Арминий. Пределы империи

ГЛАВА IV

Дружбу с Луцием никак нельзя было назвать скучной, но скучным было бы перечисление всех безобразий, что мы натворили. Я опишу лишь одно, так как оно идеально иллюстрирует масштаб, в котором работал ум Луция, а также касается того, кто уже упоминался в моем рассказе.

Я жил в доме Августа с Луцием уже почти два года и наслаждался жизнью сполна. Луций оставлял за собой след разрушения, куда бы ни пошел, и мне нравилось следовать в его кильватере; мне казалось, что я в каком-то смысле мщу городу, державшему меня в плену, помогая Луцию сеять хаос на его улицах и среди его жителей. И, если быть честным, я начал чувствовать себя в неволе спокойно, так как больше не ощущал, что меня держат против воли; возможно, вопреки самому себе, я становился римлянином.

Особо любимым развлечением Луция было посещение гладиаторских игр, когда бы они ни проводились. Он находил извращенное удовольствие в том, чтобы требовать решения, противоположного желанию толпы: если они хотели пощадить побежденного гладиатора, он громко требовал его смерти, и наоборот. Поскольку он был приемным сыном Августа, устроители игр хотели угодить ему, поэтому часто шли против воли народа, лишь бы подольститься к возможному будущему императору. Ему нравилось проверять, как далеко он сможет зайти; однажды он зашел так далеко, что это вызвало бунт в амфитеатре, в котором раздавили насмерть более сотни человек.

Разумеется, он никогда не позволял себе подобного поведения в присутствии Августа, так как никогда не делал ничего, что могло бы запятнать его репутацию в глазах императора; для этого он был слишком умен.

Мы были на огромной временной деревянной арене, построенной на Марсовом поле для плебейских игр того года, и наблюдали за схваткой мурмиллона и фракийца. Бой был вялым, и мурмиллон вскоре устал; он казался довольно старым и не жильцом на этом свете. Фракиец быстро одолел его и опрокинул на спину, приставив острие меча к горлу, пока толпа шипела, улюлюкала и начинала скандировать, требуя смерти.

— Это их взбесит, — сказал Луций со злой ухмылкой, всегда предвещавшей акт расчетливого озорства. — Жизнь! Жизнь! — заорал он претору, который финансировал игры и за кем было последнее слово в судьбе поверженного. — Жизнь! Жизнь!

Претор нервно огляделся, оценивая настроение толпы, жаждавшей смерти человека.

Луций скандировал наперекор им.

— Жизнь! Жизнь! — Он бил кулаком в ладонь в такт и непрерывно орал на претора.

Устроитель игр поднялся на ноги и вытянул руку со сжатым кулаком. Толпа уставилась на него, ожидая, что он выставит большой палец, подражая обнаженному мечу — знак смерти. Он стоял неподвижно, крепко сжав большой палец. Толпа начала швырять в него предметами, но он не изменил сигнала, и Луций продолжал скандировать. Сумма рудис подчинился призыву и отогнал фракийца, позволив мурмиллону подняться. Толпа бесновалась, выкрикивая оскорбления, пока мурмиллон уходил с песка. Перед самыми воротами он снял шлем, и я ахнул.

— В чем дело? — спросил Луций сквозь смех.

Я смотрел на удаляющегося гладиатора с недоверием.

— Я знаю его.

— Что ж, он везунчик; кто он?

Я всмотрелся пристальнее, чтобы убедиться, что не ошибся, но, несмотря на отсутствие бороды и короткую стрижку на римский манер, я узнал его.

— Это брат моей матери, Вульферам, отец моего кузена Альдгарда; мы не знали, погиб ли он в нашей последней битве с твоим народом или попал в плен.

Лицо Луция внезапно стало серьезным.

— Семья, а? Тогда твой долг — освободить его, а мой долг, как твоего друга, — помочь тебе.

— Это единственный вход и выход, — сказал Луций, когда мы обошли гладиаторскую школу, к которой принадлежал Вульферам. Это был двухэтажный комплекс за городскими стенами, на Марсовом поле, на противоположной стороне Фламиниевой дороги от мавзолея, который Август в то время строил для себя и своей семьи. — И хотя нас довольно легко впустят внутрь, нет никаких шансов, что нам позволят выйти с одной из их вещей.

Я посмотрел на железные решетчатые ворота, наглухо закрытые и охраняемые четырьмя громилами из бывших обитателей заведения — скорее для того, чтобы никто не вышел, чем чтобы не вошел.

— Я все же думаю, что нам стоит просто сделать ланисте предложение и выкупить его свободу. Это было бы намного проще.

Луций повернулся ко мне, нахмурив лоб с выражением страдания.

— А где веселье в простоте? Простота — это для тех случаев, когда нет времени на широкий жест, на экстравагантность, на дерзость. У нас полно времени, Арминий; твой дядя не будет драться еще по меньшей мере месяц или два, и нам не потребуется столько времени, чтобы придумать, как сжечь это место дотла.

— Сжечь дотла?

Луций ухмыльнулся.

— Разумеется; разве есть лучший способ заставить их открыть ворота? Мы вытащим твоего дядю в этой суматохе, и все решат, что он просто один из тех бедолаг, чей обугленный труп останется на развалинах.

— Будем надеяться, что нет, и что мы сами не разделим эту участь.

— Именно этот риск и сделает все чертовски веселым.

Помню, я не смог сдержать улыбку, уловив в его глазах жажду опасности и приключений.

— А как же остальные, кому может повезти меньше, чем нам?

— Какая им разница, где сдохнуть: в огне или на песке арены?

— Но, может быть, им суждено дожить до старости.

— Значит, так и будет. Умрут только те, кому суждено сгореть; а пожару суждено случиться, потому что я его уже вижу.

И, конечно, пожар случился; но его последствия оказались не совсем такими, как мы планировали.

Луцию было легко провести нас в школу; ланиста Кассиан Крисп был польщен тем, что приемный сын императора проявляет такой интерес к его гладиаторам, и разрешил нам приходить и смотреть на тренировки в любое время. Это дало два очевидных преимущества: во-первых, мы смогли изучить устройство школы. Во-вторых, я увидел Вульферама, и хотя поговорить с ним не удалось, через подкупленного раба я узнал, где его камера, и передал весточку. Он знал, что я приду за ним.

Примерно десять ночей спустя после нашего первого осмотра зданий мы подъехали к ним глубокой ночью в крытой повозке. Даже в такое время Марсово поле не было пустынным — в Риме мало мест, где бывает тихо даже в самые холодные ночи, из-за дневного запрета на колесный транспорт в черте города. Но нам это было на руку: мы могли проехать незамеченными, словно просто возвращались с ночной доставки. Мы подогнали повозку вплотную к задней стене комплекса, как можно дальше от ворот, укрывшись в тени от серпа луны, затем распрягли лошадь и отогнали ее прочь.

— Держи крепче, Арминий, — прошептал Луций, пока мы поднимали лестницу, не достававшую пары футов до верха стены. Через мгновение он был уже на крыше и спустил веревку, пахнущую маслом, в котором ее вымачивали два дня; к ней я привязал первый из четырех мешков с нашим снаряжением. Когда последний подняли наверх, я полез следом.

Школа была построена вокруг центрального прямоугольного двора, где тренировались гладиаторы. Первый и второй этажи двух длинных сторон занимали их камеры, тогда как по обе стороны от ворот располагались кузницы, оружейные, мастерские и склады. На той стороне, которую мы выбрали, находились кухни, столовая, лазарет и жилье для рабов; короче говоря: все самое горючее.

Я сбросил веревку вниз, стараясь, чтобы она упала на полог повозки, который тоже щедро пропитали маслом, а затем присоединился к Луцию на дальнем краю пологой крыши над тем местом, где, по нашим расчетам, находился склад при лазарете. Здесь Луций снял дюжину черепиц и теперь пропускал вторую веревку в дыру, привязывая ее к открывшейся стропильной балке.

Луций исчез в проеме.

— Идеально, — пробормотал он, коснувшись пола. — Тут полно бинтов, одеял и тряпья, которые так и просят огня.

Я спустил ему мешки, оставив себе лишь незажженный просмоленный факел и огниво, и стал ждать, слушая, как Луций поливает склад из амфоры с маслом.

— Я свистну три раза, повышая тон, когда закончу с галереей снаружи, — прошептал он, вытаскивая еще пару амфор из мешка. В комнате стало чуть светлее, когда Луций открыл дверь и вышел на деревянную галерею, тянувшуюся вдоль всего второго этажа и дававшую доступ ко всем камерам гладиаторов.

Сердце колотилось в груди, и, несмотря на холод, ладони вспотели, пока я ждал, казалось, целую вечность, хотя на деле прошло не больше времени, чем нужно, чтобы отлить после хорошей попойки. Раздался сигнал, и, ударяя кремнем о железо, я вскоре высек искры на трут, раздувая их в пламя. Когда факел вспыхнул, я соскользнул по крыше и поднес его к пропитанной маслом веревке. Она занялась мгновенно, сине-красный огонь побежал вниз с ленивой скоростью, от которой мое сердце забилось чаще, пока наконец не коснулся полога повозки, воспламенив его резкой вспышкой. Я смотрел вниз, наблюдая, как разгорается огонь, пока дерево не занялось, а полог не прогорел, обнажив штабеля амфор внутри, каждая из которых была заткнута промасленными тряпками; они тоже начали гореть.

Я взбежал обратно по крыше и скользнул по веревке в склад, держа факел над головой.

Луций стоял в дверях, его силуэт выделялся на фоне света.

— Горит?

Вместо ответа я ухмыльнулся.

— Тогда давай.

Он исчез справа. Я швырнул факел в груду бинтов; они вспыхнули ярким золотым пламенем, которое быстро перекинулось влево и вправо, а также вниз, в лужу масла на полу. Когда и она загорелась, я выбежал наружу вслед за Луцием; язык пламени гнался за мной по пропитанной маслом деревянной галерее.

Через несколько мгновений раздались первые крики, и, пока мы бежали к лестнице, ведущей на тренировочную площадку, небо над нами озарила вспышка: взорвалась повозка с амфорами, разбрызгивая горящее масло по всей внешней стене и освещая темноту яростным оранжевым заревом.

Мы перепрыгивали через две ступени разом: Луций с тремя оставшимися мешками за плечом, я — с огнем, лижущим лодыжки. Спрыгнув на песок, мы метнулись вправо, в глубокую тень под галереей, так как от ворот на другой стороне двора к нам уже бежали темные фигуры. Затормозив у запертой двери, Луций вытащил из мешка лом и вогнал его в дверной косяк.

— Три, два, один!

Мы оба навалились всем весом на лом, и с треском ломающегося дерева дверь распахнулась; мы ввалились на кухню.

— Хватай ведра! — крикнул Луций, указывая на кладовую слева от огромной центральной зоны готовки, где, как мы знали по нашей разведке, хранилась кухонная утварь.

Схватив столько ведер, сколько смог унести, я побежал обратно через кухню, пока Луций клал два последних мешка на решетку над все еще тлеющими углями; они тут же начали дымиться.

— Сюда! — заорал я, выскакивая во двор и размахивая ведрами перед людьми, бегущими к огню от ворот.

Ближайший свернул ко мне; бросив ему ведро, я подбежал к ближайшей бочке с питьевой водой, расставленным по двору для утоления жажды гладиаторов во время тренировок, крича остальным следовать за мной, и уже через несколько мгновений я организовал цепочку, борющуюся с огнем, который теперь сползал по ступеням.

Луций выбежал с еще полдюжиной ведер, пока появлялись новые люди для борьбы с пожаром; мы создали еще одну цепь, прежде чем броситься назад за новыми ведрами для все нарастающих усилий. На кухне мешки уже пылали, нагревая спрятанные в них амфоры; Луций забрал последний мешок у двери, когда мы выбегали из кухни в последний раз.

Никто не задавал нам вопросов, потому что с виду мы помогали бороться с общей угрозой: пожаром. Никто не заметил, что нам здесь не место, потому что по той же причине мы вписались идеально. Никто даже не обратил на нас ни малейшего внимания, ведь мы трудились ради общего блага. Мы были врагами в самом сердце, и все же оставались невидимыми; внутри я хохотал так, что готов был лопнуть.

Повсюду гладиаторы начали колотить в запертые двери, требуя выпустить их, так как пламя распространялось, несмотря на усилия наших команд; их шум перекрывал крики цепочек с ведрами и стоны пациентов лазарета на втором этаже: те, кто мог ходить, помогали выбраться тем, кто не мог, пока галерею окончательно не охватило огнем. Но громче всего были крики из рабских помещений, когда пожарище подступило к их засовам.

Мы с Луцием метались туда-сюда, выкрикивая слова поддержки, но не делая ничего путного, и остерегались подходить близко к кухонной двери. Грохот нарастал вместе с пламенем, как и отчаяние гладиаторов, и вопли рабов, чье жилье занялось огнем. Затем, с гулом раскаленного воздуха, из кухонной двери вырвался сноп огня — взорвались оставшиеся амфоры. Волосы у двоих, стоявших ближе всех, вспыхнули, и они с воплями рванули к ближайшей бочке с водой. В кухне бушевало пламя, а наверху вовсю пылала крыша.

— Выпускайте гладиаторов! Выпускайте гладиаторов! — перекрывая царивший хаос, прогремел голос Луция.

Я подхватил клич, толкая людей к дверям камер и срывая засовы.

— И тех, что на втором этаже! — крикнул Луций, указывая на лестницы посередине двора с обеих сторон, пока еще не тронутые огнем.

Увлекая за собой пару человек, я рванул к левой лестнице вслед за Луцием; мы взлетели наверх, перемахивая через две ступени разом.

Добравшись до верха, я указал налево и крикнул двоим помощникам:

— Берите тот край! Мы пойдем направо.

Справа находилась камера Вульферама. На бегу мы срывали внешние засовы, выпуская гладиаторов — со многими были женщины. Они хлынули на галерею, в одних набедренных повязках или вовсе нагие, а мы пробирались дальше, пока я не распахнул дверь и не увидел Вульферама. С ним была женщина; она была в тунике, а он — лишь в набедренной повязке. Я выдернул ее из камеры и толкнул вдоль по галерее.

Луций швырнул мешок Вульфераму.

— Одевайся!

Дядя вытряхнул содержимое на низкую койку: туника, плащ, пояс и сандалии. Я побежал дальше, отпирая остальные камеры, а когда вернулся, дядя был уже одет.

— Как ты меня нашел? — спросил он на нашем языке.

— Повезло. Я видел, как ты дрался — и проиграл.

— Нет времени на болтовню, о чем бы вы там ни говорили! — крикнул Луций на латыни, выбегая из камеры в хаос, царивший на галерее.

— Не высовывайся, — прошипел я Вульфераму, и мы последовали за ним.

Расталкивая всех локтями, мы спустились на тренировочную площадку и влились в поток, стремящийся к главным воротам, которые все еще были заперты. Позади нас огонь охватил галерею с обеих сторон, отрезав первые камеры гладиаторов, которые, без сомнения, уже пылали. Жар стоял невыносимый, и тела людей лоснились от пота в багровом зареве. Все попытки бороться с огнем прекратились. Рядом с пламенем остались лишь те несчастные, кто оказался у него на пути; теперь они лежали, дымясь, — либо мертвые, либо, если им совсем не повезло, катающиеся в жуткой агонии, пока песок раздирал чудовищные ожоги.

Рев у ворот нарастал, но они оставались на замке, разжигая ярость гладиаторов, которых бросили сгорать заживо.

— Я не могу открыть ворота, пока Кассиан Крисп не даст разрешение выпустить его имущество! — кричал начальник стражи разъяренной делегации узников.

— И где ланиста? — яростно отозвался вожак группы, жилистый фракиец.

— У себя дома на Квиринале; мы послали за ним, он скоро будет.

Фракиец оглянулся: первые пролеты галереи рухнули с порывом обжигающего ветра, и пламя вспыхнуло с новой силой.

— К тому времени мы все будем бегать тут как двуногие факелы — и ты тоже.

— Я не могу вас выпустить!

— Черта с два!

На стражников набросились, быстро разоружили и под угрозой лютой расправы выбили из них, где ключи от ворот и оружейной. Дверь караульной выломали, ключи забрали, и, как только оружейная была разграблена, ворота отперли. Тем временем пара центурий из недавно сформированных Городских когорт уже строилась на Фламиниевой дороге, прямо снаружи, пытаясь сдержать массовый прорыв более сотни только что вооружившихся профессиональных убийц.

Мы с Луцием и Вульферамом держались позади, когда ворота распахнулись и гладиаторы хлынули наружу, потрясая орудиями своего ремесла и устремляясь прямо на стену щитов, стоявшую между ними и свободой.

Луций ухмыльнулся мне и Вульфераму, пока людская волна набирала неудержимую мощь.

— Прямо через ворота, потом резко влево, а драку оставим профессионалам?

— Звучит разумно.

— Куда бежим? — крикнул Вульферам, когда мы влились в толпу, спасающуюся от огня.

— Врата Салус ближе всего! — ответил Луций, когда металлический лязг скрестившихся клинков перекрыл разноголосицу проклятий и угроз.

К суматохе добавились первые вопли боли; мы выскочили за ворота и прижались к стене слева. Впереди строй центурий Городской когорты прогнулся под напором десятков бойцов, находившихся на пике физической и боевой формы, вырвавшихся из ворот подобно взрыву.

Мы пробирались к крайнему правому флангу строя центурий вместе с дюжиной гладиаторов, которые больше хотели сбежать, чем прорубать путь с боем. Прорыв в центре строя оттянул края назад, но между стеной и последними солдатами, еще не вступившими в бой, оставалось меньше двух шагов. Заметив наше приближение, они сомкнули щиты и напряженно смотрели поверх кромок, выставив левые ноги вперед и отведя правые руки назад, готовые нанести колющий удар сквозь щели в стене щитов.

Луций притормозил, пропуская нескольких человек между солдатами и нами; мы с Вульферамом прижались к нему, осторожно продвигаясь следом. Вокруг нас гладиаторы, привыкшие к поединкам, тщетно пытались пробить строй людей, обученных сражаться как единое целое. Беглецы медленно сдавали позиции, и я понимал: если мы не прорвемся, нас прижмут к стене и перебьют — или, что еще хуже, схватят и разоблачат.

Справа от меня гладиатор рухнул от колющего удара отточенного гладия снизу; на землю черным глянцем выплеснулась кровь, слабо отливающая оранжевым в свете пожара. Его меч звякнул о мостовую; я нагнулся, чтобы поднять его.

— Дай сюда, — потребовал Вульферам, перехватив мое запястье. Он взял оружие, взвешивая его в руке. — Вперед! — крикнул он, толкая меня в спину Луция.

Не раздумывая, мы рванули вперед, прижимаясь к стене, в то время как фланг строя сдвинулся, чтобы закрыть брешь. Вульферам ускорился рядом со мной, выкрикивая боевой клич нашего народа, которого я не слышал годами. Этот древний, но знакомый звук придал силы моим ногам, и они понесли меня вперед, пока Вульферам тараном несся на крайнего правого солдата, целясь острием клинка прямо ему в переносицу.

Тот мгновенно вскинул щит, толкая его вперед и вверх, чтобы отразить удар; этого замешательства хватило, чтобы мы с Луцием проскочили в брешь. Вульферам врезался плечом в щит противника и со звоном обрушил свой клинок на меч солдата, который уже летел к моему бедру. Лишенный поддержки справа, солдат рухнул на землю, запутавшись в ногах товарища, стоявшего сзади и пытавшегося закрыть брешь. Мы с Луцием припустили вперед, Вульферам перемахнул через упавшего, и мы втроем помчались, спасая свои жизни, по усеянной гробницами Фламиниевой дороге. Мы бежали в сгущающуюся тьму, прочь от адского пекла и кровавой бани, которые устроили ради освобождения одного человека.

Мне показали, что значит широкий жест, и я был в восторге. Более того, я усвоил ключевой урок: главное качество лидера — это умение видеть цель.

Через пару сотен шагов, видя, что погони нет, мы замедлили бег, проскользнули меж гробниц влево и, пересекая Поле Агриппы, направились к Вратам Салус.

— Как только войдем в город, — сказал Луций, тяжело дыша от напряжения и, несомненно, от восторга, — пойдем через Квиринал вниз, на Римский форум, а оттуда на Палатин. Мы сможем провести твоего дядю во дворец; никто не посмеет обыскать мои покои, даже если нас заподозрят в причастности к столь гнусному происшествию.

— Зачем ты вообще в это ввязался? — спросил Вульферам. — Я знаю, кто ты; я сражался перед тобой три или четыре раза.

Луций посмотрел на Вульферама, пока мы приближались к освещенным факелами воротам.

— Если ты знаешь, кто я, то поймешь, когда я скажу: я сделал это, потому что мог.

— Столько жизней ради освобождения одного человека.

— Да; только подумай, насколько ценной это делает твою жизнь теперь, так что не растрать ее попусту. А сейчас плотнее закутайся в плащ и изображай нашего телохранителя, пока мы проходим через ворота.

Дежурные солдаты у Врат Салус отступили с дороги, стоило Луцию назвать свое имя, и мы прошли под аркой, в то время как другой отряд спешил нам навстречу. Когда мы разошлись в свете факелов, их предводитель глянул в нашу сторону и внезапно остановился.

— Луций Юлий Цезарь, простите, что не оказываю вам должного почтения, но я по срочному делу.

— Не берите в голову, Кассиан Крисп; прошу, не смею вас задерживать.

Ланиста кивнул мне, а затем глянул на Вульферама, который старался держать лицо в тени. Едва заметно замешкавшись и нахмурившись, словно что-то заподозрив, Кассиан Крисп поспешил прочь, к руинам своего дохода.

Луций проводил его взглядом и ударил ладонью по стене.

— Дерьмо!

Два дня спустя мы с Луцием сидели на каменной скамье в саду, в самом сердце дворца Августа. Мы ждали уже три часа с самого рассвета, когда пришел вызов явиться к императору, как только ему будет угодно; мы ничуть не сомневались, о чем пойдет речь.

— Я, разумеется, буду все отрицать, — сказал Луций по меньшей мере в десятый раз, — как и ты.

— Крисп видел нас и узнал Вульферама; сколько раз мы будем это мусолить? Отрицай сколько влезет, твой приемный отец тебе не поверит.

— Конечно, поверит; он не поверит ничему дурному обо мне, потому что, по его мнению, мое поведение всегда было безупречным.

— Не будь так уверен, Луций, — прервал нас женский голос, застигнув врасплох.

Мы оба оглянулись через плечо; Ливия, жена Августа, стояла там — красивая, суровая, отстраненная, наполовину скрытая колонной крытой галереи, окружавшей сад. Я никогда лично не имел дел с этой элегантной женщиной, которая, если верить слухам, играла в римской политике куда большую роль, чем просто жена Августа.

— Август видит гораздо больше, чем ты думаешь, и слышит еще больше; он прекрасно осведомлен о некоторых твоих неприятных маленьких увлечениях, Луций. Он был снисходителен к тебе и твоему поведению, потому что до сих пор это не стоило ему денег. Но теперь у него есть очень популярный ланиста, утверждающий, что его сын сжег его заведение, стал причиной гибели или побега более половины его товара и необходимости наказать остальных. Думаю, если ты попытаешься выкрутиться с помощью лжи, то лишь усилишь его гнев — который, смею тебя заверить, и без того значителен. — Она улыбнулась, словно мысль о гневе императора возбуждала ее, хотя в глазах оставался тот же холодный взгляд, которым она пронзила Луция. Затем они на мгновение метнулись ко мне, и я содрогнулся от силы ее воли. — Что до варвара, советую тебе держаться от него подальше в будущем, Луций; он не кажется мне приятным спутником. В нем слишком много леса, и это то, что никакая цивилизация не сможет искоренить. Можно забрать варвара из дикой природы, но никогда — дикую природу из варвара.

Даже не взглянув на меня снова, она повернулась и ушла, не оставив у нас сомнений в серьезности нашего положения; однако я чувствовал странную благодарность за то, что она спасла нас от того, чтобы сделать все еще хуже.

Луций сглотнул, провожая ее взглядом; исчезла его врожденная патрицианская уверенность, и впервые я увидел неуверенность на его лице.

— Что ты будешь делать? — спросил я.

— Делать? Не знаю; мне нужно подумать.

Мы просидели молча еще около получаса, обдумывая совет Ливии, пока наш тревожный покой не был нарушен появлением Первого Человека в Риме. Он пришел один, одетый в простую тунику; в руке он держал садовый нож.

Я значительно вырос с тех пор, как видел его в последний раз, и теперь, в шестнадцать лет, был выше этого самого могущественного из людей, даже несмотря на то, что он носил обувь на толстой подошве и каблуках высотой в два пальца. Но рост ничего не значил в разговоре с Августом; власть исходила от его маленькой фигуры в той легкости, с какой он держался. Казалось, он обладал высочайшей уверенностью в каждом своем движении; даже легкое подергивание мизинца исполнялось так, словно было спланировано заранее и использовано именно в этот момент, потому что это было именно то подергивание, которое нужно, чтобы подчеркнуть его мысли.

— Что мне сказать этому человеку, Луций? — спросил он без предисловий — светская беседа не имела для него значения, если, конечно, он не использовал ее, чтобы выбить собеседника из колеи.

Я посмотрел на Луция краем глаза и был потрясен; его лицо превратилось в маску невинности. Он решил, что Ливия блефует.

— Какому человеку, отец?

Август улыбнулся приемному сыну и внуку и удерживал его взгляд несколько долгих мгновений; Луций не дрогнул, сохраняя на лице небрежный озадаченный интерес.

Август протянул руку и сжал его плечо.

— Я надеялся, что твоя реакция будет именно такой, мой мальчик; на самом деле, я был уверен в этом. Ливия, похоже, считала, что это безобразие совершил ты.

— Какое безобразие, отец?

Август коротко пересказал историю пожара в школе, которая была удивительно точной, за исключением отсутствия упоминания о нашем участии.

— Значит, Крисп думает, что это сделали мы, только потому, что мы прошли мимо него у Врат Салус прошлой ночью.

— Он говорит, что тебя сопровождал один из его гладиаторов.

— Нет, отец; я был с Арминием. Какой-то человек прошел через ворота прямо перед нами. Я никогда не видел его раньше; он бежал и обогнал нас прямо перед тем, как мы прошли мимо стражи. Я не обратил на него внимания, но если подумать, нет причин, почему он не мог быть одним из сбежавших гладиаторов; как только он прошел, он очень быстро побежал вверх по Квириналу.

Август переключил внимание на кустарник и принялся обрезать с него сухие ветки и листья.

— И что же вы двое делали на Марсовом поле в такое время ночи?

— Мы возвращались из Храма Флоры; мы делали ей подношение, так как ее праздник начинается через несколько дней.

Август несколько мгновений был сосредоточен на садоводстве.

— Да, Флоралии в конце апреля; с каких пор ты ею интересуешься?

— Я всегда приношу ей жертвы в начале весны.

— Посреди ночи?

Луций пожал плечами.

— Нам не спалось, и мы подумали, что...

— Лжец! — прорычала Ливия, появляясь за спиной Августа.

Август продолжал обрезать кусты, не глядя на нее.

— Дорогая моя, не нужно быть такой агрессивной.

— А тебе не нужно быть таким доверчивым.

— Доверчивым?

— Да, доверчивым. — Ливия указала пальцем на Луция. — Ты веришь всему, что он тебе сказал, не так ли?

— Я, безусловно, не верю, что он поджег лудус, стал причиной смерти более двух десятков гладиаторов и способствовал побегу еще многих. Зачем ему это делать?

Ливия посмотрела на мужа с недоверием и набросилась на него за то, что его так легко одурачил юный манипулятор. Август позволил тираде пронестись над ним и продолжил обрезку, словно отдыхал в одиночестве. Луций бросил на меня косой взгляд, и я увидел торжество в его глазах, пока Ливия, разъяренная тем, что ее ложь не заставила его признать вину перед Августом, давала волю чувствам — безрезультатно.

Тогда я понял ценность недоверия и то, как оно может уберечь тебя.

— Ты закончила, женщина? — безмятежно спросил Август, когда Ливия сделала короткую паузу, чтобы набрать воздуха. — Потому что советую тебе закончить, пока я не потерял терпение.

В его голосе сквозила скрытая угроза; холодная, ледяная угроза.

Ливия открыла рот, но передумала продолжать; она метнула в Луция взгляд, полный чистой злобы, затем с жалостью посмотрела на мужа и, с удивительным для ее гнева достоинством, удалилась из сада.

Август хохотнул.

— Женщины, а, мальчики? Какие подозрительные бестии; вечно готовы вскинуться и подумать о людях худшее быстрее, чем сварится спаржа.

Луций наклонился и начал собирать срезанные ветки.

— Истинно так, отец; даже когда это нелогично. Что я мог выиграть, спалив школу гладиаторов?

Август обдумывал вопрос несколько мгновений.

— Вот и я гадаю; в этом нет смысла. — Он замолчал, погрузившись в размышления, явно не догадываясь, что все это было сделано ради освобождения моего дяди, которого уже тайно вывезли из Рима и отправили обратно в Германию, чтобы его нельзя было использовать как свидетеля против нас. — Как бы то ни было, ты, похоже, чем-то досадил Ливии, так что, думаю, будет лучше, если я уберу тебя с ее глаз на какое-то время. Твой брат, Гай, собирается на Восток, чтобы заключить договор с царем Фраатом Парфянским. Тот, похоже, пребывает в уверенности, что если он вмешается в дела Армении, то я казню четырех его сводных братьев и соперников на престол, которых мы держим здесь в качестве заложников. Я приказал Гаю взять два легиона и создать угрозу западным провинциям Парфии. Тем временем я отправил гонцов к Фраату, сообщив ему, что я, конечно же, не казню его соперников, если он вмешается в дела Армении, хотя они и служат залогом хорошего поведения Парфии. Однако я рассмотрю такую возможность, если они с Гаем не придут к приемлемому соглашению, гарантирующему интересы Рима в Армении. Тебе уже шестнадцать, так что, полагаю, будет правильно, если ты сопроводишь брата. Наденешь форму, наберешься военного и дипломатического опыта. Что скажешь?

— Но, отец, я бы предпочел остаться в Риме.

— Чтобы тебя обвинили в новых шалостях? — Он снова хохотнул и хлопнул Луция по плечу. — Послушай, мой мальчик; я не верю, что ты это сделал, но это не значит, что ты этого не делал. Нет дыма без огня — уж простите за каламбур, — и тебя обвиняли во многих других выходках и проступках, которые ты всегда отрицал, находя весьма веские причины, почему тебя там даже быть не могло. Но на этот раз свидетель и твое собственное признание поместили тебя рядом с местом преступления.

Человек всегда должен помнить о своих возможных слабостях: быть может, я выживший из ума старый отец и позволяю тебе водить меня за нос. Так что ради всеобщего блага ты присоединишься к брату в его миссии на Востоке; тебе это пойдет на пользу. Кроме того, как ты можешь быть моим сонаследником, если не знаешь вод, в которых я плаваю? — Он посмотрел на меня. — Арминий поедет с вами, чтобы увидеть масштабы империи Рима; вы оба будете служить военными трибунами в штабе Гая.

Мы с Луцием переглянулись и ухмыльнулись: поджог и убийство сошли нам с рук, и теперь в награду нам предстояло увидеть Восток.