Арминий. Пределы империи

ГЛАВА XV

— Коварство родной крови, — задумчиво протянул Тумеликаз, растягивая и выделяя каждый слог. — Как отравлены наши жизни коварством родной крови, а, матушка? Предана Германику собственным отцом и отдана Риму беременной ребенком Эрминаца — в отместку за то, что он увез тебя в день, когда ты должна была выйти за Адгандестрия. Сегест даже приехал в Рим два года спустя как гость Тиберия, чтобы смотреть, как его собственную дочь и внука — меня, рожденного в неволе, — проводят как трофеи в Триумфе Германика. Какая низость — злорадствовать над несчастьем собственной дочери, которое ты сам же и устроил из ненависти к сыну своего кузена, ставшему твоим зятем. А потом... но нет, это будет в конце истории моего отца; не будем забегать так далеко вперед. Но рассказ отца перескакивает; он прыгает на четыре года вперед, к году перед предательством моей матери. Айюс, читай.

***

Счастье — это товар, который в нашем мире достается нелегко, и хотя мы не желали никого, кроме друг друга, нам не суждено было быть вместе долго. Я все еще молюсь, что однажды мы воссоединимся, и я встречу сына, которого никогда не видел, — дар взамен нашей дочери, родившейся мертвой на второй год нашего брака; но это, пожалуй, история для другого дня.

Мое предположение, что пройдет по меньшей мере год до любого возмездия, оказалось верным; Тиберий совершил набег через Рен через два года после разгрома Вара. Однако вместо погоды на мой рассказ в этот момент повлиял другой фактор: возраст. Август старел и угасал; он отозвал своего наследника Тиберия в Рим и постановил, что граница империи должна проходить по Рену и не далее. Казалось, мы победили, и наша свобода теперь гарантирована. И это было как нельзя кстати, учитывая, что встреча царей, которую я созвал на Калькризе, закончилась ничем: никто не желал признать меня вождем единой Германии, а подходящей альтернативы, приемлемой для всех, найти не удалось. Но указ Августа означал, что нужда в единстве отпала. Рим, теоретически, больше не вернется, а значит, мы вольны вернуться к прежнему укладу жизни. И три года мы так и делали.

Мятеж легионов на Рене при восшествии Тиберия еще больше укрепил наше чувство безопасности, и потому настоящим потрясением стала весть, пришедшая в октябре того же года: земли марсиев разорены новым римским полководцем на севере, моим старым знакомым Германиком. Тысячи были преданы мечу, а Орел Девятнадцатого возвращен. Скорость кампании захватывала дух и застала всех врасплох. Но время года играло нам на руку — если бы мы успели собраться. Октябрь бывает суровым на северной равнине вдоль Лупии, и был хороший шанс обрушиться на армию Германика, когда она будет отступать на свои базы на западном берегу Рена; второй Тевтобургский лес был возможен.

Я разослал послания всем царям, умоляя их прийти к Лупии, и выступил с теми воинами, которых успел собрать за столь короткое время. Имея менее трехсот человек — но с обещанием подкреплений — я подошел к крепости Ализон в южных землях бруктериев и обнаружил, что то, что мы оставили в руинах, было отстроено заново. Там меня не встретил никто, кроме Энгильрама с четырьмя тысячами его людей; против нас стояли четыре неполных легиона и столько же ауксилариев. Но битва не входила в планы Германика: погода испортилась, земля размокла, зима была на пороге, и он отступал. Столь ничтожная сила, как наша, не стоила тех немногих жизней, что потребовались бы для нашего разгрома, и потому он отошел по дороге, зная, что я бессилен его остановить.

— Больше никто не придет, — сказал Энгильрам, пока мы провожали взглядом исчезающую из виду последнюю когорту. — Марсии слишком потрепаны, а остальные северные племена опасаются дарить тебе еще одну победу над Римом.

Я посмотрел на него с недоверием.

— Дарить мне еще одну победу? Разве это не наша общая победа?

— Адгандестрий видит это иначе; это он действовал против тебя, заставляя других бояться твоих амбиций.

— Этот близорукий, мелочный...

— Обиженный и униженный гордец, — перебил Энгильрам. — Ты был неправ, когда увел у него Туснельду столь публично.

— Прав или нет, но неужели возможность пролить римскую кровь не перевешивает его гнев на меня?

— Ты знаешь, что такого не бывает. Но в ближайшие годы представятся и другие случаи; Германик вернется, и эта реальность вразумит некоторых наиболее прагматичных царей. Тогда, возможно, ты добьешься некоего единства; а пока мои воины будут терзать их всю дорогу до Рена, просто чтобы они знали: у нас все еще есть зубы.

Я поблагодарил старого царя бруктериев и, проклиная вероломство Адгандестрия, вернулся в Гарц.

Но у богов есть свои способы смирять гордецов, ибо в следующем году мишенью стали хатты; однако меня там не было.

***

— Мой отец, Сегест, явился в наше поселение после летнего солнцестояния, пока Эрминац был в отъезде, — произнесла Туснельда, резким жестом руки заставив Айюса замолчать. — Он пришел под ветвью перемирия, заявив, что хочет поговорить со мной. Я не придала этому значения, так как не разговаривала с ним с того дня, как Эрминац увел меня у него из-под носа четыре года назад. Ему и его эскорту позволили пройти через ворота; воинов вокруг было мало, так как большинство сопровождали моего мужа, который объезжал танов, симпатизировавших проримской позиции моего отца, пытаясь переубедить их. Этим он и воспользовался.

— Ты хотел поговорить со мной, отец? — спросила я, когда он вошел в дверь нашего длинного дома с двумя воинами за спиной.

— Нет, сука, говорить не о чем, — отрезал он.

Его люди схватили меня, ударив по затылку, и выволокли, полубессознательную, из дома. Снаружи остальные его люди выстроились в кордон; меня перебросили через лошадь, и прежде чем я успела прийти в себя, мы смяли тех немногих воинов, что пытались преградить ворота, и ускакали обратно в его поселение, которое недавно укрепили, судя по работам над частоколом.

Пол-луны меня держали пленницей, заперев в кладовой, и с исходом этой луны я поняла, что снова беременна, и заплакала. Но слезы лились недолго, ибо, проснувшись на следующее утро, я поняла: мой любимый пришел за мной. Из своей тюрьмы я ничего не видела, но слышала: со всех сторон доносились крики. Мы были окружены и в осаде. — Туснельда кивнула Айюсу. — Читай с этого места.

Айюс пробежал глазами по свитку.

***

Я схватил стоящего на коленях пленника за волосы, дернул его голову назад и кончиком кинжала выковырял ему левый глаз. Я подождал, пока его вопли стихнут.

— Спрашиваю в последний раз: где ее держат?

— В кладовой позади главного длинного дома.

Я заглянул в его единственный оставшийся глаз и увидел, что он говорит правду; я дал знак Альдгарду вложить ему в руку меч, чтобы он попал в Вальхаллу, умерев с оружием, а затем перерезал ему горло и позволил рухнуть на землю.

— Альдгард, мы выроем ров вокруг всего поселения; никто не войдет и не выйдет, пока я не верну Туснельду.

Он посмотрел на меня с непониманием.

— Но кто будет копать?

— Мои воины.

— Ты не можешь требовать от них рабской работы; они этого не потерпят. Они здесь, чтобы сражаться, а не копать.

В этом и заключалась беда: наши люди были слишком горды, чтобы вести осаду с умом; для них осада означала просто валяться у ворот, ожидая, пока враг выйдет на поединок, или же, как в Ализоне, бросаться на стены в тщетной попытке взобраться на них. Но я не мог позволить себе такого, пока Туснельда находилась за этими стенами.

И так мы зашли в тупик; днем никто не входил и не выходил, но по ночам припасы все равно просачивались внутрь, и осажденные не выказывали признаков слабости даже к середине сентября, когда с запада появилось войско Германика. Имея менее двух тысяч человек, я не мог противостоять ему; со слезами бессильной ярости я приказал отступать и наблюдал с дальнего холма, как отряд покинул поселение и влился в римские ряды. Моя жена теперь была пленницей Германика, и я не знал, как ее вернуть. Но, как я уже сказал, у богов есть свои способы смирять гордецов, и именно потеря Туснельды привела Адгандестрия ко мне.

— Они разорили мои земли, сожгли мой главный город Маттий, убили тысячи моих людей, и я хочу мести, — сказал он мне вскоре после прибытия в Гарц с жалкой горсткой в пятьсот воинов, через несколько дней после того, как Германик ушел — так и не вступив в бой.

— И почему ты пришел ко мне, к тому, кому ты всеми силами мешал собрать армию против Рима?

— Потому что то, что нас разделяло, исчезло и теперь находится в руках Рима.

— Туснельда?

— Да, теперь ее нет ни у кого из нас; ты хочешь ее вернуть, а я благодарен ей, потому что, если бы Сегест не призвал Германика на помощь, чтобы снять твою осаду и помочь ему бежать, я бы, несомненно, был мертв. Сегест предложил Германику такую награду, что тот бросил всё, чтобы прийти за Туснельдой, а ведь у нас оставалось еды и воды на считанные дни в пещерах на юге наших земель, где мы оказались в ловушке. Благодаря ее пленению мы выжили. Пока что давай оставим прошлое позади и объединим наши силы.

Я посмотрел на своего врага, и хотя я не видел и следа дружелюбия в его глазах, я знал, что его намерения честны; на время мы могли стать союзниками. Я заключил его в объятия.

— Мы снова соберем племена у Ализона. Мы попытаемся сделать то, что сделали в Тевтобургском лесу, то, что могли бы сделать в прошлом году, если бы... впрочем, неважно, что мы могли бы сделать в прошлом году, потому что мы сделаем это в нынешнем. Мы заставим их заплатить, когда они попытаются пройти через...

***

— Длинные мосты, — перебил уличный боец. — Я был там с Пятым Жаворонков.

Тумеликаз выглядел довольным этим признанием.

— Расскажи нам, римлянин; а я велю своим рабам записывать, чтобы дополнить повествование, так как мой отец не оставил подробного отчета об этом.

Уличный боец потер одно из своих сломанных ушей и несколько мгновений собирался с мыслями.

— Ну, лето предыдущего года выдалось напряженным, потому что Тиберий отказал в наших требованиях сократить службу с двадцати лет и пяти в запасе обратно до шестнадцати лет в легионах и четырех в запасе. Парни были, мягко говоря, не в восторге от таких новостей, и мы отказались присягать новому Императору. Мы хотели, чтобы императором стал Германик; его мы любили, а Тиберий был мрачным и далеким. Но он отказался и в конце концов пристыдил нас, заставив отступить. Как только мы вернулись под воинскую дисциплину, почти без предупреждения он велел построить мост, и мы переправились через Рен в земли марсиев вместе с самыми мятежными когортами четырех легионов Нижней Германии. Германик рассудил, что лучше нам выместить злость на германских племенах, чем друг на друге, и, вероятно, был прав. Так мы вернулись в край страха и лесов, не имея возможности жаловаться, так как только что покорились его воле и не могли бунтовать второй раз, не рискуя получить куда более суровые последствия, чем просто выдачу зачинщиков на казнь.

— Но казалось, повторения катастрофы пятилетней давности не будет: мы застали население врасплох. Мы прошлись по ним огнем и мечом, сжигая каждый хутор и вырезая всех жителей, кого находили, невзирая на пол и возраст. Некоторые из парней — очень немногие, — кто выбрался из Германии после Вара и попал в «Жаворонки», — можете представить, с каким усердием они взялись за дело, если понимаете, о чем я? Ну, после двадцати дней разорения всего, что попадалось на пути, нашли Орла Девятнадцатого, и Германик решил, что это отличное завершение сезона. Мы направились обратно к крепости Ализон, которую за время нашего развлечения отстроили ауксиларии, чтобы выйти на военную дорогу к Рену и заслуженному зимнему отдыху. Так мы и сделали, и зима выдалась славная. Следующей весной мы снова двинулись на восток, на этот раз чтобы дать хаттам хорошенько отведать нашего железа, и им это не понравилось, это уж точно. Мы сожгли Маттий, убив или обратив в рабство большинство жителей, а затем загнали остатки армии хаттов на юг, к пещерам высоко в скалах, которые они укрепили так, что взять их было почти невозможно. Но как раз когда мы собирались взять их измором, Германик внезапно снял осаду, и мы помчались на северо-восток. Когда мы увидели причину, то все поняли.

Он посмотрел на Туснельду.

— Вы были красивой молодой женщиной, и мы знали, что вы станете великой потерей для Арминия и трофеем для Германика. К тому времени сезон подходил к концу. Германик отправил два легиона обратно в империю на кораблях, вверх по Амизии, а затем в Северное море — но это другая история. А мы, вместе со Вторым, Четырнадцатым и Двадцатым, должны были возвращаться с его заместителем, Цециной, по военной дороге вдоль Лупии.

— Но всё оказалось не так-то просто; в Германии просто никогда не бывает.

— Дерьмо! — сказал мой приятель Секст, когда мы построились перед лагерем утром перед отправлением. — Дела плохи, Магн, совсем плохи.

Секст у нас не самый башковитый парень — по правде говоря, в любой компании он, скорее всего, окажется самым тупым, — но на этот раз он был абсолютно прав: дела выглядели совсем скверно.

— И впрямь дерьмо, дружище, — сказал я, сквозь зубы втягивая воздух. — Их там гребаная тьма.

И так и было: тысячи, или так казалось, выстроились на гребне холма в паре миль к востоку от нас, и вид у них был такой, словно они жаждали римской крови.

— А до Рена нам двести миль и двадцать мостов.

Секст скривил лицо так, как делает всегда в тех редчайших случаях, когда пытается считать.

— Это по мосту каждые семь миль, — предположил он наконец.

— Что-то вроде того, Секст, старина, что-то вроде того.

— А кто тебе разрешил иметь свое мнение, солдат?! — проорал мне в ухо стоявший сзади наш опцион Сервий. — Еще хоть звук в строю, и единственным мнением, которое у тебя останется, будет то, как сильно болят рубцы от трости на твоей спине с каждой лопатой дерьма, которое я заставлю тебя перекидывать с одной стороны выгребной ямы на другую, а потом обратно.

Мы с Секстом вытянулись в струнку и напустили на себя самое усердное воинское выражение лица, уставившись куда-то в пространство. Но гнев Сервия отвлек общий стон муки, вырвавшийся у всего строя из четырех почти полных легионов, словно нас всех разом отодрали в первый раз. Слева от нас, за рекой, на холмах, тянувшихся вдоль нее на запад, появились еще тысячи этих волосатых ублюдков... э-э, прошу прощения, благородных германских воинов. И по какому-то невидимому сигналу обе группы издали низкий рев, полный злого умысла: мерзкий звук, мягко говоря, но от него кровь стынет в жилах, когда знаешь, что впереди у тебя как минимум десять дней марша, а эти ублюдки будут все время кусать тебя за пятки, но тут же удирать, стоит нам развернуться, чтобы предложить честный бой лицом к лицу и выяснить, у кого железо острее, а яйца крепче.

В общем, духовики начали гудеть в свои корну, штандарты закачались, а затем опустились или поднялись — в зависимости от того, какую серию проклятий выревел примипил каждой когорты. Штандарт нашей когорты наклонился влево, а затем один раз нырнул, когда корну прогудели сигнал «вниз»; центурион нашей центурии Карринас Бальбил, или Жоподер, как его ласково называли за новаторское использование виноградной трости, когда он считал простую порку недостаточным наказанием, вежливо попросил нас кругом и отступить на сто шагов. Как только мы это сделали, он попросил нас быть столь любезными и построиться в колонну. Мы стояли лицом на запад; мы не собирались давать бой, а, скорее, собирались делать ноги. С того места, где мы находились — в Пятом Жаворонков, девятая когорта, седьмая центурия, — невозможно было понять, что происходит, но слух быстро прошел по рядам, что все четыре легиона строятся в походное каре с обозом в центре. Мы были на левой стороне, Первый Германский — впереди, Двадцать первый Стремительный — справа, а Двадцатый прикрывал наши задницы — в чем, как заметил Сервий в редком приступе остроумия, они должны быть очень хороши, учитывая их привычку прятаться за нами каждый раз, когда назревает драка.

Одному Марсу ведомо, сколько времени ушло на то, чтобы разобраться, но в конце концов центурионы и опционы решили, что наорали на нас достаточно, и мы все оказались на своих местах. На фланге мы видели пару галльских когорт ауксилариев, построившихся в оборону, словно ожидая нападения из невидимого источника, в то время как две алы испанской конницы кружили по обоим флангам, без сомнения желая отбить у германских ублюдков охоту добыть пару галльских голов. Мы все знаем, что они ненавидят галлов так же сильно, как галлы ненавидят германцев, но галл в римской форме для них — зрелище настолько оскорбительное, что они растопчут собственных бабушек, лишь бы добраться до такой мерзости. Как вы можете представить, мы были вполне рады позволить им разбираться между собой, если это означало, что мы сможем продолжить марш в тишине и покое. Наконец, после новой порции гудения корну и кивков штандартов, Жоподер с величайшей заботой о наших чувствах предположил, что нам, возможно, захочется двинуться вперед удобным темпом ускоренного марша. Мы, разумеется, горели желанием угодить ему, столь любезна была его просьба, и, закинув поклажу на плечи, но держа щиты в руках, а не за спиной, мы радостно потопали на запад.

Но Германия не славится тем, что дает нам, римлянам, легкую жизнь, и у них есть весьма антиримские боги, один из которых, Донар, похоже, взъелся на нас с особой злобой. У него, кажется, есть молот, и в тот самый миг, когда мы перешли на быструю рысь, он обрушил свой молот на то, на что он его обычно обрушивает, и небеса разверзлись с грохотом, посрамившим все усилия наших духовиков во время недавних маневров. Лило как из ведра, и ветер налетал порывами, так что дождь хлестал полосами и вихрями, бил нам в глаза и просачивался сквозь кольчуги — нашей когорте еще не выдали новые сегментированные доспехи. Так что не прошли мы и мили, как стали выглядеть именно так жалко, как того хотелось Жоподеру, и это читалось в ликовании на его лице, когда он игриво постукивал нас тростью, помогая идти.

Слева от нас дождь частично скрывал бой на ходу, который галлы вели со своими друзьями, но с помощью испанской конницы и пары когорт подкрепления из аквитанов им, похоже, удавалось отбивать любые попытки устроить пир из наших яиц.

Уличный боец замолчал и нахмурился, глядя на кувшин Тумеликаза.

— Это просто противоестественно.

Покачав головой, он продолжил:

— В общем, мы шли дальше, стиснув зубы, пока мили накручивались одна за другой, и каждая была тяжелее предыдущей. И учитывая, что мы шли четырьмя легионами в походном каре, которое на самом деле было прямоугольником шириной в двести шагов и длиной более мили, по дороге шириной всего в десять шагов, мало у кого под ногами была твердая почва. Там, где находились мы, на сияющих вершинах седьмой центурии девятой когорты, к тому времени, как мы добирались до любого участка грязи, по нему уже протаптывалось несколько сотен других парней, так что идти было совсем не сладко, если вы понимаете, о чем я, — совсем не то, что приятный галоп по дорожке Большого цирка в Риме. И потом, конечно, было это маленькое дело с мостами, которыми мог пользоваться только транспорт, раз уж они стояли на дороге; всем остальным приходилось переправляться через реки как придется, зачастую по шею в воде. И если нам не было холодно, когда мы плюхались в воду, то уж точно становилось, когда мы карабкались на противоположный берег.

Мы топали дальше, легкие разрывались, глотки горели, несмотря на дождь, и почти никто из парней не был в силах даже отпустить шутку, что страшно бесило Жоподера, так как единственным поводом для зверств у него было воображаемое безделье. Но никто не собирался филонить, когда выбор стоял между физическими муками под любовными ударами трости Бальбила и развлечением с кучкой славных ребят, которые очень любят греть тебе пальцы ног над одним из своих костров в холодный день.

— Стой! — заорал Жоподер как раз в тот момент, когда я подумал, что костер, в конце концов, может быть не такой уж плохой штукой. Я вынырнул из кошмара, которому подвергался не знаю сколько времени, и обнаружил, что мы все стоим на месте, и теперь нас приглашают разбить походный лагерь на тридцать тысяч человек.

Что ж, мы никогда в жизни не работали так быстро и усердно; хотя каждая лопата земли казалась вдвое тяжелее обычного из-за огромного количества воды в ней, мы очень скоро вырыли две с половиной мили рва глубиной в четыре фута и насыпали землю вокруг него в четырехфутовый бруствер. Пока мы работали, ауксиларии сдерживали племена, прикрывая нас длинными заслонами на обоих флангах колонны; но, несмотря на все усилия, они не могли оттеснить ублюдков достаточно далеко в лес по обе стороны, чтобы мы могли нарубить дополнительного дерева, необходимого для частокола. Поскольку многие колья, которые мы несли с собой, были потеряны, ров и бруствер были всем, за чем мы могли укрыться. Но, по крайней мере, у нас были палатки, и вскоре мы уже ели свою безрадостную холодную пищу внутри, благодарные за то, что укрылись от дождя хотя бы ненадолго. И это действительно было ненадолго, ибо всего через два часа Жоподер лупит тростью по верхушкам наших палаток и предлагает нам присоединиться к десятой когорте, чтобы провести следующие пару часов в охранении периметра, дабы остальная часть легиона могла спать спокойно и крепко, укутавшись в свои спальники и зная, что мы присматриваем за ними, как заботливые наседки. Разумеется, мы сказали Жоподеру, что ничто не доставит нам большего удовольствия, и они с Сервием выразили свою благодарность, ударами выгнав нас на позицию рядом с восьмой центурией.

— И было это совсем не весело, ни капельки, потому что ауксиларии отошли в лагерь, и теперь ничто не мешало жаждущим крови ублюдкам подходить прямо ко рву и метать в нас дротики; и они делали это снова и снова. Слева от меня был Секст, а справа этот грек, Кассандр, которого только перевели в Пятый из восточного легиона, и он притащил с собой все эти мерзкие восточные замашки. Мы всматривались в ливень, сквозь который едва можно было различить тени массы людей; они бежали на нас, улюлюкая, завывая и издавая всевозможные жуткие звуки. Мы пригнулись за щитами, опираясь на верхушку бруствера.

— Держись, Секст, радость моя, — пробормотал я, чувствуя, как очко сжалось так, что могло бы задушить любопытную крысу. — Не думаю, что они несут нам завтрак и хотят спросить, хорошо ли нам спалось.

Мой приятель нахмурился.

— Это было бы глупо, потому что время завтрака еще не пришло, и именно они не дают нам спать.

— Не бери в голову, Секст, не бери в голову.

— Он не особо сообразительный, да? — заметил Кассандр.

— А он и не утверждал обратного, — ответил я.

Дальнейшее обсуждение этой темы прервал град дротиков. Они застучали по нашим щитам по всей линии, гулко и раскатисто, словно град по барабанам из бычьей шкуры. Не знаю, сколько их воткнулось в мой щит, но к тому времени, как волосатые ублюдки начали перемахивать через наш славный ров, он стал чертовски неподъемным, и я ничего не мог с этим поделать.

Когда ты только вступаешь в легион, тебя заставляют атаковать деревянный столб деревянным мечом день за днем на протяжении месяцев — если ты не на марше в двадцать миль с полной выкладкой, конечно. И никто толком не понимает, почему инструкторы так любят это с виду бессмысленное упражнение, пока тебе впервые не приходится пустить в ход железо по-настоящему. Так было и в ту ночь: мой клинок бил в брешь между моим щитом и щитом Секста, колол в лица и грудь, пока германские дикари пытались перелезть через бруствер, иногда хватаясь за дротики, торчащие в наших щитах, как за поручни, подтягиваясь и заставляя нас изо всех сил вцепляться в рукояти, чтобы защиту не вырвали из рук. Кровь брызгала из перерезанных артерий и грубо обрубленных культей, пока мы работали клинками; теперь это происходило автоматически, стало второй натурой, и часы у столба обрели смысл, а проклятия инструкторов теперь казались музыкой, задающей ритм нашим ударам. Коли, проворачивай, влево, вправо, дерни, снова коли — мы все стояли линией, в две шеренги, с Жоподером в центре, который выл от ненависти к немытым варварам за наглость, с которой они пытались ворваться в его лагерь, отправляя воина за воином туда, где находится германский загробный мир, в уплату за такое бесстыдство. Позади нас Сервий, упираясь жезлом опциона в спины второй шеренги, чтобы держать строй ровным, а также чтобы отбить у любого мысль, что в палатке было бы уютнее, орал на нас оскорбления для поднятия духа, пока мы отбрасывали их — мертвых, умирающих — на растущую груду тел во рву. В этом-то и заключалась проблема: чем больше мы убивали, тем мельче становился ров и тем легче им было взбираться на бруствер. Я почувствовал, как мой щит сильно дернули, и мне пришлось сжать рукоять изо всех сил, чтобы его не вырвали; быстрый взгляд вниз — и я увидел пальцы, обхватившие край. Резким боковым движением кисти мой клинок снес их, крики бывшего владельца потонули в грохоте, и я почувствовал, как давление на щит ослабло, но краем глаза заметил нечто, мелькнувшее в мою сторону. Инстинктивно я поднял щит, блокируя верхним краем удар копья, нацеленный прямо мне в глаза; но это движение открыло щель между бруствером и нижним краем щита. Я почувствовал, как из меня вышибло дух, и посмотрел вниз: острие копья ударило мне в живот. Я с силой опустил щит обратно на древко, и, к моему облегчению, оно сместилось; удара не хватило, чтобы пробить кольчугу. Однако теперь я начал злиться, как и Секст с Кассандром по обе стороны от меня; по правде говоря, вся центурия была не в духе, и, к великой радости Бальбила, мы проревели свой вызов и забрали столько жизней, сколько смогли, прежде чем они уползли обратно под проливной дождь.

Беда с германцами в том, что если один германец что-то делает, все остальные ублюдки обязаны повторить то же самое, чтобы не казаться слабаками; поэтому, когда мы отбили ту атаку, это был еще не конец, далеко не конец. Они вернулись, но на этот раз это были свежие силы, которые отсиживались во время прошлой попытки и теперь желали показать своим битым товарищам, как это делается на самом деле. Мы поменялись шеренгами, так что Сексту, Кассандру и мне нужно было только толкать, держа щиты над головами тех, кто стоял впереди. Только Жоподер, казалось, был счастлив оставаться в первой шеренге, и мы все были рады видеть его там в надежде, что какой-нибудь варвар окажет нам услугу, но, зловредные твари, никто из них этого не сделал. К тому времени, как нас сменили пару часов спустя, он был покрыт кровью, пребывал в отличном расположении духа, навалив изрядный курган мертвецов перед своим участком бруствера, и был более чем готов криками отправить нас спать. Спать, однако, было непросто, так как набеги продолжались всю ночь, и воздух постоянно наполняли крики искалеченных и умирающих, почти заглушая побудку духовиков за час до рассвета. Лагерь свернули, палатки погрузили на мулов каждой десятки, а крупные вещи, вроде зернотерки и палатки Жоподера, — на телегу центурии, которая также везла карробаллисту. Ауксиларии снова построились, чтобы прикрывать нас, пока нас криками загоняли в правильный походный порядок, но по какой-то причине племена воздержались от атаки, предпочитая наблюдать за нами издали, насмехаться и радовать нас видом своих задниц, пока мы уходили.

Лишь когда хвост колонны прошел пару миль, мы поняли, чего они ждали: они потрудились ночью на славу, и вскоре наши ноги начали вязнуть в грязи глубже, а затем грязь стала совсем жидкой, пока мы не пошли через бесконечную лужу, которая постепенно углублялась — сначала по щиколотку, потом по колено. Ублюдки потратили ночь, свободную от атак на нас, на то, чтобы запрудить пару соседних рек, так что пойма между ними оправдала свое название. Излишне говорить, что теперь нам приходилось совсем туго, и даже Секст, способный завалить быка, с трудом продвигался вперед, а темп колонны замедлился до шарканья, так как телеги постоянно застревали. И тут этот сраный Донар обрушил свой молот, и как раз когда Жоподер подумал, что хуже нам уже быть не может, сверху хлынуло еще больше воды, и ее приход возвестил о новой серии атак на ауксилариев. Но на этот раз из-за высокого уровня воды кавалерия не могла защищать их фланги столь же эффективно, и вскоре первая галльская когорта дрогнула, развернулась и, шлепая по воде, бросилась назад к нам, в основную колонну. А затем и остальные побежали, и волосатозадые дикари ринулись за ними, сбивая их на бегу и от души хохоча при этом, ибо ничто не радует их больше, чем вид мертвого галла. Досталось даже кавалерии: лошади не желали быстро двигаться по воде и шарахались, когда их понукали, так что многие всадники бросали своих коней, пытаясь спастись бегством.

Оставшись без прикрытия, мы оказались открыты для атаки, но честный бой лицом к лицу не входил в их планы. Дротики падали на нас почти так же густо, как дождь, и к этому моменту образ того, что случилось с Варом, был в мыслях у каждого, ибо мы много раз слышали рассказы о четырехдневной битве, и в этой армии не было человека, который не боялся бы ее повторения. И, похоже, именно это и происходило. Мы были беспомощны, пока смертоносный дождь падал залп за залпом на наши поднятые щиты; многие снаряды пробивались сквозь защиту из-за нашего беспорядка. А мы не могли ответить любезностью на любезность, так как все наши усилия были сосредоточены на защите и попытках двигаться вперед, и, кроме того, нам не пополнили запас пилумов из-за хаоса прошлой ночи. Немногие лучники, что были у нас, пытались отогнать дикарей, но их было так мало, что это почти ничего не меняло: германцы просто отступали, видя их, и сосредотачивали усилия в другом месте.

Часами мы брели вперед, оставляя позади только мертвых; тем, кому не повезло получить раны, не совместимые с маршем, с благодарностью принимали в сердце меч товарища, лишь бы не достаться кострам. Но мертвые вскоре снова нагоняли нас: дикари отрубали им головы и швыряли в нашу гущу, а мы бесились от бессилия, не в силах отомстить за надругательство над павшими.

День тянулся бесконечно, и голод терзал нас все сильнее, так как остановиться для еды мы не могли, да и развести костер посреди того, что превратилось в огромное озеро, было невозможно. Даже когда мы наконец выбрались на более сухую землю — иными словами, на землю, которая была просто трясиной, а не сплошной водой, — мы знали, что передышки не будет. Поэтому мы жевали любые крохи, какие могли найти в своих мешках, жалея, что не можем пустить в дело неприкосновенный запас на одиннадцать дней, который нес каждый из нас, потому что приказа вскрыть его не поступало.

Мы переправились через еще одну реку, которую не успели запрудить, и оказались на более открытой местности. Духовики завели свою шарманку, и вскоре Жоподер вежливо попросил нас приступить к рытью нашей части рва для ночного лагеря. Этот лагерь был ничем не лучше вчерашнего, наши страдания не утихали, как не унимались и дикари. Впрочем, мы так ухайдокались, что, сколько бы раненых ни кричало богам о своей боли, мы вырубались, как только заканчивалась наша смена на бруствере. Даже Бальбил проявил тактичность и не орал на нас целых четыре часа.

— Не думаю, что переживу этот день, — пробормотал Кассандр, когда вскоре после побудки снова начался ор, а мы пытались приготовить месиво из холодной муки и молотого нута.

— Ну, выбор невелик: идти дальше, упасть на меч или греть пальцы ног на кострах, — сказал я без особого сочувствия. — Лично я выберу первое, так как огонь не люблю, да и хотел бы избежать серьезного разноса от Жоподера за то, что убил себя без разрешения.

Кассандр буркнул что-то жалобное, хотя и признал правоту моих слов, а Секст выглядел мучительно озадаченным, пытаясь сообразить, как Жоподер сможет преследовать его в загробной жизни. Он все еще бился над этой задачей, когда мы снова построились, и духовики нашего легиона протрубили приказ выдвигаться ускоренным маршем.

Так вот, я не знаю, что именно произошло, потому что в те дни я ни о чем не спрашивал; я просто беспрекословно выполнял последний прооранный приказ, чтобы облегчить себе жизнь и избежать демонстрации того, как Бальбил получил свое прозвище, на моей шкуре у всех на виду. И я догадываюсь, что сам Жоподер не знал, как это случилось; но это случилось, и это едва не стало концом для всех нас.

Мы двинулись, ворча — насколько хватало смелости — о том, что нас гонят в таком темпе на практически пустой желудок, и не получая от Жоподера никакого сочувствия, кроме подбадривающих ударов виноградной тростью. Мы налегали, думая, что поступаем правильно, шагая по постепенно подсыхающей земле, поскольку Донар явно решил в тот день поваляться в постели. И бороться нам приходилось разве что с сильным, холодным северным ветром, который причинил бы нам немало страданий в нашей сырой одежде, если бы нам не посчастливилось потеть от напряжения бега с полной выкладкой.

Однако, похоже, никто не обращал внимания на то, что делает остальная армия, а делали они совсем не то, что мы — за исключением Двадцать первого на левом фланге, который тоже с энтузиазмом улепетывал бегом. Первый и Четырнадцатый, однако, решили начать день куда более вальяжно и прогуливались так, словно вышли на загородный променад со своими зазнобами. Что ж, неизбежное не заставило себя ждать: мы и Двадцать первый оторвались от остальной колонны, оголив обоз. А если есть что-то, что германец любит больше, чем трахнуть мертвого галла, так это открытый обоз; и перед этим они устоять не могли. Из утреннего тумана они вынырнули с улюлюканьем и...

— Рассказ моего отца об этом стоит послушать именно сейчас, — вмешался Тумеликаз. Он взглянул на двух своих рабов, которые скрупулезно вели записи; они положили стилусы на стол. — Сведете свои заметки позже, а я решу, что добавить к рассказу отца. Айюс, читай одиннадцатый свиток, с того момента, как Эрминац видит открытый обоз. Тибурций, поправь лампы и свечи.

Через несколько мгновений Айюс нашел нужное место и начал читать, пока Тибурций ходил по шатру, занимаясь горящими свечами и лампами.

***

Как мог быть отдан такой приказ, я не понимал; для меня это было безумием, но это происходило, и это была возможность, которую я не мог упустить: вот мой шанс расколоть римскую колонну надвое, прямо посередине, и расправиться с каждой половиной по частям. Вот мой шанс одержать еще более сокрушительную победу, чем у Мелового Великана. Я стоял с отцом и его дружиной во главе херусков, к северу от римского строя; без колебаний я поднял меч и прокричал богам наш боевой клич, восхваляя их и понося врагов. Я рванул вперед, сжимая меч обеими руками над правым плечом, не сводя глаз с разрыва между обозом и Четырнадцатым легионом, замыкавшим походное каре не более чем в четырехстах шагах от нас. Мои воины радостно последовали за мной, видя шанс на кровь и добычу. Впереди командование Четырнадцатого внезапно заметило опасность. Но они наступали развернутым строем, пять когорт в ряд и по двое в глубину, так как местность стала более открытой, чтобы закрыть четвертую стену каре. Однако боковые стены теперь исчезли; не имея времени для маневра, чтобы развернуться и встретить нас лицом к лицу, лучшее, что они могли сделать, — это остановиться и повернуться под прямым углом, перестраивая линию в колонну. В тот момент, когда они это сделали, хатты и бруктерии атаковали с юга, а хавки присоединились позади нас.

Паника в римских рядах была очевидна даже с двухсот шагов, когда они пытались отразить обе атаки: шеренги смешались, поступали противоречивые приказы, в какую сторону поворачиваться, и их сплоченность начала рушиться. Обоз начал рассыпаться: возницы пытались догнать либо два легиона, которые столь необъяснимо оставили их без прикрытия, либо ближайший к ним легион спереди или сзади. Но до спасения они не добрались; наш удар достиг цели. Почти четыре тысячи моих воинов врезались в дезорганизованный фланг Четырнадцатого, а затем хлынули в тыл обоза. Из-за неразберихи римляне не смогли дать залп пилумами, и мы ворвались в их ряды, почти не понеся потерь.

Опустив меч с правого плеча, я прорубил путь сквозь беспорядочно построенную первую шеренгу, отправив полторы головы в полет и заливая все вокруг кровью. По обе стороны от меня дружинники отца прорвали стену щитов во многих местах и начали сражаться так, как умели лучше всего: каждый сам за себя. Мы рвали их строй, сея хаос и смерть, пока ряды и шеренги распадались, и единая военная машина превращалась в не более чем сборище перепуганных солдат, лишенных поддержки.

Но даже в столь отчаянном положении римская армия способна собраться благодаря дисциплине, вбитой в людей годами муштры, и, особенно, благодаря профессионализму центурионов. К тому времени, как мы искромсали первые две когорты на фланге, центральные успели перегруппироваться — центурионы понимали, что промедление означает смерть для всех. Мы ударили в их стену щитов, как волна бьет о скалу, и вскоре я понял, что дальше нам не пройти. Тратить жизни моих людей на попытки расколоть орех, который нам еще ни разу не поддавался, было бессмысленно, тем более что большая часть обоза все еще ждала, чтобы ее разграбили. И вот погонщики умирали толпами, а разбегающихся мулов валили копьями, словно мы были на охоте в священный день одного из богов. Во второй раз мы захватили обоз целой армии. Пока мы грабили, три передовых легиона бежали на запад, а Четырнадцатый сомкнул ряды и, построив собственное каре, пробился мимо нас, оставив своих мертвецов грудами лежать на окровавленной земле. Я был рад отпустить их, ибо знал, что в ближайшие несколько дней, пока они будут добираться до Рена, представятся и другие возможности взять их. Скоро их не станет, и Тиберий, как и его предшественник Август, тоже будет оплакивать легионы.

Но этому не суждено было сбыться. Снова моя семья помешала мне, но на этот раз не Сегест (он теперь был в безопасности в Риме); этот человек был мне еще ближе. На следующее утро воины пяти племен просыпались с чугунными головами, как люди, перепившие вина, хотя привыкли к элю. Я стоял с отцом, Ингвиомером, Адгандестрием и Энгильрамом, наблюдая, как римляне снимаются с лагеря. Они разбили его на открытой равнине примерно в трех милях от того места, где мы разграбили их обоз. Забрав все ценное, обратив в рабство женщин и детей и принеся в жертву всех пленных в благодарность богам за милость, мы последовали за ними. Мы встали лагерем к востоку, чтобы утром они продолжили путь на запад и, как я надеялся, совершили бы похожую ошибку. Я знал, что их боевой дух пошатнулся: ночью в лагере был переполох, хотя мы к нему и близко не подходили.

***

— Да, — сказал Тумеликаз, останавливая чтение и глядя на уличного бойца. — Мне всегда было интересно, из-за чего это случилось; может, вы просветите меня?

Уличный боец провел рукой по волосам, с сожалением покачав головой.

— Не самый славный наш час, это точно. Сорвалась лошадь, а рабы, пытаясь ее поймать, напугали скотину так, что она понеслась через сектор Двадцать первого — не то чтобы это был настоящий лагерь, палаток-то почти ни у кого не осталось. Ну, как вы можете представить, парни были на взводе после всего, что пережили за последние дни, и многие решили, что периметр прорван. Стыдно признать, многие поддались панике. Поскольку палаток почти не было, не было и четких линий, а значит, и порядка, так что паника разлетелась мгновенно. Парни ломанулись к западным воротам, тем, что дальше от врага. А Цецина был ранен накануне, под ним убили лошадь, так что он лежал пластом и не мог выйти, чтобы успокоить парней, объяснить, что они испугались перепуганной клячи, и пристыдить их, загнав обратно на те клочки грязи, где им посчастливилось устроиться. Так что у ворот случилась неизбежная свалка, когда дежурный центурион отказался их открывать. И только когда пришел легат Двадцать первого — имя вылетело из головы — и пристыдил перепуганных барышень, заставив принять реальность, все начало успокаиваться. Когда толпа разошлась, на земле остались восемь тел; всех затоптали насмерть. Если память мне не изменяет, я слышал, что легату было так стыдно за своих людей, что он наказал всех причастных изгнанием из лагеря на целый год. Это означало, что им было отказано в защите и поддержке товарищей по ночам, и приходилось выживать снаружи как придется. Никто из них этот год не пережил.

Тумеликаз улыбнулся в свете ламп; зубы мягко блеснули в бороде.

— Как приятно слышать, что лучшие сыны Рима к тому времени шарахались от лошади; отец, без сомнения, посмеялся бы от души. Но, думаю, тем утром ему было не до смеха. Айюс, читай дальше.

***

Но, к моему удивлению, Цецина решил не бежать, а дать бой своей деморализованной армией. Я посмотрел на его позицию и рассмеялся.

— Если он думает, что мы настолько глупы, чтобы выйти против него в лоб, когда нам нужно лишь дождаться удобного момента, разорвать его фланги и вгрызться в хвост колонны, то он безумец.

Но вскоре выяснилось, что в этом мнении я остался в одиночестве. Ингвиомер, мой родной дядя, сплюнул на землю.

— Ты слишком долго пробыл вдали от родины, Эрминац; ты потерял истинное чувство германской гордости, гордости херусков. Неужели мы так и будем красться вокруг, бить врага в спину и в бок, пытаться утопить его — делать всё, кроме того, чтобы встретить его лицом к лицу, как подобает гордым сынам Всего Народа? Он предлагает битву; неужели мы, как бабы, откажемся?

Я уставился на него, не веря своим ушам.

— Ты такой же безумец, как Цецина. Ты ничему не научился в войне с римлянами? Бей их с фланга, устраивай засады, осыпай градом дротиков, кусай здесь и там — и ты лишишь их силы. Но выйди против них с фронта, лоб в лоб, строй на строй — и они всегда победят, даже если их будет в десять раз меньше. Всегда!

— Не в этот раз, Эрминац. Они устали, голодны и пали духом. Мы победим, и это будет триумф мужей, а не подлая засада в Тевтобургском перевале. Это будет победа, которой мы сможем хвастать с высоко поднятой головой. Отказаться сейчас — значит прослыть слабаками, и наши женщины будут насмехаться над нами.

Отец положил руку мне на плечо.

— Он прав, сын мой: нам нужно показать народу, что мы можем победить врага как мужчины, а не как воры, крадущиеся в тени. Чтобы править, нужно уважение, а его можно добыть только в честном бою. Эта усталая, голодная и деморализованная армия — наш шанс, и мы должны им воспользоваться.

Глядя на лица царей и их танов, стоявших позади, я понял, что этот довод убедил их. Про себя я проклял гордыню германского мужчины, заставляющую его совершать абсолютно нелогичные поступки. Но в тот момент я вспомнил, что у них не было преимущества образования, полученного от Луция Цезаря; мне никогда не отговорить их от этого самоубийственного курса. Спорить было бессмысленно.

— Хорошо, мы примем его вызов. И пусть кровь воинов, которых мы потеряем сегодня, тяжким грузом ляжет на ваши головы, ибо прольется ее немало.

Я этого не хотел, но какой у меня был выбор, кроме как сражаться во главе своего племени бок о бок с отцом и дядей? Прозвучали наши рога, и повсюду воины начали строиться в свои клановые группы, а затем и в племена; по кругу пошел эль, и они напивались для храбрости, пока перед нами Цецина — или так я думал тогда, не зная о его ранении, — завершал построение. Четыре легиона, пусть и неполного состава, и почти столько же ауксилариев противостояли нам, а нас было немногим больше, чем их. Это было безрассудное решение, но раз оно было принято, никто не мог пойти на попятную, не потеряв лицо. С мрачной усмешкой я подумал, что германский воин скорее расстанется с жизнью, чем с лицом.

И так мы двинулись вперед: наши люди улюлюкали и кричали, прикладываясь к мехам с элем и захваченным вином, без умолку хвастая своими подвигами и подбивая товарищей на великие дела. Мы приближались к римской линии — шириной в три легиона, каждый глубиной в три когорты, с четвертой в резерве, при поддержке на флангах ауксилариев из галлов, аквитанов и иберов, за которыми кружила легкая кавалерия. И эта линия не шелохнулась; по сути, она не издала ни звука. Молча они стояли и ждали. И я знал, что с каждым шагом, который мы делаем к ним, их уверенность растет, ибо это был тот способ боя, который они знали лучше всего, и они с наслаждением предвкушали, как отплатят за унижения, которыми мы осыпали их в последние дни. И вот, полный дурных предчувствий, я повел атаку.

***

— И как она выглядела, эта атака? — с неподдельным интересом спросил Тумеликаз.

— Как любая другая атака визжащих варваров, — ответил уличный боец, наполняя свою чашу. — Мы толком не спали, и с горячей еды прошло столько времени, что рукопашная была последним, чего нам хотелось, но мы знали: это наш лучший шанс добраться до Рена. Поэтому мы стояли, и никто не проронил ни слова, даже Жоподер; даже он забыл рычать на нас, пока массированная атака накатывала. Я чувствовал Секста справа и Кассандра у левого плеча; вокруг тяжело дышали товарищи, жадно глотая воздух, которого, как они знали по опыту, скоро будет не хватать. Ладонь правой руки стала липкой, сжимая первый из двух пилумов в ожидании приказа; я глянул на левое предплечье — мышцы вздулись, крепко удерживая щит перед собой, второй пилум был зажат в той же руке. Я вспомнил шок от удара всех прочих лобовых атак, с которыми сталкивался. Но сколько бы раз ты ни наблюдал поверх края щита массу потных дикарей, воющих и жаждущих твоей крови, карабкающихся друг по другу, чтобы первыми снести тебе голову, легче от этого не становится. От некоторых менее опытных парней несло мочой, и я надеялся ради их же блага, что Жоподер не узнает, кто виноват, потому что это была одна из его любимых причин для ненависти: если обоссать свою же позицию, станет скользко, а он любил потом наглядно демонстрировать разницу между скользким и сухим с помощью своей трости — если, конечно, виновник оставался жив.

— Корницены загудели, и Жоподер взревел; мы топнули левой ногой, отвели правые руки назад и по еще одной проревевшей команде метнули пилумы. Не глядя на плоды трудов своих, мы перехватили вторые снаряды в бросковые руки, и не прошло и четырех ударов сердца, как они уже летели по более низкой траектории в визжащую ненависть всего в двадцати шагах от нас, а мы уже обнажили мечи. Это прекрасное зрелище — залп пилумов, бьющий в цель: десятки ублюдков валились с ног, кровь брызгала и хлюпала, лица превращались в месиво, а груди были пронзены насквозь. Они падали десятками, точно вам говорю, и каждый валил с ног хотя бы одного из тех мудаков, что бежали следом. Но по моему опыту, потери никогда не останавливали атаку варваров.

— Приготовиться, никчемные выблядки! — ободряюще проревел Жоподер. — Ваши подружки прибыли. Плечи вниз!

Всё просто: вес на левую ногу, левое плечо жестко уперто в тыльную сторону щита, верхний край которого как раз на уровне глаз, и ты чувствуешь, как щит стоящего сзади давит тебе в спину, добавляя свой вес к твоему вместе со всеми остальными парнями в ряду. Бородатые, длинноволосые и татуированные, они представляли собой жуткое зрелище, когда сблизились с нами. А потом — трах! — времени на раздумья не осталось; они врезались в нас на полной скорости, и тут все дело в расчете времени. Наши щиты первой шеренги пошли вверх и вперед, впечатывая умбоны им в грудь и блокируя краями рубящие удары мечей сверху или колющие выпады копий. Мгновением позже ты всаживаешь клинок в открывшуюся брешь, молясь, чтобы попасть в плоть, — и она там была. Вправо и влево я проворачивал кисть, точно так, как мне показывали в первый день обучения. Кровь брызнула мне на руку, и я отдернул ее, чувствуя, как рана засасывает лезвие, пока рядом со мной Секст начал выть, как одержимый, ударяя щитом и коля мечом. Вдоль всей нашей линии мы налегали и кряхтели, почти никогда не глядя поверх кромки щитов, ибо удар копья мог стать последним, что ты увидишь в жизни. Мы работали клинками и умбонами, и нам было насрать на всё, кроме сохранения строя, потому что мы знали: сплошная стена римской тяжелой пехоты, подпираемая весом семи рядов сзади, — самое безопасное место в битве. Если, конечно, ты не сидишь на лошади, командуя всем этим из тыла.

Я был всего лишь одним солдатом в центурии где-то ближе к центру нашей линии, так что понятия не имею, что именно произошло, но за то время, которое нужно, чтобы трахнуть пару шлюх, вся эта волосатая орда уже бежала прочь, оставив землю устланной таким количеством мертвых и умирающих, что мечом не махнуть. Я никогда не видел столько трупов после такой сравнительно короткой стычки; их были тысячи, и еще сотни пытались отползти. На флангах галльские ауксиларии преследовали бегущих, наслаждаясь своим любимым времяпрепровождением — насаживанием германцев, пока кавалерия кружила по бокам, метая в них дротик за дротиком и валя их толпами. Прекрасное было зрелище, это уж точно.

— Не сметь, мать вашу, двигаться, свиные помои, — предложил Жоподер с диким оскалом на лице и такой мощью в голосе, что было ясно: он получает огромное удовольствие, — пока я не скажу!

Но он сотрясал воздух попусту, так как никому из нас не хотелось гоняться за ублюдками — пусть этим занимаются ауксиларии, рассудили мы, и с радостью наблюдали, как они это делают. Около часа мы стояли там, воняя мочой и дерьмом, довольные тем, что ничего не делаем. А потом заиграли духовики, но это были не корницены, а буцинаторы: мы выступали. Постепенно армия развернулась и двинулась дальше на запад...

— И мой отец смотрел, как она уходит, не в силах ничего сделать, чтобы остановить её, — сказал Тумеликаз. — Покрытый кровью, в которой было больше германского, чем латинского, он смотрел, как вы уходите, пока Ингвиомер лежал на земле рядом с ним, медленно истекая кровью через зияющую рану в животе. Я помню этот отрывок почти слово в слово.

«Глядя, как легионы покидают поле, один за другим, я посмотрел вниз на человека, который из гордости упустил наш шанс на победу, и не смог заставить себя винить его, пока он лежал, умирая: он поступил правильно согласно германскому образу мыслей. И как бы сильно я ни ненавидел Рим, этот день показал мне, насколько сильно Рим повлиял на мое мышление, насколько я стал частью их, сам того не желая. Я повернулся к отцу, который держал брата за руку. "Мы позволили им уйти, и теперь мы не сможем их остановить; так что следующей весной они вернутся, и еще больше наших людей должно будет умереть". Отец пожал плечами, слезы текли в его бороду. "Пусть приходят, и тогда, быть может, мы сделаем всё по-твоему". Но этому не суждено было случиться, ибо я знал, глядя, как арьергард исчезает на западе, что нам больше никогда не представится возможность терзать римскую армию на марше; все было кончено, если только не случится чуда. Но чудо случилось — в образе женщины на мосту».

Уличный боец нахмурился.

— Вы имеете в виду Агриппину Старшую, жену Германика?

— Не я, а мой отец, да, — ответил Тумеликаз, — и он был прав. Что произошло, когда вы добрались до Рена?

— Ну, мы были вымотаны вконец; пять дней после битвы, и ни следа дикарей, но мы были только рады идти так быстро, как могли; даже Жоподер, казалось, был доволен нашим темпом. Вечером пятого дня мы подошли к мосту, который построили для переправы через реку, и на нем, у восточного конца, стояла женщина. Подойдя ближе, мы увидели, что это Агриппина, и пока мы переправлялись, по колонне полетел слух, что префект Кастра Ветера запаниковал, услышав, что нас атакуют по пути на запад вдоль Дороги Длинных мостов. Он решил, что нас разобьют и Нижняя Германия будет захвачена, если он не разрушит мост. Но Агриппина не позволила ему и стояла на мосту несколько дней, держа на руках новорожденную дочь, названную в её честь. Проходя мимо, мы приветствовали её криками, ибо она спасла нас от того, чтобы остаться отрезанными на том берегу и стать легкой добычей, пока мы пытались бы погрузиться на любые корабли, которые могли бы прислать за нами. Как же мы любили её за то, что она сделала.

— Разумеется, вы любили её, — согласился Тумеликаз. — Но представьте, какой эффект эта любовь легионов Рена к жене полководца, которого уже считали опасным соперником, произвела на разум Императора, мрачно размышляющего в Риме. Представьте ревность и страх, которые она внушила, когда весть дошла до ушей Тиберия.