Арминий. Пределы империи

ГЛАВА X

— Он придет? — спросил отец, когда на следующий день я вместе с Вульферамом и его людьми въехал в уставленную черепами Рощу Донара на юге Тевтобургского леса.

Спешившись, я проигнорировал вопрос, ибо ответ был бы лишь догадкой; отец не стал настаивать, так как и сам понимал, что вопрос глупый.

— Все ли племена здесь?

— Хатты прибыли последними, два дня назад. — Он указал на свежеотрубленные головы, свисающие с ветвей многих деревьев священной рощи. — Надлежащие жертвы принесены, и жрицы объявили время благоприятным для нашего замысла.

Я скрыл облегчение от этой новости; она несколько уняла мою растущую тревогу по поводу масштаба предстоящей резни.

— Тогда мы проведем совет с вождями и под-вождями сегодня в сумерках. — Я повернулся к Вульфераму. — Разошли гонцов ко всем племенам: я проведу военный совет здесь, у этой рощи, на закате солнца.

На западе солнце садилось за холмы Тевтобургского леса, погружая долины и овраги во мрак. В Роще Донара и вокруг нее зажгли огромные костры, омывающие нижние ветви деревьев дрожащим золотым светом и отбрасывающие жуткие тени на кошмарные плоды, висевшие на них. Я приказал расставить столы квадратом вокруг одного из костров, чтобы никто, и уж тем более я, не мог сказать, что сидит во главе; если мы хотели сохранить этот хрупкий союз, все должны были видеть, что им оказывают равные почести. Адгандестрий все же умудрился счесть свое достоинство ущемленным, поскольку скамья, на которой сидели он и его приближенные, казалась ниже остальных, но после того как я поменялся с ним местами, спорить стало не о чем, и совет мог начаться.

Мы выпили по три полных рога эля во славу наших богов, наших предков и наших женщин, а затем я встал и обвел взглядом бородатые лица, светящиеся в отблесках костра; на всех, молодых и старых, читалось плохо скрываемое ожидание, словно у детей в канун зимнего солнцестояния. Даже Адгандестрий выглядел нетерпеливым.

Я поприветствовал каждого по очереди.

— Я хочу знать нашу силу; я обойду стол и спрошу каждое племя, сколько воинов они привели в Лес. Прошу, не преувеличивайте числа; достаточно того, что вы здесь, и неважно, привели вы больше или меньше людей, чем ваш сосед.

Первым заговорил Сегимер, заявив о восьми тысячах херусков и заслужив недоверчивый взгляд Адгандестрия, когда тот объявил, что прибыл с пятью тысячами, а затем попытался утверждать, что пять тысяч хаттов стоят восьми тысяч херусков. Я сжал плечо отца, удерживая его, когда он попытался встать и опровергнуть это утверждение, что неизбежно, как день сменяет ночь, привело бы к драке.

— Мы ничего не добьемся, если будем постоянно пререкаться, пытаться поддеть друг друга и перещеголять похвальбой, — сказал я настолько спокойным и тихим голосом, насколько это было возможно перекричать треск костра посреди нас. — Спасибо за твои пять тысяч, Адгандестрий, пусть они сражаются достойно.

— Они будут сражаться как боги войны.

— Я уверен в этом — когда и если ты им позволишь, — правдиво заметил я, заставляя замолчать высокомерного вождя хаттов.

Остальные четыре вождя назвали свою численность, и я насчитал в общей сложности чуть более тридцати тысяч воинов.

— А с моими четырьмястами восьмьюдесятью всадниками и тремя тысячами двумястами ауксилариев в четырех германских когортах мы можем рассчитывать на сбор почти тридцати пяти тысяч. Этого, друзья мои, должно хватить, если мы сможем ввести их всех в бой одновременно. — Я сделал паузу и посмотрел по очереди на каждого вождя. — Но для этого вы должны верить в нашу победу; вы должны верить, что, когда ауксиларии повернут оружие против колонны вместе с восемью тысячами херусков моего отца, мы возьмем верх, и колонна будет рассечена на три части. Если в этот момент вы не отдадите своим племенам приказ к атаке, мы рискуем потерять все, чего достигли, и у Вара появится шанс перегруппироваться и построить оборонительную позицию, с которой мы не сможем его сдвинуть. Последует возмездие, и Рим больше никогда нам не поверит. Германия погибнет, и запад навсегда станет латинским. Это то, за что нас проклянут дети детей наших детей; и поверьте мне, они будут проклинать нас не на нашем языке, а на языке нашего врага.

За столом воцарилась тишина, пока собравшиеся осмысливали мои мрачные слова; возможно, я сгустил краски ради пущего эффекта, но никто не мог обвинить меня в этом, опасаясь, что его самого упрекнут в недооценке угрозы нашей культуре. Постепенно завязались тихие разговоры: различные вожди совещались со своими приближенными; мы же, херуски, сидели молча, ибо наш путь был ясен: мы возглавим атаку.

В конце концов Энгильрам из бруктериев встал и ударил кулаком по столу; вскоре все взоры обратились на него.

— Бруктерии не будут стоять в стороне, пока херуски сражаются; мы присоединимся к первой атаке, и я лично поведу своих воинов и стану первым из своего племени, кто пустит римскую кровь.

Его дружинники приветствовали старого вождя криками, когда он сел обратно, в то время как остальные хмурились и переговаривались между собой, пока не встал Адгандестрий и не указал на меня пальцем.

— Ты доверяешь предводителсьтву этого щенка, Энгильрам? Ты рискнешь жизнями своего народа в...

— Довольно! — крикнул я с такой силой, что сам удивился. — Не пытайся влиять на решение другого мужа, Адгандестрий; бруктерии будут сражаться бок о бок с херусками, так тому и быть. Ты сказал, что будешь ждать исхода дня, прежде чем решить, вводить ли в бой хаттов или ускользнуть, дабы избежать гнева Рима, если покажется, что удача не на нашей стороне. Я рад, что ты по крайней мере здесь; на том и порешим. — Я медленно поднялся на ноги и понизил голос. — Пусть каждый здесь делает то, что считает лучшим для народа, вверенного его заботам; но пусть никто не пытается навязывать свое мнение другому. Да будет между нами мир.

Вокруг стола раздалось нестройное бормотание в знак согласия.

— Мои разведчики докладывают, что Вар сейчас находится прямо к югу от Тевтобургского леса, поэтому завтра я отправлю ему послание с мольбой о помощи на севере. Чтобы не вызвать подозрений, я попрошу его прислать только один легион, а там, друзья мои, посмотрим, не приведет ли он всё войско.

Адгандестрий с отвращением сплюнул.

— Он даже не может гарантировать, что мы окажемся в позиции, удобной для засады на Вара.

Хродульф из хавков ударил по столу.

— Нет, не может, Адгандестрий, но по крайней мере он даст нам шанс; так будем же благодарны за это и помолимся богам этой земли, чтобы римская спесь Вара привела его прямо в этот лес. Хавки тоже будут сражаться рядом с Эрминацем.

Когда третье племя пообещало присоединиться к началу засады, мои надежды на успех возросли.

— Благодарю тебя, Хродульф; пусть Громовержец прострет длани над тобой и твоим народом. — Я сел обратно и глубоко вздохнул, ибо мы приближались к точке невозврата. — Гонец отправится завтра в полдень; это значит, что если Вар пойдет со всеми тремя легионами, то окажется в этих краях через три дня. Три дня, друзья мои, еще три дня жизни рабами.

Адгандестрий собрался было что-то добавить к этой фразе, но мой взгляд заставил его передумать и держать язык за зубами. Впрочем, я догадывался, что он хотел сказать, и он был бы прав: или еще три дня жизни вообще.

Эгино рассказывал мне уже после событий, что Вар не колебался, получив мое первое послание; он остановил колонну и начал перестроение в новый походный порядок для перехода через Тевтобургский лес, несмотря на протесты немногих оставшихся римских офицеров. Однако его было не переубедить, и, с сожалением должен сказать, он назвал мою дружбу главной причиной, по которой повел всю колонну через лес. Я сожалею, потому что, сколь бы правым ни было дело, унизительно обманывать кого-то, пользуясь ложной дружбой. Тем не менее, он повернул на север, но не только с легионами и вспомогательными когортами: этот глупец потащил за собой весь обоз вместе со всей прислугой и маркитантами. Огромная обуза даже в лучшие времена на прямой и хорошей дороге, а в холмистой местности, густо поросшей деревьями и подлеском, повозки и женщины замедлят колонну до менее чем десяти миль в день. Мало того, медленно движущийся обоз растянет колонну, которая и так занимала почти три мили, до почти четырех, тем самым истончив ее строй. Это делало куда более вероятным, что мне удастся прорвать ее в двух местах, что позволит нам уничтожать вражеские силы по частям.

Итак, я отправил послания четырем префектам ауксилариев, которые, верные своему слову, убедили Вара в пользе разведки к востоку и западу от направления движения: они должны были информировать меня о маршруте Вара, пока Энгильрам, Хродульф и я маневрировали, выводя воинов на позиции по обе стороны густо поросшей лесом долины, лежавшей, казалось, прямо на пути римлян. Там мы ждали, получая донесения каждые несколько часов о скорости продвижения медлительной колонны. Весьма разумно, чтобы не терять строй и, следовательно, сплоченность, Вар выслал вперед отряды, чтобы прорубить широкую просеку среди деревьев, валя многие из них на пути, дабы колонна могла пройти прямо в плотном строю. Однако это был долгий процесс, и он был вынужден останавливаться на два часа через каждые три, пока люди впереди, обливаясь потом, работали топорами и пилами, прокладывая путь, достаточно широкий для колонны в восемь человек в ряд.

Им потребовалось два дня, чтобы добраться до места, которое я выбрал для атаки, и все это время я слал все более настойчивые послания, призывая его поторопиться. Но наконец, в день грома и ливня, четвертый с конца месяца, который римляне называют сентябрем, сквозь потоки дождя показались первые конные разведчики, а позади них, вдалеке, послышались удары топоров и визг пил. Вар по собственной воле привел свою армию на место бойни.

***

— Погоди, Тибурций, — прервал его Тумеликаз, — может быть, ты расскажешь моим гостям, каково это было — находиться в колонне во время вашего медленного продвижения через Лес? Как аквилифер Девятнадцатого легиона, ты должен был находиться ближе к хвосту.

Старый раб посмотрел на хозяина; его слезящиеся глаза пару раз быстро моргнули, прежде чем он отложил свиток, а затем устремил взгляд в пустоту, вспоминая времена, давно ушедшие и давно забытые.

В шатре все молчали, ожидая, пока старик переберет глубоко спрятанные воспоминания, отсеивая те, о которых приказал вспомнить его господин.

— Мы не доверяли суждению полководца, — начал Тибурций, и голос его креп с каждым словом. — Конечно, мы должны были идти на подавление восстания, никто не мог винить его за это, но любой, обладающий хоть малейшими военными познаниями, видел, что продираться через холмистую местность, где леса больше, чем пашни, имея на хвосте обоз, было, в лучшем случае, глупостью. Мой легион шел в хвосте колонны, прямо перед арьергардом. — Он подавил улыбку, наползавшую на лицо при воспоминании о своем легионе. — В то утро мы прождали в походном порядке за пределами вчерашнего лагеря два часа, пока голова колонны выдвигалась, прежде чем смогли сделать хоть шаг вперед. Парни нервничали, они знали о лесах Германии достаточно, чтобы бояться духов, обитающих в них, и никто не хотел задерживаться ни на миг дольше необходимого в этом проклятом месте. Тревоги добавляло то, что многие старшие офицеры отсутствовали, получив разрешение вернуться в Рим на зиму. — Он с сожалением покачал головой. — Думаю, это был один из главных факторов, приведших к катастрофе.

— К победе, — поправил его Тумеликаз, хотя и не слишком резко.

— Да, господин, к победе, разумеется. Именно нехватка людей со званиями и опытом выбивала парней из колеи, пока они ждали тем утром, когда хвост колонны начнет движение. Поскольку наш легат и префект лагеря отбыли в Рим, нас вел Марцелл Ацилий, военный трибун с широкой каймой. Как вы можете догадаться, это был юноша, не достигший и двадцати лет, патрицианского рода и без военного опыта, пробывший с легионом только это лето.

— Толку — как от весталки в состязании по отсосу, — со знанием дела прокомментировал уличный боец.

Тибурций помолчал, а затем выдавил пару хриплых смешков, словно не смеялся очень давно.

— Именно; на самом деле, даже меньше, ведь он думал, что знает об армии всё, потому что его отец, дед и все мыслимые пращуры служили под знаменами Орлов. И потому, со всей спесью избалованной юности, он был, пожалуй, хуже, чем если бы легионом вообще никто не командовал.

— Хуже, чем нехватка бойца.

— Верно; мы все так и думали. В общем, мы вошли в долину шириной около двух третей мили, склоны которой поросли буком и сосной, и тут небо потемнело, и мы все почувствовали, как этот пейзаж давит на нас. Центурионы и опционы старались подбодрить парней, но вы же знаете, какой суеверный народ эти солдаты: к моменту, когда мы двинулись, каждая центурия уже успела нагнать на себя жути. Люди плевали через плечо и зажимали большие пальцы в кулак, чтобы отвести дурной глаз, и бросали долгие взгляды по сторонам и назад. Старший центурион — примипил остался в Риме — попытался затянуть песню, но вышло вяло, и все затихли после пары куплетов. А потом пошел дождь; сначала слабый, но его хватило, чтобы мы все промокли и пали духом, а через час или около того полило так, словно все боги сверху решили на нас обоссаться, а следом громыхнул гром, будто они все разом пернули. Так мы и брели угрюмо, останавливаясь каждые полмили, когда колонна, складываясь гармошкой, замирала из-за того, что впереди валили деревья или наводили мосты через ручьи. Мы шли, ступая по дерьму и моче обоза, что скользил перед нами, время от времени проходя мимо брошенных повозок с осями, переломленными торчащими из земли корнями, или хромых мулов, брошенных на произвол судьбы. Оглядываясь назад, полагаю, можно сказать, что этим мулам повезло. Весь день мы спотыкались, изо всех сил стараясь держать строй по восемь человек в ряд, скользя в глубокой грязи, которую превратили в клейкое месиво тысячи наших товарищей и вьючных животных, прошедших впереди. Даже если бы колонна двигалась быстрее, мы бы не смогли поспеть: ноги начинали гудеть с каждым шагом в этой трясине, и к шестому часу мы были истощены. А потом в нас ударили первые дротики.

Тумеликаз поднял руку.

— Довольно, Тибурций; ты забегаешь вперед отцовского рассказа. Читай дальше.

Старый раб взял свой свиток, щурясь в тускнеющем свете.

***

Там, сквозь деревья, внизу в долине, крошечные от расстояния, показались первые люди Вара, и я знал, что следующий час способен изменить историю навсегда. Я направил коня вправо, туда, где в рассыпном строю продвигались передовые разведчики вспомогательных когорт, и нашел Эгино прямо за ними, перед основными силами его людей.

— Останови своих людей здесь, Эгино; пропустим колонну, пока вторая когорта головного легиона не поравняется с тобой, тогда и ударите. Пошли вестового назад к Герноту и передай, чтобы он занял позицию для удара по второй когорте третьего легиона. Хродульф и Энгильрам отдают те же приказы двум когортам на противоположном холме.

— А где твои воины? — спросил Эгино, оглядываясь на гребень холма в пятидесяти шагах выше.

— Сразу за гребнем укрылись восемь тысяч херусков, а на другой стороне — восемь тысяч хавков и бруктериев вместе взятых. Моя кавалерийская ала в миле впереди, готова разобраться с конной разведкой легиона. Марсии и хатты стоят за воинами-херусками, выжидая исхода, а сикамбры вон там, позади хавков. — Я указал на противоположный холм чуть более чем в полумиле от нас, молясь, чтобы мои слова были правдой и ни одно из племен не усомнилось в последний момент и не ушло. — Дождь нам на руку.

Эгино кивнул с мрачным видом — вполне уместным перед попыткой уничтожить три легиона, — остановил свою когорту и отправил одного из младших офицеров назад с посланием для Гернота. Пока когорта строилась в четыре шеренги глубиной, лицом вниз по склону, я погнал коня к гребню, где нашел отца, блистающего в боевом облачении: бронзовый шлем с двумя кабаньими клыками, кольчуга, серебряные браслеты на предплечьях, кожаные штаны; на боку висел длинный меч в изящно украшенных ножнах и огромный боевой рог. Он поднял копье и овальный щит с изображением волка херусков, приветствуя меня, когда я приблизился; вода капала с его шлема на седеющую бороду, и он беззвучно изобразил рев, который хотел бы издать, если бы не строжайшая секретность. Мое сердце подпрыгнуло от радости; после всех этих лет мы наконец-то получим свое отмщение. Позади него, привязанный к дереву, стоял Сегест — кровь стекала с его распухших и разбитых губ, смываемая дождем, — а мой дядя сторожил его.

— Ты отпустишь его, когда все закончится? — спросил я, спешиваясь рядом с отцом.

— Конечно; я не стану убийцей собственного кузена.

— Он бы стал твоим, если бы мог сейчас сбежать к Вару.

— Но он не может, и я позволю ему жить. Вар в поле зрения?

Я кивнул и обнял отца; наши кольчуги звякнули друг о друга.

— Это за время, которое они у нас украли, отец, и за горе, что чувствует мать, не видя, как растут ее мальчики, и за то, что чувствовала моя сестра, когда у нее отняли братьев.

Он хлопнул меня по спине, а затем удержал за плечи на расстоянии вытянутой руки, глядя на меня так, словно видел в последний раз.

— Встретимся над трупом Вара.

— Встретимся, отец.

Обернувшись, он махнул рукой Вульфераму, находившемуся среди деревьев в ста шагах; он вскинул обнаженный меч в воздух, и внезапно позади него тысячи воинов поднялись из подлеска, растянувшись вправо от меня, насколько хватало глаз, волной уходя в направлении хвоста римской колонны. Они двигались молча; те, что побогаче, — вооруженные мечами и копьями, в шлемах, доспехах и со щитами; бедняки — с непокрытыми узлами волос, защищенные лишь кожаными куртками и грубыми плетеными щитами, вооруженные только копьем да парой грубо вытесанных дротиков. Но каким бы ни было неравенство в их военном снаряжении, всех объединяло равное желание отомстить за поражение, нанесенное Друзом много лет назад, которое закончилось тем, что отец отдал сыновей в заложники Риму, а гордость херусков была погребена под римскими налогами.

Вместе с отцом мы повели наших воинов к гребню холма; сердце мое билось все чаще с каждым шагом, и с каждым ударом я молился, чтобы на противоположной стороне долины Энгильрам и Хродульф так же вели своих воинов на помощь ауксилариям, и если вели, то послушают ли они моих приказов?

Но эти тревоги вылетели у меня из головы, когда я поднялся на гребень и посмотрел вниз, в долину. Сквозь дождь и деревья виднелась первая когорта Семнадцатого легиона; это был элитный отряд легиона, и именно его я хотел изолировать и уничтожить первым.

Время пришло; я знал с уверенностью, что бить нужно сейчас, когда открылся разрыв между первой и второй когортами. Я опустил маску шлема и подал знак отцу, который поднес боевой рог к губам и выдул мощный звук, прокатившийся сквозь деревья.

И херуски взревели, рванувшись вперед и потрясая метательным оружием, которое они обрушили на врага, поравнявшись с двумя когортами ауксилариев, выпустившими свой первый залп из тысячи шестисот дротиков. В первые мгновения засады почти десять тысяч смертоносных снарядов дождем посыпались на не прикрытых щитами легионеров; хотя многие с глухим стуком вонзались в деревья, вибрируя, добрая часть нашла свои цели, а мгновением позже последовал второй залп, почти такой же мощный, сея кровавую смерть и хаос в мгновенно смешавшейся колонне. Метнув дротик, я прокричал боевой клич наших предков и помчался вниз по склону, на ходу выхватывая меч из ножен. Вдоль всей римской походной линии люди корчились на земле, сраженные смертоносным ливнем, который смешался с дождем небесным и вместе со свежей кровью превратил тропу в трясину.

Но на ногах устояло куда больше легионеров, чем пало, и, будучи войсками высшей пробы, они за считанные мгновения сняли щиты со спин и начали выстраивать сплошной фронт. Колонна шириной в восемь человек развернулась к нам лицом, превратившись в линию глубиной в восемь рядов; и именно этого момента я велел ждать Хродульфу и Энгильраму.

И они не подвели.

Пока мы неслись вниз по холму, оскалив зубы, воя от ненависти, с бородами, развеваемыми ветром от бега, и глазами, расширенными от страха и упоения битвой, залп, который, как я надеялся, разрушит римскую сплоченность, ударил в тыл их линии. Он пронзил незащищенные шеи и неприкрытые конечности, посеяв ужас в задних рядах, когда те поняли, что их атакуют с двух сторон. Но их дисциплина устояла, несмотря на шок от второй засады. Еще один град смерти обрушился на них, когда задние ряды попытались развернуть щиты к новой угрозе, выкашивая множество людей и создавая бреши, которые они изо всех сил пытались закрыть, пока мы сближались с ними.

Только теперь они начали видеть своих противников, и шок отразился на многих лицах, когда они разглядели не только германских соплеменников, но и знакомую форму и узоры на щитах своих ауксилариев. Созданные для защиты легионов, чтобы отдавать свои дешевые жизни вместо более ценных граждан легионов, ауксиларии теперь творили немыслимое: они пошли против своих господ. С пронзительным звоном железа, почти заглушившим ярость боевых кличей и отчаянные крики раненых, люди Эгино врезались в Семнадцатый легион, метя точно в разрыв между первой и второй когортами. Мгновением позже мои воины-херуски бросились на остальную часть этого легиона и на Восемнадцатый позади него, в то время как третий залп людей Хродульфа и Энгильрама ударил в только что выставленную стену щитов перед ними. Впечатывая умбон своего щита в прямоугольный щит легионера передо мной и нанося удар острием меча сверху в его уклоняющуюся голову, вминая шлем, я почувствовал, как дрожь пробежала по римским рядам от удара с тыла. Их восемь линий сжались, стиснув людей так, что работать мечами стало трудно.

Почувствовав трудности врага, мои херуски радостно взревели, колотя мечами по щитам и тыча копьями в широкие зазоры между ними. Они пронзали и резали плоть, ломали кости и калечили с упоением людей, так долго державшихся в цепях оккупации, а теперь выпущенных на волю, чтобы излить накопившуюся ярость от унижения.

Они убивали и калечили, и кровь лилась так быстро, что дождь не успевал разбавить ее, прежде чем она падала на землю; ноги вязли в липкой грязи, такой густой, что движение замедлилось и для легионеров, и для воинов. Это превратилось бы в долгую возню, если бы не один решающий фактор: легионеры сражаются как единое целое, а мои воины бились каждый сам за себя. Поэтому поединки один на один сошли на нет, когда легионеры, понимая, что иначе их ждет уничтожение, двинулись вперед, смыкая плечи, выравнивая ряды и образуя стену из обшитого кожей дерева. Клинки римской машины убийства, которой мы все боялись в ночных кошмарах, начали свою смертоносную работу, со свистом молниеносно вылетая сквозь теперь уже узкие щели между щитами; они жалили нашу плоть, как рой шершней. Мои воины, взбешенные сопротивлением, отпрянули, а затем снова бросились на стену, толкаясь усиленными плечами щитами или нанося удары ногами в прыжке. Но не слаженно, а лишь когда каждый набирался смелости попробовать еще раз после того, как последняя попытка пробить брешь была отбита римской командной работой. И, несмотря на бой с фронта и тыла, легион держался.

Я отступил из схватки, миновав более робких из наших, предпочитавших показывать удаль, выкрикивая оскорбления и делая ложные выпады в сторону врага, и отбежал на несколько шагов вверх по склону; отец присоединился ко мне. С этой точки я видел, что Семнадцатый легион, несмотря на подавляющий перевес врагов, стоял твердо. Только ауксиларии Эгино справа от меня добились успеха: зажав врага между собой и вспомогательной когортой, спустившейся с противоположного холма, они отсекли первую когорту легиона. Но голова легиона, хоть и отрезанная, была еще жива и дралась, как волк с брызжущей слюной пастью.

Именно в этот момент я понял, что нам не удастся сломить их — в этот раз, — но, возможно, мы сможем прикончить эту отсеченную голову.

***

— Довольно, Тибурций, — вмешался Тумеликаз, возвращая гостей в настоящее. Он повернулся к второму рабу. — Айюс, ты был частью этой головы; расскажи нам, что помнишь.

Глаза некогда гордого аквилифера Семнадцатого затуманились, когда он погрузился в последние воспоминания своей прошлой жизни.

— Это было внезапно и с востока; предупреждения не было, но откуда ему взяться, если нас атаковали те самые отряды, которые должны были нас предупредить? Дротики ауксилариев свистели повсюду, пара ударилась о древко Орла, которого я держал, заставив его качнуться, и я оступился, пытаясь удержать его прямо — ведь его падение стало бы худшим из предзнаменований. Заревели рога, центурионы рявкали приказы. Я опустился на одно колено, чтобы восстановить равновесие, и это движение спасло мне жизнь: рядом со мной Помпилий, корницен, издал сдавленный звук в свой рог и повалился набок с дротиком в виске и удивлением в глазах. Впереди нас пионеры, расчищавшие путь, в панике неслись назад по тропе к нам, пока еще один залп стучал вокруг моей головы. И тут я увидел, что это наши ауксиларии — марсийская когорта, если память мне не изменяет. Их фигуры выступили из деревьев, скрытые дождем, воплощая наш худший кошмар: союзники, решившиеся на предательство. Я почувствовал, как товарищи втянули меня в середину строя, чтобы защитить нашу птичку, как мы любили называть Орла, а затем шок удара сотряс наши ряды. Они ударили в заднюю часть когорты, но мы почувствовали это и в первых рядах, и пока мы пытались развернуться, чтобы поддержать товарищей позади, еще один ливень снарядов обрушился на нас, но на этот раз с запада. Фабий, примипил, уехал в Рим в отпуск, поэтому командование принял следующий по старшинству; кроша головы плашмя мечом, он развернул свою центурию на запад, навстречу новой угрозе, пока их снова сек еще один залп. Пионеры теперь присоединились к нам, крича о вражеской коннице впереди, которая уничтожила сто двадцать легионных всадников авангарда; ловушка, должно быть, была отменной, раз никто из них не сумел уйти.

— Затем последовал второй удар с запада; снова ауксиларии, но на этот раз они ударили во фронт нашей когорты, разворачивая нас так, что со своей позиции я мог видеть всю колонну, и от зрелища у меня перехватило дыхание: тысячи варв... тысячи германских воинов спрыгнули с холма, накрыв наш легион — растянувшийся, как положено, на тысячу двести шагов — и, без сомнения, Восемнадцатый за нами, и, возможно, дальше, до обоза и Девятнадцатого. Товарищи падали в брызгах крови, проклятия звенели в ушах, пока я стоял неподвижно, высоко держа нашу птичку, рядом со знаменосцем первой когорты, давая нашим парням ориентир для построения. И они построились, медленно; преодолевая шок и ужас внезапности, они прибегли к врожденной дисциплине, которую вбивают в каждого легионера и которая для ветеранов первой когорты стала второй натурой. Щиты поднялись, плечи соприкоснулись, люди второго, третьего и четвертого рядов, развернутые в обе стороны, сделали крышу, хотя снарядов сыпалось уже немного, так как бой перешел в рукопашную. И вот тут мы превзошли ауксилариев, которые сражаются в более рассыпном строю, чем мы, чтобы орудовать своими длинными спатами и двигаться по пересеченной местности. Но мы сомкнули ряды так, что на каждых двух ауксилариев приходилось по три легионера, и, хотя им удалось отсечь нас от колонны, мы заперлись в обороне и принимали всё, чем они нас осыпали, ни разу не подпустив их внутрь строя. — Айюс улыбнулся при воспоминании. — С таким же успехом они могли бы атаковать лагерную баню.

— А затем, едва различимый сквозь грохот битвы и шум дождя, послышался голос: «Вперед! Вперед! Шевелитесь, люди Семнадцатого! Вперед! Останетесь здесь — и вы умрете». Этот крик подхватили наши центурионы и опционы, и мы начали медленно, боком, продвигаться вперед, шаг за шагом, пока внешние ряды сдерживали врага, принимая глухие удары на щиты и делая выпады клинками в сторону нападавших — скорее в надежде на удачу, чем рассчитывая попасть. Не помню, как долго мы так шли, но спустя какое-то время позади меня раздались радостные крики — римские крики, — и вскоре по когорте пронеслась весть, что мы больше не отрезаны: нас нагнала вторая когорта, колонна снова стала цельной, и полководец добрался до ее головы. Вар был с нами, подгоняя нас вперед, туда, где мы могли бы разбить лагерь. Сама эта мысль вселила в нас надежду, и я наклонил Орла, давая сигнал к выступлению легиона, словно мы были на обычном марше, а не продирались с боем через лесистую долину, атакуемые с обеих сторон.

— В этом и заключается гениальность прославленной дисциплины римского легионера, — произнес Тумеликаз, прерывая монолог Айюса. — Действуя как единое целое, они могли отбиться от множества врагов. Какой полководец сказал, что соотношение семеро к одному вполне приемлемо? Неважно. Айюс, следующий свиток, и начни с того места, где я тебя остановил — когда Вар добирается до головы колонны.