Арминий. Пределы империи

ГЛАВА I

ВЕЛИКАЯ ГЕРМАНИЯ, ВЕСНА 41 г. н.э.

Тумеликаз следил за тремя конными воинами, приближавшимися с запада, в полумиле отсюда, на другой стороне долины. Осторожно ступая по краю вспаханного и засеянного поля — просеки, отвоеванной у окружающего леса каторжным трудом ушедших поколений, — всадники спустились с холма и обогнули болотистый участок, питаемый рекой, что впадала в окаймленное тростником озеро поодаль. Легкий ветерок рябил поверхность воды; она сверкала серебром и золотом в лучах садящегося солнца, создавая резкий контраст с холмами, поросшими хвойным лесом. Сладкий аромат смолы множества деревьев наполнял теплый воздух и дал название этой высокой гряде холмов в сердце Великой Германии: Гарц — на языке племени херусков Земля Смолы.

Приближение вооруженных людей не вызвало переполоха у Тумелика и его родни, так как к наконечникам их копий были привязаны буковые ветви со свежей листвой — знак мирных намерений. Тем не менее, дюжина мужчин, живших внутри огороженного двора, забрала свое оружие из длинного дома в центре поселения и теперь стояла на помосте, тянувшемся вдоль частокола. Лишь Тумеликаз оставался безоружным, стоя в открытых воротах. Однако он не был беззащитен: по обе стороны от него замерли два огромных короткошерстных боевых пса тигрового окраса; они глухо рычали, пока трое всадников приближались.

Тумеликаз хлопнул по мордам обоих псов.

— Байсер, Райсер, штумм! — Псы немедленно замолкли и посмотрели на хозяина, готовые последовать его примеру, как бы он ни решил отреагировать на пришельцев.

Тумеликаз сощурил глубоко посаженные глаза, защищаясь от низкого солнца; он потер бороду, разросшуюся теперь так густо, что она поднималась почти до его высоких скул, а затем провел пальцем по тонким бледным губам, изучая трех воинов, оказавшихся теперь менее чем в сотне шагов. Взглянув на человека, стоявшего ближе всех к нему на левой стороне частокола, он нахмурился.

— Хатты?

Мужчина хмыкнул, а затем кивнул.

— Да, господин, на всех железные ошейники; пехота переднего края, храбрейшие из их воинов.

— Давно ли хатты отваживались заходить в наши земли, Альдгард?

— Пять лет назад; за год до того, как вы вернулись, мой господин. Но тогда они пришли с обнаженными мечами и расчехленными копьями; мы остановили их, когда они пытались переправиться через реку Визургис. Это был тяжелый бой, и мы потеряли в тот день немало хороших людей; цена крови еще не уплачена.

Тумеликаз кивнул; он слышал песни о последнем набеге хаттов на территорию херусков в тот год, когда еще не выиграл деревянный меч. За год до того, как они с матерью пережили суровый переход через горы, бежав из Италии в Германию.

Три воина проскакали галопом последний отрезок по открытой местности и осадили коней в двадцати шагах от Тумелика. Каждый из них продемонстрировал украшенные листвой копья, подняв их высоко в воздух, чтобы в их намерениях нельзя было ошибиться.

Тумеликаз изучал пришельцев: у всех были длинные льняные волосы, завязанные в узел на макушке, и окладистые, ухоженные бороды, частично скрывавшие железные ошейники в три пальца толщиной на шеях. Двое были его ровесниками, лет двадцати пяти, но в светлой бороде всадника в центре пробивалось серебро, а в уголках его льдисто-голубых глаз залегли морщины; Тумеликаз обратился к нему.

— Что привело вас так далеко от родины?

— Меня зовут Варингарий, и я из Чертога Адгандестрия, царя хаттов; я его сын. Мой отец шлет приветствия Тумеликазу, сыну Эрминаца; имею ли я честь обращаться к нему?

— Я тот, кого вы ищете.

— Это честь — встретить сына величайшего воина Германии; тридцать два года назад этой осенью, когда мне было всего шестнадцать весен, я сражался вместе с вашим отцом в Тевтобургском лесу.

Тумеликаз улыбнулся про себя; на севере Великой Германии не было ни одного воина старше сорока пяти лет, который не утверждал бы, что присутствовал при битве, остановившей марш Рима на восток и показавшей ему пределы империи.

— Мне говорили, что хатты сражались храбро — как только они все же соизволили пойти в атаку.

Варингарий склонил голову, принимая этот двусмысленный комплимент и отказываясь реагировать на колкость: хатты отсиживались в стороне первые два дня и не вступали в бой, пока исход не стал почти очевиден.

— Хатты всегда сражаются храбро.

— Что Адгандестрию нужно от меня? В последний раз, когда он чего-то хотел от моей семьи, это была смерть моего отца.

— То было поколение назад; он защищал свое положение после распада союза, созданного вашим отцом. Теперь все иначе, и у моего отца есть к вам предложение, касающееся безопасности всех племен Германии; это дело нужно обдумать у очага, а не под открытым небом. Я должен обсудить это с вами в ближайшее время, ибо решение должно быть принято к завтрашнему дню, за два дня до полнолуния.

Тумеликаз взглянул на Альдгарда, который слышал весь разговор; тот едва заметно кивнул в знак согласия. Тумеликаз повернулся к гостям.

— Хорошо, я принимаю знаки мира, вы можете войти. Носите свое оружие с честью и не причиняйте вреда никому внутри.

Хотя день был теплым, в круглом очаге в самом центре длинного дома горел огонь; дым частично скрывал островерхую соломенную крышу, с трудом пробиваясь наружу через отверстие в коньке. Окорока и рыба свисали со стропил, коптясь в дыму. Если не считать разбросанных столов и скамеек на устеленном тростником полу, длинный дом был пуст. Тумеликаз подвел Варингария к простому деревянному столу у огня и предложил сесть на скамью с одной стороны. Сев напротив, он хлопнул в ладоши; из-за кожаной занавеси в дальнем конце комнаты появился старый раб; его жидкие седые волосы были коротко острижены на римский манер, но бороду он носил длинную и всклокоченную.

Раб поклонился.

— Да, господин.

— Подай нам пива, копченого мяса и хлеба, и передай матери, чтобы присоединилась к нам.

— Да, господин. — Старый раб повернулся, чтобы уйти, не поднимая глаз от земли.

— И Айюс.

Раб замер и повернулся к хозяину.

— Отнеси еды и питья спутникам этого человека, что ждут снаружи, и скажи Тибурцию, пусть разотрет лошадей гостей.

— Слушаюсь, господин.

Когда Айюс вышел, Тумеликаз повернулся к Варингарию.

— Этот раб и его товарищ Тибурций служили моему отцу.

— Римляне?

— Разумеется. Часть армии Вара, захваченная в Тевтобурге.

Варингарий недоуменно нахмурился.

— Они поклялись всеми своими богами не пытаться бежать, поэтому отец спас их от костров наших богов; они служили ему верно даже после его смерти. Когда я вернулся, я нашел их все там же, в длинном доме отца: они ухаживали за его лошадьми и охотничьими псами, чистили оружие и доспехи, резали и стелили свежий тростник на пол и поддерживали огонь в очаге. Будто он и не умирал пятнадцать лет назад.

— Должно быть, они любили его.

— Любили? Сомневаюсь. Вы должны прекрасно знать, что люди не любили моего отца. Но все, кто знал его, боялись его, ибо не было ничего, на что он не осмелился бы; не было границ, которые он не нарушил бы; не было пределов, которые он не превзошел бы.

Варингарий кивнул, взгляд его затуманился воспоминаниями.

— Он был опасным человеком — как для друзей, так и для врагов.

— И для родни, — произнес женский силуэт в дверном проеме; волосы ее были распущены, и вплетенные в них кости тихо позвякивали при движении.

Тумеликаз встал.

— Мама, этого человека зовут Варингарий; он пришел под знаком перемирия с предложением от своего отца, царя Адгандестрия. Я хочу, чтобы ты выслушала его вместе со мной.

Туснельда уставилась на Варингария, который поднялся со скамьи и поклонился; ее темно-синие глаза сузились, а покрытое морщинами лицо исказила гримаса.

— С чего мне слушать посланника человека, который предлагал императору Тиберию убить моего мужа?

— Потому что времена изменились, мама. К тому же Тиберий отверг предложение.

Туснельда сплюнула в тростник.

— Потому что у него, хоть он и римлянин, было больше чести, чем у этого хорька, царя хаттов.

— Мама, все это в прошлом. Адгандестрий не прислал бы сюда сына, если бы не хотел, чтобы к предложению отнеслись со всей серьезностью. Нам следует выслушать его.

Туснельда сунула руку в кожаный мешочек на поясе и перебрала что-то внутри; казалось, это ее успокоило.

— Хорошо, — уступила она, когда шаркающий Айюс вернулся с подносом, — но предупреждаю тебя, Тумеликаз: этот человек будет искушать тебя нарушить клятву — кости сказали своё слово.

Туснельда села рядом с сыном, сверля гостя взглядом, пока Айюс наливал каждому по рогу пива, а затем оставил их, поставив на стол между ними тарелку с хлебом и холодным мясом, рядом с чадящей сальной свечой.

Тумеликаз отпил большой глоток пива и опустил рог.

— Итак, Варингарий, что же за предложение у вашего отца, столь важное, что он рискнул сыном, чтобы доставить его мне?

— Оно касается Рима.

— Тогда вы зря теряете время. Рим разорвал мою семью на части. — Тумеликаз вытащил амулет-молот, висевший на шее под туникой. — Я поклялся Донару Громовержцу больше никогда не иметь дел с этим ненасытным зверем — империей. Я скрепил клятву жертвой — моим вероломным дядей и его женой. А затем, когда Громовержец исполнил свою часть сделки и вернул нас с матерью домой, я подтвердил ее, сжегши трех римских купцов в плетеных людях в той самой священной роще, где мой дед, Сегимер, был вынужден отдать двух своих сыновей римскому полководцу Друзу в заложники.

— Эта история всем известна: в девять лет вашего отца и его младшего брата увезли в Рим.

Туснельда подалась вперед, обнимая Тумелика за плечи.

— И меня тоже увезли, и Эрминац так и не увидел сына. Мой предатель-отец, Сегест, выдал меня Германику, когда я была на сносях. Меня увезли в Рим, и там я родила. Два года спустя мой отец, как почетный гость императора, наблюдал, как меня, моего сына и брата вели по улицам во время Триумфа Германика. Он был верен богатствам Рима и власти, которую они сулили, больше, чем собственной родне. Чтобы доказать это окончательно, он помог убить моего мужа руками его же младшего брата. Мы больше ничего не хотим от Рима. Уходи!

Варингарий смотрел через стол на мать и сына, чьи лица застыли, словно маски; он осушил свой рог.

— Я понимаю силу ваших чувств, и поверьте, я и мой отец питаем ту же ненависть к Риму. Однако Рим — это реальность. Даже здесь, в Великой Германии, мы все еще чувствуем его власть. Какое племя между реками Рен и Альбис не имеет договоров с Римом, принуждающих поставлять юношей в ауксиларии и платить дань в имперскую казну? Каждое: хатты, фризы, хавки, ангриварии — все, даже вы, херуски.

Тумеликаз ударил ладонью по столу, заставив свечу мигнуть и затрещать.

— Это ничего не доказывает!

— Это доказывает, что рука Рима длинна, а племена Германии слишком слабы, чтобы сопротивляться ей.

— Но мы все еще свободны, Варингарий. Здесь нет римского наместника; города, построенные Римом до того, как мой отец нанес ему поражение, рассыпались в прах и поросли лесом, и мы живем по своим законам. Какой еще свободы нам желать?

— Свободы, которая приходит, когда не живешь в страхе перед новым вторжением каждый год.

— Экспансия Рима на восток остановлена, мой отец позаботился об этом.

— Остановлена или споткнулась? Действительно ли она прекратилась? Можете ли вы заглянуть в свое сердце и твердо знать, что Рим не попытается снова?

Тумеликаз потер бороду обеими руками, опершись локтями о стол и глядя на тонкую струйку дыма, вьющуюся от только что погасшей свечи.

— Нет, — произнес он спустя некоторое время. — Нет, не могу. По мере того как Рим расширяется, появляется все больше граждан, пригодных для службы в легионах. Если не случится чумы, его людские ресурсы будут только расти. Скоро три легиона, уничтоженные моим отцом, будут восполнены, и тогда Рим вполне может прийти снова.

— Именно. Поэтому мы должны сделать так, чтобы Рим был слишком занят в другом месте и не мог прийти сюда.

Тумеликаз поднял глаза и встретил взгляд Варингария.

— Как?

— Два дня назад в чертог моего отца в Маттии прибыли несколько римлян. Они искали вас. У них есть нож, принадлежавший вашему отцу, и они надеются отдать его вам в обмен на встречу.

— Нож моего отца? Откуда у них такая уверенность?

— На лезвии рунами выгравировано «Эрминац»; я видел его, и он кажется подлинным.

— Как он к ним попал?

— Двое из них утверждают, что они сыновья центуриона, который сопровождал вашего отца от родного племени до Рена, а затем в Рим, когда его взяли в заложники.

— Эрминац отдал центуриону свой нож, — подтвердила Туснельда. — Он говорил мне, что просил передать его своей матери по возвращении. Но тот так и не сделал этого, лживая римская свинья. С чего ты взял, что сыновьям вора можно доверять?

— Мой отец, Адгандестрий, всегда говорит правду, а потому умеет отличить ложь. Эти люди настоящие.

— Зачем им встреча со мной? — спросил Тумеликаз, поднимая кувшин и наполняя рог Варингария.

— Они хотят знать, где находится утраченный Орел Семнадцатого легиона, захваченный вашим отцом в Тевтобурге.

Тумеликаз с стуком опустил кувшин, расплескав пиво через край, и разразился невеселым смехом.

— Они хотят обменять нож на Орла? Даже Эрминац не назначил бы такую цену за свой клинок.

Варингарий не поддержал смеха.

— Пока этот Орел остается на германской земле, Рим всегда будет приходить за ним. Германик вернулся через пять лет после Тевтобурга, а затем и в следующем году, и трижды нанес поражение вашему отцу. Он вернулся не просто ради мести, но и чтобы восстановить римскую гордость; он вернулся, чтобы забрать три Орла, потерянных в Тевтобурге. Думаете, он вернулся бы, если бы не Орлы? Однако он нашел лишь Орлов Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов, прежде чем Тиберий, завидуя его успехам и страшась их, отозвал его в Рим.

— И с тех пор никто не возвращался.

— До нынешнего дня.

— Несколько римлян с ножом?

— Это начало. Лишь твой отец знал, какому из шести племен, участвовавших в битве, достались Орлы. Германик нашел Орлов марсиев и бруктериев, а мы получили эмблему Козерога Девятнадцатого легиона; так что остаются только твое племя и хавки или сикамбры. Ты знаешь, где этот Орел?

Тумеликаз поколебался, затем кивнул.

— Да, знаю.

— Ты поможешь этим римлянам вернуть его?

Тумеликаз сжал молот-амулет на шее.

— Сделай я это, и Донар поразит меня молнией с небес за нарушение клятвы.

— Даже если твои действия обеспечат свободу его народу на грядущие поколения?

— Как возвращение одного Орла помешает Риму снова попытаться расширить империю за Рен?

Варингарий улыбнулся и наклонился ближе.

— У Рима новый император, Клавдий; говорят, пускающий слюни дурак. Люди, которым выгодна его власть, естественно, хотят его сохранить; для этого им нужно, чтобы армия полюбила Клавдия. Им нужна победа, столь великая, что она укрепит его положение в глазах народа.

— И этот Орел добудет Клавдию любовь армии?

— Да, Рим все еще стыдится той потери. Если сочтут, что Клавдий вернул его, легионы сделают то, чего не сделали для его предшественника, Калигулы: они погрузятся на корабли и вторгнутся в Британию.

Улыбка понимания медленно расплылась по лицу Тумелика.

— Четыре, а может, и пять легионов с ауксилариями.

Варингарий кивнул.

— Именно; и каждый заберут либо из гарнизонов на Рене, либо с юга, с Данувия. Когда столько войск увязнет за Северным морем, мы...

— ...будем в безопасности от вторжения на целые поколения, — закончил за него Тумеликаз.

— Да; в безопасности сотню или две сотен лет. К тому времени мы, возможно, станем сильнее Рима и сможем угрожать его западным провинциям.

— И отбросить его назад, чтобы обеспечить германское будущее для запада.

— Возможно.

— Где эти римляне?

Туснельда схватила сына за руку.

— А как же твоя клятва, сын мой?

— Мама, Громовержец поймет, почему я это делаю, и простит меня на этот раз; я укажу этим римлянам путь к Орлу и уберегу его народ от завоевания, пока он набирается сил.

— Ты поступаешь правильно, Тумеликаз, — сказал Варингарий. — Через три дня, в полнолуние, римляне будут у Мелового Великана в северных пределах Тевтобургского леса — там, где в его тени, в Тевтобургском перевале, Вар принял свой последний бой на четвертый день битвы.

Тумеликаз несколько мгновений не отрывал взгляда от глаз Варингария, пока решение крепло в нем. Он медленно кивнул.

— Я буду там, Варингарий, клянусь. Я выслушаю римлян, и если сочту их людьми чести, то, чего бы мне это ни стоило, помогу им вернуть их Орла.

Сильный ветер дул с юга, наполняя кожаные паруса четырех пузатых ладей, идущих по течению вниз по реке Визургис. В то утро Тумеликаз и его родня погрузили поклажу и коней на корабли в разрушающемся римском речном порту и отплыли на север. Они спустились из Гарца на следующий день после прибытия Варингария, пересекли низины к западу и к вечеру добрались до реки, разбив лагерь на берегу. Альдгарда послали вперед еще накануне с четырьмя людьми; двигаясь ночью, они должны были подготовить место встречи согласно воле господина.

Тумеликаз стоял с матерью на боевой площадке на носу головной ладьи; он глубоко вдыхал свежий утренний воздух, наблюдая, как водоплавающие птицы ныряют на мелководье.

— Воздух холодает, Ледяные боги близко; полагаю, не больше двух-трех дней пути.

Туснельда выругалась себе под нос.

— Что такое, мама?

— Время Ледяных богов не сулит нам добра. Именно в те три дня, когда они бродят по земле, принося майские заморозки, твоего отца отдали Риму в заложники. В это же время года мой собственный отец предал меня Германику; и он же вместе с Хлодохаром убил Эрминаца, когда весенним утром на озерах стоял лед.

— Это просто совпадение.

— Такого не бывает. Три Норны сидят и прядут нити судьбы каждого человека; все предначертано заранее. — Ее рука нырнула в кожаный мешочек на поясе и извлекла пять прямых резных тонких костей, покрытых рунами со всех четырех сторон. — Если бы это было не так, как могли бы Рунические кости предсказывать будущее?

— Когда ты бросала их вчера вечером и сегодня утром, что они сказали?

Туснельда посмотрела на кости в своей руке и медленно покачала головой.

— Я не бросала их ни вчера вечером, ни сегодня утром. И сегодня вечером не стану.

Тумеликаз нахмурился.

— Почему, мама? Ты всегда читала кости на восходе солнца и на закате.

— Я боюсь увидеть то, что, как подсказывает сердце, они скажут.

— Думаешь, Донар не освободит меня от клятвы?

— Я знаю, что Громовержец не освободит; клятва ему нерушима вовеки.

— Мама, если он сочтет нужным поразить меня за помощь в обретении свободы для всего его народа, я с готовностью отправлюсь в Вальхаллу. Этот поступок сократит число римских легионов на наших границах. Мы сможем вернуться к междоусобицам и перестанем представлять угрозу для Рима. Равновесие установится по Рену и Данувию: у Рима не будет легионов, чтобы вторгнуться к нам, так как они увязнут в Британии, но они и не почувствуют нужды делать это, ибо мы будем разобщены и неопасны для Галлии. И тогда мы будем ждать — быть может, поколениями — пока болезни, изнеженность и годы мира не возьмут свое с Рима, и вот тогда мы хлынем через Рен.

— Но ты будешь мертв.

— Разумеется, я буду мертв, ожидание будет долгим.

— Нет, я имею в виду, ты умрешь, если сделаешь это.

— Ты так думаешь?

— Я в этом уверена.

— Тогда брось Рунические кости, и посмотрим наверняка, освободит ли меня Донар от клятвы в этом единственном случае.

С выражением скорби на лице Туснельда поднесла кости ко рту и четырежды дунула на них, прежде чем встряхнуть в ладонях.

— Я призываю Воздух, дух весны и восхода, дыхание новой жизни и роста. Я призываю Огонь, дух лета и полуденного солнца, жар жизненной силы и изобилия. Я призываю Воду, дух осени и сумерек, открытых морей, бегущих ручьев и очищающего дождя. Я призываю Землю, дух зимы и ночи, глубоких корней, древних камней и зимних снегов. Я призываю всех духов — Воздух, Огонь, Воду и Землю — прийти сейчас и направить эти кости.

Она бросила пять костей к ногам Тумелика; они с коротким стуком прокатились по палубе и замерли.

Туснельда опустилась на колени и провела руками над костями, изучая их; они переплелись, но лишь одна касалась всех остальных четырех. Лицо ее потемнело.

— Если ты останешься на этом пути, все сказанное тобой может сбыться. Кости говорят мне, что ты многим рискуешь, возможно, даже смертью, но они не могут заглянуть в помыслы Громовержца; неясно, освободит ли он тебя от клятвы. Но ясно одно: грядет тот, в чьих руках однажды окажется судьба Великой Германии; этот человек должен уйти с тем, чего он желает, и не чувствовать нужды когда-либо возвращаться.

Тумеликаз оглянулся назад, поверх голов Айюса и Тибурция, ухаживавших за лошадьми, на кабанью голову, нарисованную на парусе: кабан херусков, эмблема племени, которое он любил так же сильно, как саму жизнь. Племени, которое все эти годы в империи существовало для него лишь в рассказах Туснельды, но теперь стало твердой реальностью.

— Что моя жизнь против выживания херусков и других племен нашего Отечества? Я рискну навлечь гнев Громовержца, пусть даже я нарушаю клятву ради его детей. Если платой станет моя жизнь — да будет так; мне все равно, мама, ибо я поступил так же, как поступил бы мой отец.

Туснельда тонко улыбнулась, глядя на бесконечную вереницу деревьев вдоль берега.

— В этом нет сомнений.

Копыта коней с хрустом вминались в позеленевшие от времени человеческие кости всех видов. От фаланги мизинца до таза — всё это в изобилии усеивало тропу.

Тумелик скользнул взглядом по черепам, прибитым к стволам деревьев по обе стороны тропы, выбегавшей из чащи на прогалину шириной в триста шагов и длиной почти в милю. С одной стороны ее подпирал низкий лесистый холм, с другой — зловонное болото. Почва здесь была песчаной и желтела бы, если бы не десятки тысяч костей — останков легионеров Вара, все еще лежащих на поле, где их перебили в последний день битвы. Германик посетил это место и потратил несколько дней, заставляя своих людей хоронить мертвых, но после возвращения Тумелик приказал выкопать многих из них — по меньшей мере половину — и снова разбросать по этому полю смерти.

— Достойный памятник твоему отцу, — объявила Туснельда, озирая мрачный ковер смерти.

— Не уверен, что Айюс и Тибурций с тобой согласятся, мама.

Туснельда оглянулась через плечо на двух римских рабов: слезы катились из их глаз при виде бывших товарищей, лишенных даже посмертного достоинства.

Хотя это были останки солдат ненавистной империи, Тумелика пробрала дрожь при виде столь массовой гибели людей: в последнем бою Вара здесь пало около семи тысяч человек.

Альдгард спустился верхом с холма, выехав из-под сени деревьев, и пересек последнее отчаянное укрепление легионов Вара: низкий вал, обращенный к холму и тянувшийся почти через всю поляну. Во многих местах он был разрушен, словно растоптан сотнями ног; из одной секции торчало разложившееся копыто мертвого мула.

— Всё готово? — окликнул Тумелик, поворачивая коня влево, навстречу Альдгарду.

— Да, господин, шатер установлен и украшен, надлежащая жертва приносится.

— Хорошо. Хранители костей получили награду и отосланы?

— Да, они уйдут, как только помогут Одиле совершить жертвоприношение; они не вернутся в течение трех дней. — Он обвел рукой костяное поле. — За это время природа не сильно изменит здесь что-либо. Остаемся только мы и жрица рощи.

— Спасибо, Альдгард, ты хорошо потрудился. Оставь несколько человек внизу, чтобы проводили римлян наверх, когда те прибудут.

— Слушаюсь, господин.

— Я поднимусь на холм и буду ждать там.

Холм был невысок, всего триста пятьдесят футов; Тумелик быстро повел мать и рабов наверх сквозь густой лес. Ближе к вершине они вышли на поляну с буковой рощей в центре. Там, рядом с алтарем, с которого капала кровь, мирно паслась привязанная белая лошадь. Женщина с всклокоченными волосами, быстро бормоча что-то себе под нос, привязывала за волосы свежеотрубленную голову к ветке на краю поляны. Рядом висели еще две головы в разной степени разложения; по всему периметру на земле лежали черепа с остатками плоти и волос. В тени деревьев за поляной Тумелик успел заметить двух мужчин, оттаскивающих обезглавленный труп.

— Одила очистила холм, — заметил Альдгард с одобрительным кивком. — Все готово. Теперь нам остается лишь ждать и смотреть, что сплели для тебя Норны.

— Ты хорошо знал моего отца, Альдгард. Верил ли он, что судьба каждого человека предначертана и неизбежна?

— Конечно. Вот почему он смел так много. Он знал: если видит возможность, какой бы дерзкой и немыслимой она ни казалась, он должен следовать ей. Ибо сам факт того, что он ее увидел, означал, что Норны уже сплели это, и, следовательно, его судьба — идти по этому пути.

— Например, уничтожить три легиона?

— Именно. И похитить твою мать из дома ее отца в день ее свадьбы.

Склон стал более пологим, и они достигли вершины, расчищенной от деревьев под луг, усыпанный полевыми цветами. Посреди него, рядом с одиноким древним дубом, возвышался шатер из красной кожи — десять футов в высоту и пятьдесят футов в основании.

— Ты сотворил чудо, установив все это лишь с четырьмя помощниками, Альдгард, — заметил Тумелик, спрыгивая с коня.

— Двадцати рабам потребовалось бы всего два часа, чтобы поставить командный шатер Вара, но у нас пятерых ушла на это большая часть вчерашнего дня. Кожа отсырела и пахнет затхлостью, ведь ее не распаковывали с тех пор, как твой отец захватил обоз Вара тридцать два года назад, но мы отмыли ее как могли, равно как и мебель, и серебряную посуду.

— А его форма?

— Форма начищена и готова, господин; вы найдете ее разложенной в спальном отсеке.

Тумелик смотрел на свое отражение в поясном бронзовом зеркале, пока Айюс и Тибурций застегивали на нем подбитые гвоздями сандалии; от увиденного его передернуло. С искаженной поверхности на него взирал римский наместник в полной военной форме: мускульная бронзовая кираса, инкрустированная по краям серебряными фигурами, изображавшими домашних богов бывшего владельца, а также Марса Победителя; багряный кушак, повязанный высоко на талии, и плащ того же цвета, свисающий с одного плеча и откинутый за спину с другого. На красном кожаном поясе висели пугио и гладий — изящный и смертоносный меч длиной в два фута, с легкостью выпускающий кишки. Тумелик завершил образ, водрузив на голову полированный железный шлем с толстыми подвижными нащечниками, украшенными бронзой. Увенчанный высоким гребнем из конского волоса, окрашенным в красный цвет, он принял облик того, кого презирал больше всего на свете: римлянина из офицерского сословия. Лишь одно выбивалось из образа: его окладистая борода. По крайней мере, она отличала его от ненавистного врага.

— Ты заходишь слишком далеко, — пробормотала Туснельда, и на лбу ее залегла тревожная морщина.

— Я делаю это, чтобы римляне увидели реальность своего поражения, случившегося много лет назад. Их раны нужно вскрыть снова и посыпать солью. — Он повернулся к Айюсу и Тибурцию, которые, закончив одевать хозяина, отошли в сторону. — Всё правильно?

Два раба несколько мгновений осматривали его, а затем молча кивнули, поспешив отвести глаза от живого напоминания об их прошлой жизни.

— А еда?

— Готова, господин, — ответил Айюс, — как и мы, если вам потребуется чтение.

— Я еще не решил. — Тумелик бросил последний взгляд в зеркало и шагнул через полог в главную часть шатра. В тусклом свете, просачивающемся через несколько открытых клапанов и усиленном мерцанием сальных свечей, он оглядел элегантное помещение, обставленное ложами, креслами с тонкой резьбой и столами, украшенное небольшими бронзовыми статуэтками, стоящими среди керамических и стеклянных чаш. Деревянные колонны, расписанные под мрамор, поддерживали потолок; пол был выложен вощеными дубовыми плитами, нарезанными квадратами по три фута для удобства перевозки. Он направился к курульному креслу рядом с массивным деревянным столом, на котором были разложены свитки, и сел в ожидании.

Сон почти сморил его, и он уже начал проваливаться в зыбкое пограничье между разумными мыслями и бессвязными видениями, когда звук шагов нарушил его покой.

Альдгард просунул голову между двумя клапанами в дальнем конце помещения.

— Они здесь, господин.

— Сколько их?

— Четверо, желающих видеть вас. Их сопровождает около пяти турм вспомогательной кавалерии батавов, примерно полторы сотни человек.

— Впусти римлян, а эскорту вели разбить лагерь на поляне на ночь.

Кивнув, Альдгард исчез. Спустя несколько мгновений послышались новые шаги, и пологи снова раздвинулись, пропуская четырех римлян, облаченных в кольчуги вспомогательной кавалерии. Двоих братьев было легко различить: у обоих были одинаковые круглые загорелые лица, темные глаза и схожие крупные, почти картошкой, носы. Младший из них имел более открытое и располагающее выражение лица и, к удивлению Тумелика, казался лидером, так как вошел первым. Из двух других один был молод и безошибочно узнавался как патриций — с длинным тонким носом и надменным взглядом; у последнего, самого старшего в группе, было жесткое, битое лицо, расплющенные уши и быстрые цепкие глаза, не упускающие ни единой детали: вне всяких сомнений, уличный головорез. «Какую странную компанию водят эти офицеры», — подумал Тумелик, не делая попытки встать, хотя искушение было велико — просто чтобы возвышаться над этими представителями тщедушного племени, принесшего миру столько страданий.

— Добро пожаловать, господа. Я Тумеликаз, сын Эрминаца.

Лидер открыл рот, чтобы поприветствовать Тумелика, но тот остановил его поднятой рукой.

— Не называйте мне своих имен, римляне, я не желаю их знать. Бежав из вашей империи, я поклялся Донару Громовержцу, что он поразит меня молнией с небес, если я когда-либо снова буду иметь дело с Римом. Однако по просьбе моего старого врага, Адгандестрия, я попросил бога сделать исключение в этот единственный раз ради моего племени и Германии. — Он указал на ложа, расставленные по комнате. — Садитесь.

Римляне приняли приглашение и заняли каждый свое ложе.

— Адгандестрий передал мне, что вы хотите моей помощи в поиске единственного оставшегося Орла, потерянного вашими легионами после победы моего отца здесь, в Тевтобургском лесу.

— Он прав, — ответил младший брат, уверенно выдержав взгляд Тумелика.

— И с чего вы взяли, что я стану вам помогать?

— Это в ваших интересах.

— Как помощь Риму может быть в моих интересах? В два года меня вместе с матерью, Туснельдой, провели в триумфальном шествии Германика в Риме — унижение для моего отца. Затем, чтобы унизить его еще больше, нас отправили в Равенну жить с женой его брата Флавуса; Флавуса, который всегда сражался за Рим, даже против собственного народа. И третье унижение: в восемь лет меня забрали и отдали учиться на гладиатора. Сын освободителя Германии сражался на песке арены на потеху черни какого-то провинциального городка. Я провел свой первый бой в шестнадцать, а деревянный меч свободы получил пятьдесят две схватки спустя, четыре года назад, в двадцать лет. Первое, что я сделал, став свободным, — свел счеты с дядей Флавусом и его женой, а затем вместе с матерью вернулся сюда, к своему племени. После всего, что Рим сделал со мной, как мои интересы и ваши могут хоть в чем-то совпасть?

Младший брат поведал о планируемом вторжении в Британию и о том, как Адгандестрий оценивает его стратегические последствия.

Тумеликаз слушал, не узнавая ничего нового, но ему было приятно получить подтверждение из уст римлянина.

— А вы можете гарантировать, что Рим просто не наберет еще три или четыре легиона на замену тем, что уйдут в Британию? — спросил он. — Разумеется, нет. У Рима хватит людей на множество новых легионов, и старик Адгандестрий должен это понимать. Если империю не поразит страшная чума, ее население продолжит расти. Гражданство даруется все большему числу общин в каждой провинции. Рабов постоянно освобождают, и они получают гражданство; сами они не могут служить в легионах, но их сыновья — могут. Однако в краткосрочной перспективе я согласен с Адгандестрием: вторжение в Британию, скорее всего, обеспечит нам безопасность на пару поколений.

Тумеликаз снял шлем с гребнем и положил его на стол; волосы рассыпались по плечам.

— Если бы не мой отец, даже сейчас в Германии нашелся бы римлянин, носящий эту форму. Но благодаря ему я могу носить ее сам, ведя дела с преемниками человека, которому она принадлежала. Я также могу принимать их в его шатре и угощать с его посуды.

Он дважды резко хлопнул в ладоши. Айюс и Тибурций, шаркая, вошли с подносами, уставленными серебряными кубками, кувшинами с пивом и тарелками с едой. Пока они бесшумно расставляли еду и напитки на столах, Тумеликаз заметил шок на лицах римлян, когда те разглядели римские стрижки старых рабов.

— Да, Айюс и Тибурций были захвачены в этом самом месте тридцать два года назад. С тех пор они рабы. Они не пытались бежать. Ведь так, Айюс?

— Нет, господин.

— Скажи им почему, Айюс.

— Я не могу вернуться в Рим.

— Почему нет?

— Стыд, господин.

— Стыд за что, Айюс?

Айюс нервно посмотрел на младшего римлянина, затем снова на хозяина.

— Можешь сказать им, Айюс, они пришли не для того, чтобы забрать тебя обратно.

— Стыд за потерю Орла, господин.

— За потерю Орла? — задумчиво повторил Тумеликаз, устремив свои голубые глаза на старого солдата.

Годы рабства и позора взяли свое: Айюс опустил голову, и его грудь несколько раз вздыбилась от сдерживаемых рыданий.

— А ты, Тибурций? — спросил Тумеликаз, глядя на второго раба. — Ты тоже все еще чувствуешь стыд?

Тибурций лишь молча кивнул и поставил последний кувшин на стол рядом с хозяином.

Тумеликаз с весельем наблюдал, как шок на лице младшего брата сменяется негодованием.

— Почему же вы не поступили так, как велит честь, и не убили себя? — спросил молодой человек, едва скрывая отвращение.

Уголки губ Тумелика дрогнули в улыбке.

— Можешь ответить ему, Айюс.

— Эрминац дал нам выбор: быть принесенными в жертву через сожжение в одной из их плетеных клеток или поклясться всеми нашими богами остаться в живых ради задачи, которую он хотел на нас возложить. Тот, кто видел и слышал сожжение заживо, не пойдет в огонь; мы выбрали то, что выбрал бы любой мужчина.

— Тут я бы спорить не стал, приятель, — вставил уличный боец; Тумеликаз заметил, как при звуках уличной латыни по лицу Айюса скользнула тоска. — От одной мысли, что мои яйца жарятся на огне, я бы поклялся в чем угодно.

Тумеликаз снял крышку с кувшина.

— Но они бы не жарились; мы всегда заботимся о том, чтобы сначала удалить яички.

— Весьма предусмотрительно с вашей стороны, уверен.

— Могу заверить вас, мы делаем это не из заботы о жертве. — Опустив пальцы в кувшин, Тумеликаз выудил небольшой белесый предмет яйцевидной формы и откусил половину. — Мы верим, что поедание яичек наших врагов дает нам силу и энергию.

Он громко жевал, притворяясь, что смакует вкус, и наслаждался выражением ужаса на лицах гостей. Он отправил вторую половину в рот и с таким же притворным удовольствием съел ее, жестом велев рабам сесть по другую сторону стола.

Он отхлебнул пива, чтобы смыть специфический мужской привкус.

— После битвы здесь, да и после всех сражений и стычек, в которых мой отец бился за нашу свободу, мы замариновали почти шестьдесят тысяч яичек. Отец разделил их между племенами. Это последний кувшин, оставшийся у херусков; я берегу его для особых случаев. Может быть, нам стоит подумать о том, чтобы вскоре снова наполнить наши кувшины?

— Это безумие, — сказал старший брат. — Вам никогда не перейти Рен.

Тумеликаз склонил голову в знак согласия.

— Не перейти, пока мы разобщены, как сейчас. Да даже если бы и смогли, вы использовали бы ресурсы своей империи, чтобы со временем отбросить нас назад. Но у вас все еще есть силы, чтобы перейти реку в нашу сторону, и именно поэтому я здесь, разговариваю с вами вопреки всем своим принципам. Полагаю, у одного из вас есть что мне показать.

Младший брат достал нож и передал его Тумелику. Тот осмотрел клинок и увидел, что на нем действительно выгравировано имя отца.

— Как он попал к вам?

— Наш отец был младшим центурионом Двадцатого легиона в армии Друза. После того как Арминий… — Он запнулся, так как Тумеликаз одарил его свирепым взглядом. — Прошу прощения, Эрминац. После того как Эрминаца с братом передали в качестве заложников, полководец Друз отрядил центурию нашего отца сопровождать их в свой дом в Риме. За два месяца пути он довольно хорошо узнал Эрминаца. Чем дальше они продвигались на запад, а затем на юг, тем яснее Эрминац понимал, как далеко его увозят от дома. Он начал отчаиваться, думая, что больше не увидит родителей, особенно мать. В то утро, когда наш отец доставил его с братом в дом Друза, Эрминац отдал ему этот нож и взял с него слово передать его своей матери. Наш отец пообещал, думая, что вскоре воссоединится со своим легионом на востоке. Однако через три месяца после их отъезда Друз упал с лошади и спустя месяц умер от ран. Мой отец встретил его похоронную процессию на обратном пути, и этот легион был при ней. Затем их перебросили в Иллирик, и несколько лет спустя они с Тиберием снова участвовали в кампании в Великой Германии; но на этот раз они зашли с юга, чтобы сражаться с маркоманами, и не добрались до земель вашего отца. А позже, во время другой кампании, его чуть не выпотрошили ударом копья, и он был комиссован из армии по ранению. Так у него и не появилось возможности вернуться в земли херусков и отдать нож матери Эрминаца.

Тумеликаз продолжал смотреть на руническую гравировку, размышляя, а затем кивнул.

— Вы говорите правду; именно так мой отец описал это в своих воспоминаниях.

— Он писал мемуары! — воскликнул младший брат, не в силах скрыть недоверие в голосе.

Тумеликаз подавил внезапную вспышку гнева, вызванную покровительственным удивлением римлянина.

— Вы забываете, что он воспитывался в Риме с девяти лет. Он научился читать и писать, хотя и не слишком хорошо, так как знания в него приходилось вбивать; мы не считаем это достойным занятием для мужчин. Однако у него возникла идея получше: он диктовал свои воспоминания поверженным врагам и сохранял им жизнь, чтобы они могли читать их вслух, когда это потребуется. И сегодня, похоже, такой день настал. Мама, присоединишься к нам?

Вошла Туснельда; она с нескрываемым презрением посмотрела на римлян, прежде чем повернуться к сыну.

— Мама, нужно ли рассказывать историю моего отца этим римлянам? Что говорят кости?

Туснельда достала из мешочка свои Рунические кости, подышала на них и пробормотала призыв к Воздуху, Огню, Воде и Земле, прежде чем бросить их на пол.

Склонившись, она несколько мгновений изучала, как они легли, трогая их пальцами.

— Мой муж хотел бы, чтобы его историю поведали этим людям; чтобы понять тебя, сын мой, они должны понять, откуда ты пришел.

Тумеликаз кивнул.

— Да будет так, мама. Мы начинаем.

Айюс и Тибурций принялись разворачивать свитки на столе. Младший брат указал на них и спросил:

— Значит, он пощадил этих двоих, чтобы они записали его жизнь и читали ее вслух?

— Да. Кто лучше расскажет о жизни Арминия, чем аквилиферы, орлоносцы Семнадцатого и Девятнадцатого легионов?