одержать великую победу.

Возможно, преторий Вара мне все-таки пригодится. Я повернулся к Вульфераму.

— Пусть палатку Вара упакуют и принесут мне.

Вульферам кивнул и отправился исполнять мое желание, а я остался стоять, наблюдая за продолжающимся грабежом и с трудом сдерживая нетерпение.

Мне пришлось ждать еще целый драгоценный час, прежде чем воины по общему согласию решили, что лагерь обобран до нитки и других сундуков с жалованьем в его стенах не зарыто. Я призвал вождей собрать свои племена на площадке к северу от лагеря и приготовился вернуть инициативу личным примером.

— Братья, сыны Всех Людей! — крикнул я с импровизированного помоста перед собравшимися под непрекращающимся дождем племенами. — Нам повезло: мы обогатились без особого труда. У каждого из нас есть какой-то трофей; у кого-то ценный, у кого-то не очень. — Я вскинул кулак в воздух. — Вославим же нашу удачу!

Это не вызвало возражений, и собрание отозвалось ревом, празднуя удачу. Много ударов сердца я поддерживал их ликование, пока не счел, что они готовы услышать мои слова. Я широко раскинул руки ладонями вниз и утихомирил почти тридцать тысяч мужей, которые теперь жаждали меня слушать.

— Удача улыбнулась нам, но за это пришлось заплатить цену.

Я сделал паузу, давая им поразмыслить, какой может быть цена, и, судя по лицам ближайших ко мне воинов, для них это не было очевидным.

— Цена такова: нас отвлекли от нашей истинной цели, ради которой мы затеяли это дело. И так было задумано, задумано нашим врагом; Рим провел нас.

Снова я замолчал, чтобы смысл сказанного дошел до каждого, чтобы каждый муж начал чувствовать возмущение от того, что его одурачили, даже если он еще не понимал как.

— Эта добыча, что сейчас у нас в руках, и так досталась бы нам; но сейчас, полученная раньше срока, она лишена важнейшей приправы: она не омыта кровью прежних владельцев. Нет, братья мои, нас надули; все это должно было достаться нам, перешагнувшим через трупы Вара и его легионов. А где Вар? Где его легионы? Разве вы видите их тела, безвольно лежащие на земле? Нет, братья мои! Нет, не видите! Не видите, потому что они в милях отсюда, их сердца все еще бьются, а руки и ноги целы. Они все еще живы на германской земле; на нашей земле; на земле нашего Отечества, где Все Люди должны жить свободными!

В ответ раздались крики возмущения: они осознали, что мои слова — правда, и что их ослепила жадность, разожженная врагом. Теперь, устыдившись, их возмущение начало перерастать в гнев.

— Но еще не поздно, братья мои; прошло всего полдня, как они покинули это место; мы еще можем нагнать их. Мы еще можем убить их, всех до единого!

Вой, исторгнутый объединенными племенами, заглушил все, что было до этого; это был вой жажды крови, мщения и чести.

Теперь они были у меня в руках.

— Мы должны спешить, братья, если хотим поймать их; нужно выступать немедленно, налегке и быстро. — Я повернулся к Вульфераму, стоявшему внизу, у помоста. — Вульферам, принеси мою долю добычи.

Дюжина моих херусков с натугой подтащила упакованную палатку претория к переднему краю помоста, а я стоял, глядя на нее, картинно почесывая затылок и потирая подбородок, словно погрузившись в глубокие раздумья.

Когда огромный тюк наконец оказался на месте, я посмотрел на своих слушателей; они притихли, ловя каждое слово.

— Но как я пойду быстро и налегке, братья мои, если буду отягощен своей долей добычи? Должен ли я отдать ее другим, чтобы они несли эту ношу, пока я мчусь мстить за свою гордость? Но как же гордость тех, других? Нет, братья мои; я не стану просить других о такой жертве. Вместо этого я брошу свою добычу, оставлю ее здесь, и попрошу раненых — тех, кто не сможет держать темп, который нам наверняка понадобится, — присмотреть за ней до тех пор, пока я не вернусь забрать ее. Так у меня появится шанс нагнать Вара и его легионы. Кто пойдет за мной и поступит так же?

Теперь никто, дорожа честью, не мог не последовать моему примеру; вскоре поле покрылось брошенным добром, а раненых от каждого племени вывели присматривать за долей соплеменников.

Теперь мы были готовы; теперь погоня могла начаться.

***

Я мчался по истоптанной тропе во главе херусков, отец и дядя не отставали ни на шаг; дождь и низко висящие ветви хлестали по лицу, сапоги скользили в размокшей грязи, но я держал темп. Позади следовали шесть племен; каждый муж был пристыжен тем, как Вар своей уловкой сыграл на их внутренней алчности, и каждый был полон решимости нагнать римскую колонну и покарать ее за этот позор.

Не сбавляя скорости ниже легкого бега, а порой переходя на галоп, мы преследовали нашу дичь и уже через три часа начали натыкаться на отставших — поодиночке или малыми группами. Это не имело значения, ибо умирали они одинаково: в вихре железа, когда мы проносились мимо, даже не замедляя шаг, вырезая из них жизнь; их глаза застывали в последнем ужасе, глядя на поток воинов, рвущийся сквозь дождь. Мы встречали их все чаще, чем ближе подбирались к арьергарду Девятнадцатого легиона, и никто не ушел от нашего гнева. Те, что пытались бежать, обнаруживали, что бежать некуда: наш фронт к этому времени растянулся так широко, что обойти нас было нельзя, а их истощение не позволяло опередить нас. Милосердия они не ждали и знали это, поэтому никто не молил о жизни, радуясь быстрой смерти вместо наших костров; некоторые пытались дать отпор, другие просто падали под нашими клинками, чтобы быть растоптанными нашими безостановочно бегущими ногами.

Мы шли дальше по полуоткрытой холмистой местности — смеси пашен и перелесков, отведенных под земледелие и вырубку, но в этот день обезлюдевших после прохода трех легионов. Вскоре холмы начали смыкаться, возделанные земли встречались все реже, и лес вновь вступил в свои права. Наш темп замедлился, но меня это не тревожило: я знал, что то, что мешает нам, еще тяжелее дается тысячам пехотинцев в плотном строю, марширующим в колонне.

И тогда, когда солнце начало клониться к западному горизонту, мы увидели их; мы увидели задние ряды Девятнадцатого легиона, который, по моим расчетам, находился по меньшей мере в полутора милях от авангарда сократившейся колонны. Радость наша была такова, что мы возликовали и проревели хвалу богам нашего Отечества, так что легионеры услышали нас и вскрикнули от страха, предупреждая передние ряды, что они не ушли от ужаса, гнавшегося по пятам. И так, лишенные внезапности, мы вонзили клинки в заднюю когорту Девятнадцатого.

Мы облепили их левый фланг, рубя и коля мечами и копьями; но, несмотря на нашу численность и накал ненависти, их превосходная дисциплина удержала строй. Они сомкнули щиты и, сверкая клинками в просветах, медленно продвигались вперед, пока задние ряды пятились, отбиваясь от нас. Мы продвигались вдоль колонны, но их оборона была тверда; тут и там менее опытный легионер опускал защиту и падал под градом ударов, но его место тут же занимал товарищ, так что перед нами, казалось, вечно стояла стена из дерева и кожи, которую мы не могли преодолеть.

К этому времени подоспели остальные племена и начали обтекать колонну с обеих сторон: хавки и марсии справа, а бруктерии присоединились к нам слева. Я приказал своим херускам выйти из боя, и мы растворились в лесу вместе с бруктериями, чтобы незримо продвигаться вдоль колонны. Страх окружения невидимым врагом должен был начать грызть нутро каждого человека под тремя Орлами, ставшими нашей добычей; ибо полное падение духа теперь было нашей целью на ближайшие часы до сумерек и всю ночь напролет. С этой целью я встретился с Энгильрамом из бруктериев, когда мы поравнялись с головой колонны.

— Как далеко до Калькризе? — спросил я старого вождя.

Энгильрам запустил пальцы в бороду.

— Если считать, что они остановятся на ночлег через пару часов, думаю, они прибудут вскоре после полудня завтрашнего дня.

— Мы продолжим давить на них: залпы снарядов, чтобы нарушить строй, затем короткие налеты, пока их оборона в смятении. И постарайся захватить пленных.

Так и пошло: пока люди Вара брели по тропе, по щиколотку в грязи, держа строй по восемь в ряд, с щитами наготове, мы налетали на них из укрытия омытого дождем леса по обе стороны колонны. Молниеносные налеты, смертоносные и лишающие воли, каждый раз выбирающие новую цель и каждый раз оставляющие след из трупов, так что идущие следом когорты вынуждены были смотреть в остекленевшие глаза мертвецов. При возможности мы выхватывали кричащих людей из строя и утаскивали их вверх по склону. Мы не давали им передышки, как не давали ее хавки и марсии, действовавшие на другой стороне, так что воздух был постоянно наполнен криками искалеченных и умирающих. Каждый человек в колонне ждал, что скоро придет его черед умирать, с тревогой оглядываясь через плечо, вглядываясь в тени под капающим пологом леса, вечно подгоняемый хаттами и сикамбрами в хвосте колонны, так что отдых был невозможен, и времени перевязать раны не было. Лучшим лекарством, на которое мог надеяться раненый, стал меч, ибо никто не хотел попасть к нам в руки живым: все знали о наших кострах и нашем мастерстве причинять долгую смерть, и видели, как мы выдергивали пленных из их рядов. А я отдал приказ не дарить быстрой смерти тем, кого взяли живыми, и надеялся, что таких наберется немало, ибо у меня были на них планы на эту ночь; планы, которые одобрил бы Луций, будь он на моем месте.

С приближением сумерек голова колонны подошла к округлому холму в месте, которое Энгильрам называл Фельденфельт из-за каменистой почвы; и именно здесь выучка легионов проявилась во всей красе. Вспомогательная конница образовала защитный заслон, сбивая любую попытку атаки, нацеленную на срыв маневра Семнадцатого легиона, который разделился посередине: четыре ряда ушли влево, четыре — вправо, огибая холм. Прежде чем мы успели отреагировать, весь холм был окружен кордоном легионеров глубиной в четыре шеренги. На каждых двух копающих приходилось двое охраняющих, и менее чем за час холм был опоясан рвом глубиной в четыре фута с бруствером по пояс. Именно на эту оборонительную позицию вошли потрепанный Восемнадцатый и к тому времени жестоко истерзанный Девятнадцатый легион. Вперемешку с ними шли остатки маркитантов и прислуги, чьи ряды поредели еще сильнее, чем легионы, ибо мы не делали различий между солдатами и гражданскими; все должны были умереть, а безоружную женщину или ребенка убить легче, чем легионера в доспехах.

И так Вар сумел привести своих людей на ночлег в тот день, когда он едва не ускользнул из моих рук. Хотя его потери были не столь драматичны, как в предыдущие пару дней, они все же были значительны, и в тот вечер лагерь на пропитанной дождем открытой местности разбили менее девяти тысяч человек — меньше половины того числа, с которым он выступал изначально.

***

— И что чувствовали люди, деля холодную и безрадостную трапезу тем вечером, Айюс, на той каменистой земле? — спросил Тумеликаз, прерывая престарелого раба.

— Большинство из нас потеряли надежду, — ответил Айюс, не нуждаясь в раздумьях. — Мы молились всем богам, чтобы брошенный обоз выиграл нам время для побега, но когда племена снова нагнали нас, мы поняли, что они нас не отпустят. Именно тогда многие старшие офицеры, легаты и префекты ауксилариев, начали ставить под сомнение стратегию Вара. На вершине холма, где мы разместили наших птичек, состоялось совещание, и вскоре голоса зазвучали достаточно громко, чтобы мы могли их слышать.

«Он будет там, на опушке леса, и вместе мы выйдем на открытую местность и подавим восстание, — кричал Вар на группу офицеров в красных плащах, окруживших его.

«Хватит обманывать себя, Вар! — прогремел в ответ Вала Нумоний, префект галльской вспомогательной кавалерии. — Его там не будет, потому что он уже здесь». Он указал в ночь. «Он всегда был здесь; это он все устроил. Арминий предал нас и хочет видеть нас всех мертвыми, если мы продолжим идти колонной на северо-запад. Час за часом он будет изматывать нас, забирая жизни, пока забирать будет некого. Нам нужно добраться до следующего открытого участка, построиться к бою и посмотреть, рискнут ли варвары встретиться с нами лицом к лицу или просто уползут обратно в свои лачуги».

Вар возразил:

«Ни того, ни другого они не сделают; они обойдут нас, сметут Арминия и присоединятся к восстанию, и прежде чем мы опомнимся, весь север будет потерян».

«Нет никакого восстания! По крайней мере, на севере. Восстание здесь, и мы в самом его центре, и если мы не будем действовать, мы станем его жертвами. Арминий лжет».

«Арминий спас мне жизнь! — сказал Вар. — Зачем ему делать это, а потом предавать меня?»

«Именно ради этого: чтобы предать вас. Кто лучше заманит в ловушку, чем человек, которому вы доверяете собственную жизнь? Посмотрите на себя: вы слепы к его двуличию из-за долга перед ним, и именно на этом он играл все время; именно это нас всех погубит, и вы уже должны понимать, что так оно и есть».

Это, казалось, дошло до Вара, и он повернулся, уставившись в ночь взглядом человека, который только что принял то, что в глубине души знал всегда, но раньше не мог с этим смириться. Тогда он увидел свою глупость, и именно в этот момент в ночи снова начались крики, но теперь они приближались. Теперь мы знали, что пощады не будет и что мы либо найдем место, чтобы развернуться и дать бой, либо умрем вдали от дома. Мы начали впадать в отчаяние».

— А ты, Тибурций? — спросил Тумеликаз. — Ты начал отчаиваться? Ты мог представить, что когда-нибудь снова пройдешь по улицам Рима?

— Рима? — Бывший аквилифер Девятнадцатого легиона посмотрел вдаль, словно пытаясь представить город, которого не видел больше половины своей жизни. — Рима? Да, господин, к тому времени, думаю, образ Рима начал тускнеть в моем сознании. А по мере того как крики становились ближе, страх нарастал в нас всех, ибо мы знали, что нужно ждать ужаса. Но мы не ожидали масштаба этого ужаса. Из темноты, окружающей наш наспех разбитый лагерь на холме, со всех сторон донеслись десятки пронзительных воплей. Они приближались, и парни напряглись, готовясь к ночной атаке. Хотя это не было атакой в привычном смысле слова, на наш боевой дух это подействовало так же, как если бы враг успешно прорвал наши линии.

Затем они появились из тьмы: призрачные тени, несущие какую-то ношу между собой; кричащую, извивающуюся ношу, которую они швырнули в нашу сторону, прежде чем скрыться обратно в ночи. Некоторые из парней — те немногие, у кого остались пилумы, — метнули оружие им вслед, но я не думаю, что это нанесло какой-либо урон, кроме истощения нашего запаса снарядов. Тени исчезли, но крики не умолкли. Мы бросились вперед и затащили эти тела на холм, но это оказалось не так просто, как мы думали: ухватить их было очень трудно, они были скользкими от крови и извивались, как вытащенные на берег угри, все время визжа пронзительнее гарпий. И неудивительно, ведь это были лишь забрызганные кровью обрубки, одни туловища и головы; конечности были удалены. Их руки и ноги были отрублены, а короткие культи обмазаны смолой, чтобы остановить кровь, как и рана на месте, где когда-то висели их гениталии. Крики были нечленораздельны, так как во ртах не осталось ничего, чем можно было бы формировать слова, да и если бы осталось, они не могли видеть, к кому обратить свою муку, ибо их глазницы превратились в кровавое месиво.

Общий стон отчаяния поднялся над лагерем, почти заглушая агонию искалеченных. Что мы могли сделать с нашими товарищами, оставленными столь изувеченными и неполноценными? Каждый крик, каждое дерганье жуткой культи, каждое содрогание агонизирующего торса вселяли в нас страх и ужас, и мы все знали, что окажись мы одним из этих ослепленных чудовищ на земле, мы бы молили о конце; через несколько мгновений крики прекратились, когда мечи пронзили обрубки, разрывая их бешено бьющиеся сердца. Тогда мы направили свою ярость на незримого врага в ночи и выревели свою ненависть, столь же бессильную, сколь и глубокую, скрытым извергам, способным причинить такую жестокость нашим товарищам. Но из темноты не последовало ответа, и у многих наших людей по лицам текли слезы бессилия; истощенные нехваткой сна и непрерывным переходом по грязи, они не могли совладать с чувствами и теряли мужество, падая на колени и рвя на себе волосы.

Вар увидел состояние остатков своей армии и то, как на них подействовало расчленение пленных, и, должно быть, тогда осознал, что все это произошло из-за того, что он был одурачен Эрминацем; ответственность лежала на его плечах и только на его, ибо его предупреждали, а он отверг эти предупреждения. Он видел вокруг себя не три могучих легиона с их ауксилариями, а сборище деморализованных, перепуганных и выжатых людей, по случайности одетых в форму Рима. Он вел их, и именно он привел их к этому. Лишившись надежды соединиться с Эрминацем, теперь, когда он постиг реальность ситуации, он не видел ни достижимой цели, ни пути вперед или назад; он не видел ничего, кроме смерти, ибо именно смерть осаждала нас на том каменистом холме, и он знал, что участь, уготованная ему смертью от рук его бывшего друга Эрминаца, будет хуже, чем участь неподвижных теперь обрубков, усеявших периметр лагеря.