Беспощадный целитель. Том 3

Глава 11

Ночь, проведённая с Мирой, помогла не только мне восстановить ещё немного энергии, но помогла и ей. Психика этой женщины была крепче брони императорского гвардейца, но даже ей нужна была разрядка после всего того, что она умудрилась пережить. Не каждый день молодую девчонку похищают, пытают, а потом она видит кровавую бойню, которую устроил её любовник, чтобы её спасти. И вишенкой на торте — открытие разлома, от одного вида которого у большинства людей может поехать крыша, но не у неё. Не знаю, что она успела пережить до знакомства со мной, но она действительно большая умница.

Мира ещё спала, когда я проснулся и просто смотрел на эту прекрасную девушку. Новое тело что-то изменило в моём сознании. Нет, я всё еще был тем самым безжалостным Божественным Доктором, что убивает так же легко, как и лечит, но с меня словно сбросили какие-то оковы, и теперь я мог действовать намного более свободно.

Возможно, потому что я расплатился со всеми долгами прошлого мира, что висели надо мной многие десятилетия, и был свободен от всех обязательств, кроме четырёх клятв Алекса. Одну из которых я активно начал выполнять. Если Ингрид надеется, что моя месть её не настигнет, раз она спряталась в психушке, то очень сильно ошибается. Я помню своё обещание, и эта сука прочувствует на себе то, через что пришлось пройти Алексу. Сотворивший зло с невинным должен прочувствовать его на себе. Карма неумолима, и я её орудие.

Мира словно почувствовала мои намерения и заворочалась, но стоило аккуратно погладить её по волосам, и она снова сладко заснула, а я продолжал размышлять. Чтобы пытаться убить Кайзера или Штайнера, я пока слишком слаб, и если Дэмион не придумает в ближайшее время, как их стравить, то думать надо будет уже мне, но надеюсь, ледяной барс справится с этой задачей. Как-никак у него попросту больше информации и возможностей в этом вопросе.

После ситуации на болоте первым приоритетом в моём списке значилось улучшение ядра. Так что надо будет красиво победить всех этих школьников, считавших, что над слабаком и калекой можно издеваться. Детишки ещё не понимают, что в эту игру можно играть вдвоём.

На губах появилась усмешка. Стоит мне стабилизировать ядро и убрать трещины, как я стану намного сильнее. Возможно, у меня даже появится какое-то подобие настоящего ядра и, пройдя инициацию в разломе, вырастет мой ранг. Не понимаю, как в этом мире они смогли придумать процедуру инициации? Ведь всё, что меня окружает, просто кричит о том, что их техники — показушный мусор. Слишком большие траты энергии при столь низкой эффективности. И при этом они создали ритуал, который в моём мире был попросту невозможным. Не понимаю.

Ладно, это всё потом. Пока надо отбросить всё, кроме турнира и подготовки к инициации. Ко всему прочему придётся ещё разбираться с пятым членом команды, но это тоже будет уже после инициации. Вежливо с ним побеседовать и объяснить, что мы все в одной лодке и либо он выкладывается на максимум, либо… В целом я всегда умел быть убедительным, так что думаю, тут не будет особых проблем.

Аккуратно выбравшись из постели, я начал готовить кофе. Турка и упаковка её любимых зёрен были куплены заранее. Человек — раб своих привычек. А Мира и кофе — это как воин и его клинок: они просто созданы друг для друга.

Сварив ей кофе, я тихонько поставил чашку рядом с постелью, чтобы столь любимый аромат проникал в её ноздри, постепенно ускоряя пробуждение, и собрался в школу. Небо, как же это смешно звучит. Вчера ночью ты взял на нож укреплённый особняк, спас свою женщину, к тому же умудрился закрыть разлом ценой сделки с одним из бывших владык преисподней, а сегодня ты идёшь в школу. Такого бреда не писали даже глупые писаки, что так любят рассказывать сказки для развлечения людей.

Лёгкий ветерок обдувал моё лицо, пока я шёл, погружённый в свои мысли. Я вертел и так и эдак текущую ситуацию, и по всем выкладкам получалось, что единственное, о чём мне стоит беспокоиться в текущем состоянии, — это Алиса. Если моя ученица за оставшиеся до турнира дни не изживёт из себя свою чрезмерную доброту, ей не победить, несмотря на все наши ухищрения. Она умеет работать в тренировочном спарринге, отрабатывать техники на манекене с лицом человека, которого она ненавидит, но я ощущал, что она каждый раз колеблется, когда пытается сражаться на полную.

Алиса нашла меня раньше, чем я успел дойти до раздевалки. Хотя правильнее было бы сказать, что она меня чуть не сбила с ног. Маленький вихрь с растрёпанными светлыми волосами, в которых поблёскивали золотистые пряди, с горящими от злости глазами и сжатыми кулаками, от которых исходила слабая, но вполне ощутимая вибрация энергии. Мои тренировки и её техника «четырёх рук» (в целом будем использовать это название в качестве основного) определённо повлияли на её характер и темперамент. Если раньше она бы подошла тихо, опустив глаза, и мягко спросила, всё ли в порядке, то сейчас же она встала прямо передо мной, преграждая путь, как маленький сторожевой пёс, решивший, что его хозяин зашёл не в ту дверь, и упёрла руки в бока с той яростной решимостью, которая была бы смешна, если бы не была такой настоящей.

— Алекс Доу! — Её голос звенел от сдерживаемых эмоций, привлекая взгляды проходивших мимо учеников. — Двенадцать звонков! Восемь сообщений! Я чуть не вызвала полицию!

— Доброе утро, Алиса. Смотрю, у тебя боевое настроение.

— Какое, к демонам, доброе утро⁈ — Она чуть подалась вперёд, и я с интересом отметил, как её стойка изменилась: ноги шире, центр тяжести ниже, бёдра чуть развёрнуты. Боевая стойка, вошедшая в привычку. Очень хорошо. Значит, её рефлексы тоже должны усилиться. — Ты пропал на целые сутки! Не отвечал на звонки, не читал сообщения! Я думала… — Она осеклась, и злость на мгновение уступила место чему-то другому. Чему-то, что я видел достаточно часто на лицах учеников, потерявших своих наставников в бою с тварями. Это был страх. Тот самый искренний, неподдельный, почти животный страх за человека, который стал для неё важен. — Я думала, с тобой что-то случилось.

— Случилось, — честно ответил я. Врать этой девочке было не просто глупо, а скорее опасно. Мне нужна Зрячая в моей команде, а для них нет ничего хуже вранья. — Но уже всё в порядке. Скажем так, я решал семейные дела.

Она посмотрела на меня тем особым взглядом Зрящей, который проникал в глубины души. Я знал, что она видит: следы глубочайшей усталости, которые не скрыть никакой маской, микроразрывы в каналах, особенно в районе груди и предплечий, остаточное воспаление в мышечных волокнах, которые я рвал некроэнергией на болотах. Для обычного человека я выглядел как парень, который плохо спал и, может быть, подрался. Для Зрящей — как человек, прошедший через ад и вернувшийся обратно с обожжёнными руками.

— Семейные дела, — повторила она с таким скепсисом в голосе, что хватило бы на трёх следователей уголовного розыска. — Алекс, у тебя нет семьи. Ты из приюта.

Удар ниже пояса, но справедливый. В моём мире подобная прямота считалась добродетелью: ученик, который боится сказать учителю правду, никогда не вырастет в мастера. Алиса не боялась, и за это я её уважал. Девочка растёт, и очень быстро, что очень хорошо. Боюсь, уже через год её руки будут по локоть в крови. Общение со мной редко проходит бесследно, и у меня очень легко находятся враги.

— Именно поэтому семейные дела для меня такая редкость, — ответил я, позволив себе лёгкую улыбку. — Когда случаются, забирают всё время. — Я мягко положил руку ей на плечо и чуть сжал, давая понять, что разговор окончен, но я не отмахиваюсь. — Алиса, прости. Я должен был предупредить, но меня действительно не было в городе, а связь в тех местах, где я был, не то чтобы стабильно работала. — Что было чистой правдой: на болотах, залитых некроэнергией открытого разлома, не работала не только связь, но и, временами, здравый смысл.

— Хант тебя искал, — сказала она, чуть остывая, но всё ещё буравя меня взглядом. — Дважды спрашивал, где ты. Я сказала, что ты отравился. — Ого, маленькая Зрячая соврала ради меня, а это очень сильно. Такое заслуживает поощрения.

— Спасибо, что прикрыла. Я поговорю с ним.

Хант спрашивал. Этот однорукий охотник ничего не делал просто так. Если он заметил моё отсутствие и потрудился спросить дважды — значит, уже строил теории, каждая из которых наверняка была ближе к истине, чем мне хотелось бы. И уверен, он знает, что я не ночевал во флигеле. Значит, нужно продумать легенду, чтобы его подозрения не вылились в лишние проблемы.

— А теперь, — я посмотрел ей прямо в глаза и позволил голосу обрести ту жёсткость, которую ученик слышит от наставника перед экзаменом, — хватит обо мне. Турнир уже через девять дней. Покажи мне, чему научилась, пока меня не было.

Злость в её глазах мгновенно сменилась азартом. Вот что мне нравилось в этой девчонке — она умела переключаться. Секунду назад готова была вцепиться мне в горло за то, что заставил волноваться, а теперь уже думала о бое, о технике, о том, как доказать, что не зря потратила неделю тренировок. В моём мире из таких получались лучшие ученики. Не самые талантливые. Талант, как и мотивация, слишком переоценены. Всё решает дисциплина и готовность идти до конца. Самые лучшие получаются из вот таких вот упрямых, злых и бесконечно голодных до роста ребят. Тех, кто злится на учителя, но при этом жадно впитывает каждое его слово, как сухая земля впитывает дождь. Лишь у них есть шанс достичь вершин, ну или таких мстительных выродков, как я. Но я всегда был талантлив, это отмечали даже те, кто меня терпеть не мог. Правда, к этому таланту было приложено безумное количество сил.

Несмотря на то что тренировочный зал был почти пуст — большинство учеников ещё сидели на занятиях, а те немногие, кто пришёл раньше, работали на тренажёрах в передних рядах, — мы отправились ко мне во флигель. Чем ближе к турниру, тем больше глаз. А сейчас главная задача Алисы — скрывать до последнего свои способности. Все победы должны выглядеть как случайность или глупое везение. Никто не должен понять, что она действительно опасна, пока не станет поздно. Я вбивал это в неё с первой тренировки, когда перенёс занятия из общего зала в бывшую прачечную: «Твоё главное преимущество — внезапность. Потеряешь его — потеряешь всё».

Флигель встретил нас запахом глины и сырости. Манекен стоял на месте — торс по грудь, анатомически точный, с вылепленным лицом мужчины лет сорока. Некроэнергия, вложенная при создании, исправно затягивала повреждения: к утру глина восстанавливала форму. Но сейчас на манекене были свежие вмятины. Много свежих вмятин. Висок, горло, основание черепа — все три точки, которые я ставил ей в первый день. Алиса тренировалась без меня. И, судя по глубине отметин, она тренировалась в полную силу. Кажется, у этой девочки день рождения ближе к лету, и, похоже, лучшим подарком для неё будет замена этого манекена на живого человека, в чьё лицо она раз за разом вбивала свои кулаки и ладони.

Я провёл пальцем по трещине на виске манекена. Глубокая, с характерным рисунком от удара основанием ладони. Чистая работа, не знаю как, но она наконец-то прочувствовала технику нанесения удара.

— Хорошая работа, — сказал я, не оборачиваясь.

— Спасибо, я старалась, — ответила она абсолютно спокойно. Без какой-то глупой гордости, без ожидания похвалы. Просто озвучила факт.

— Сколько серий?

— По пятьдесят. Утром до занятий и вечером. Планировала и сегодня продолжать.

Сто серий в день. По три удара. Три сотни ударов ежедневно: с одной стороны, маловато для настоящего бойца, но для тихони Грейс это реальное достижение. Только за вчера она нанесла триста ударов по глиняному лицу человека, которого она хотела убить. Я не знал, радоваться или тревожиться. Впрочем, даже если и стоит тревожиться, то всё это будет потом. Сейчас у нас девять дней и слишком много работы. Она нужна мне в академии графства, а значит, она войдёт в пятёрку.

— Покажи связку, — сказал я, отступая к стене.

Алиса встала в стойку, и я тут же отметил изменения. «Вода» по-прежнему, но адаптированная: ноги шире, чем на прошлой неделе, центр тяжести ниже, руки не прижаты к корпусу, а чуть выведены вперёд. Похоже, она не просто отрабатывала то, чему я учил, — она думала и экспериментировала. С одной стороны, плюс. Боец должен уметь думать, а с другой — могла вбить в движения мусор. Ладно, проверим на практике.

Основание черепа — висок — горло. Три удара за две секунды, и все три точных. Манекен хрустнул, по глине зазмеились трещины. Связка была чище, чем раньше. Это было очень впечатляюще. Кто-то скажет: очень медленно, и я соглашусь, но не в её ситуации.

— Хорошо. Очень хорошо, — сказал я и увидел, как дрогнули уголки её губ. Я знал, что с Алисой похвала работает лучше кнута. Меня в своё время за такой удар просто не ударили бы палкой — вот и вся разница подходов. — Точность идеальная. Сила выросла. Но теперь покажи, как работаешь в движении.

— Атакуй, — сказала она, и в этих двух слогах было столько спокойной уверенности, что я едва не рассмеялся. Котёнок готов к бою, посмотрим, насколько.

Я встал в открытую позицию. Ноги на ширине плеч, руки опущены, корпус расслаблен. Со стороны — идеальная мишень. На деле — банальнейшая ловушка, которой я пользовался ещё со времён ученичества. Важно было не то, попадёт ли она. Важно было увидеть, как она думает.

Алиса не стала ждать и сразу атаковала. Молодец, усвоила, что инициатива — это её единственный шанс против любого бойца с превосходящей физикой. Первый удар шёл в солнечное сплетение: вроде бы очевидно, но точность была безупречной. Быстро, хлёстко, с правильным вложением веса. Хотя в её случае стоило выбрать другую точку для атаки. Я отклонился на пару сантиметров — ровно столько, чтобы она почувствовала, как близко была к цели. Это важно: уклоняешься слишком далеко — ученик решает, что промахнулся безнадёжно, и теряет уверенность. Слишком близко — решает, что попал, и расслабляется. Идеальная дистанция говорит: «Почти достала. Попробуй ещё».

Второй удар — левой, снизу вверх, точно в гортань. Вот теперь я видел, что это точно моя ученица. Отвратительно грязный и абсолютно безжалостный удар, но, как всегда, с нюансом. Да, это было быстрее, чем неделю назад, процентов на пятнадцать. Её Зрение помогало: она видела микродвижения моих мышц и пыталась предугадать, куда уйду. Но против меня этого было мало.

Третий. Четвёртый. Пятый. Она вошла в ритм, атакуя сериями по три-четыре удара с короткими паузами на перестройку. Техника стала чище, связки — продуманнее, и каждый удар шёл в уязвимые места, те самые, которые я размечал мелом на манекене. Плюсом стало то, что у неё наконец заработали ноги: перестала стоять на месте, меняла углы, уходила с потенциальных линий атаки. Скользящие перемещения, которые я ставил ей с первого дня, вошли в привычку. Очень хорошо для ученицы с таким коротким стажем серьёзных тренировок.

И самое интересное — она, похоже, начала инстинктивно чувствовать векторы моих ударов. Не предвидеть — именно чувствовать, тем глубинным чутьём Зрящей, которое превращает обычного бойца в оружие. Я бы сказал «прекрасно», если бы не одно «но».

Её главная проблема. Та же, что неделю назад, и две недели назад, и в самом начале. Она пряталась в зазоре между предпоследним и последним ударом в каждой серии. Крошечная пауза, на четверть удара сердца, почти незаметная стороннему наблюдателю, но для меня — как чернильное пятно на белом шёлке. В этой паузе Алиса решала: бить в полную силу или сдержаться. Каждый раз делала выбор. И каждый раз сдерживалась. Не из трусости, а из-за излишней доброты. Из того мягкого, тёплого, абсолютно губительного для бойца качества, которое не позволяло ей причинить настоящую боль живому человеку.

Глиняному лицу на манекене она наносила сколько угодно ударов. Там ненависть включалась на автомате: каждый удар был адресован тому мужчине с фотографии. Но я-то живой и настоящий. И где-то в глубине души она помнила, что я её друг. Тот, кто учит, защищает и обещал быть рядом, когда придёт время убивать. Бить друга по-настоящему она не могла.

И если раньше я надеялся, что она сама перерастёт эту привычку, то сейчас на это уже нет времени. Придётся форсировать. В моём мире таких учеников было двое на каждый десяток. Талантливых, быстрых, умных — но не способных убить. Не потому что слабые, а потому что слишком хорошие. И половина из них погибала в первом настоящем бою — потому что противник подобными сомнениями не страдал.

— Лучше, — сказал я, уходя от шестой серии. — Скорость выросла. Техника чище. Ноги наконец работают, а не стоят как два столба. Но ты всё ещё думаешь перед финальным ударом.

— Я не думаю! — Щёки вспыхнули, какая милая злость пополам со стыдом. Значит, именно этим я и буду пользоваться. Да, обидно для неё, но это пойдёт ей на пользу.

— Думаешь. Между предпоследним и последним ударом — пауза. Крошечная, на четверть удара сердца, но она есть. Ты сомневаешься, стоит ли бить в полную силу. Решаешь, не будет ли слишком больно, не покалечишь ли ты противника. Взвешиваешь последствия. — Я остановился и посмотрел на неё. — А в это время противник вбивает тебе кулак в солнечное сплетение, потому что для него эта четверть секунды — приглашение на бесплатный обед. Твои мысли делают тебя хорошим человеком, но, к сожалению, хорошие люди редко побеждают в турнирах. Там правит бал абсолютная безжалостность.

Она замерла, тяжело дыша, с каплями пота на висках. И я видел в глазах то самое выражение: она знала, что я прав. Знала и ненавидела себя за это. Потому что знание и действие — два берега одной реки, а мост между ними каждый строит сам.

— Алиса, послушай внимательно. — Я подошёл ближе. Не нависая и не давя. Просто сократив дистанцию до той, на которой слова звучат не как нудная лекция, а как разговор равного с равным. — На турнире будут люди, которые не колеблются. Которые тренировались с детства и для которых удар в полную силу — это банальный рефлекс. Им плевать на твои чувства, на твою доброту и на твои сомнения. Помнишь, что Баррет сделал тебе на тренировке в прошлом году?

Её глаза вспыхнули от злости. Вот оно, я попал в нужную точку. Память тела, память боли — это пусть и низменные, но самые мощные триггеры. Кайл Баррет вывихнул ей руку. Не случайно, а просто потому что мог, потому что ему нравилось ломать тех, кто слабее. И Алиса тоже это помнила. И главное, что её память была не в голове, а в теле. В той боли, которую она прочувствовала. Клянусь Небом, если Баррет всё-таки попадётся мне на пути, я верну ему боль моей ученицы.

— Если ты дашь таким людям эту четверть секунды, — продолжил я, — они тебя уничтожат. Не потому что сильнее, не потому что талантливее. А потому что решительнее.

— Я знаю, Алекс… — Голос стал ещё тише.

— Знать и делать — очень разные вещи. Между «знаю, что нужно прыгнуть» и самим прыжком лежит пропасть, в которую можно падать всю жизнь. — Я выпрямился. — Снова. И на этот раз представь, что я, например, Кайл Баррет. Тот самый ублюдок, который вывихнул тебе руку.

Мы работали сорок минут. Я гонял её без жалости, провоцируя, подначивая, заставляя злиться. Нарочито открывался, подставляя корпус, а когда она сдерживала удар — щёлкал по лбу двумя пальцами. Обидно, унизительно, ровно так, как щёлкают нашкодившего щенка. Первые три раза она стиснула зубы и промолчала. На четвёртый — зарычала, и я с удовлетворением отметил, как расширились зрачки и в каналах появилась характерная пульсация боевого транса.

Злость — плохой советчик в бою, но для Алисы она была лекарством. Не от слабости — от излишней доброты. В ней сидел зверь, я видел его глазами целителя: маленький свернувшийся клубком огонёк в районе солнечного сплетения, где живут инстинкты. Она боялась его выпустить. Потому что однажды, когда ударит по-настоящему, без оглядки, без сомнений, без тормозов, — она поймёт, что ей это нравится. И это открытие её напугает.

Но это её путь, и пройти его она должна сама. Моё дело лишь указать дорогу и убрать камни.

На тридцать пятой минуте что-то щёлкнуло в её подсознании, и она изменилась.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Маленький сдвиг в энергетике, как будто кто-то повернул ключ в замке, заржавевшем от долгого бездействия. Алиса атаковала одной из привычных серий, но на этот раз паузы не было. Три удара слились в один непрерывный поток: правый прямой в корпус, левый апперкот в подбородок и — мне пришлось напрячься, чтобы успеть — коленом в пах. Жёстко, грязно и абсолютно правильно. Последний удар я едва блокировал бедром, а ладонь обожгло — она вложила в него не просто мышечную силу, а энергию ядра. Впервые за все наши тренировки.

А потом она активировала свою технику. Атаки сыпались беспрерывно, и, не умей я чувствовать вибрации энергии, её призрачные конечности ввели бы в заблуждение и меня. Новая серия была почти идеальна. Один фантом целился в горло, второй растопыренными пальцами прямо в глаза, инстинктивно вызывая желание отступить, а в это время настоящий удар шёл прямо в висок.

Да, координация была не идеальная: левый чуть запаздывал, правый шёл по слишком прямой траектории, но сам факт, что она активировала технику в бою, на инстинктах, а не по команде, стоил дороже любого идеального исполнения.

— Вот, — сказал я, и она остановилась, тяжело дыша, с расширенными зрачками, раскрасневшаяся, с подрагивающими от адреналина руками. — Именно так. Запомни это чувство. Важно именно это ощущение, именно оно поможет тебе победить. Уберёт из твоей головы всю эту лишнюю рефлексию и гуманизм. В бою тебе не о чем больше думать, кроме победы. Всё просто: или ты побеждаешь, или умираешь, пойми, третьего не дано. Поверь мне, я прекрасно знаю это чувство.

Алиса молчала, глядя на свои руки. Её пальцы чуть дрожали, но не от усталости, а от осознания того, что она только что сделала. Ударила по-настоящему, без оглядки, и мир не рухнул. Её противник не сломался, не обиделся, не посмотрел с укором. Наоборот, он её похвалил. И теперь мозг лихорадочно перестраивал внутреннюю карту, стирая старые ограничения и рисуя новые границы. Она станет лучшим клинком, который я выковал за две сотни лет. Зрячая-боец — это нечто за гранью добра и зла, но мне плевать на то, что в Империи их оберегали как фарфоровых статуэток. Моя Зрячая не из фарфора, а из закалённой стали.

— Страшно? — спросил я.

— Немного, — честно ответила она. — Я боюсь стать такой же, как они. — Они. Кайл, его дружки и прочие ублюдки, что пытаются самоутвердиться за счёт слабых.

— А ты становись такой, как я. Опасной и безжалостной, но всегда знай и контролируй, что ты делаешь.

Она подняла на меня глаза, и в них стояло слишком много вопросов для одного разговора. Кто я, откуда знаю то, что знаю, почему парень с разбитым ядром Е-ранга учит её так, словно за его плечами десятилетия боевого опыта. Я видел, как вопросы формируются в голове, один за другим, выстраиваясь в длинную очередь. Но Алиса была мудрее, чем положено в её возрасте, — или просто помнила тот разговор в парке, где спросила: «Ты ведь не Алекс?» — и приняла ответ. Она не стала спрашивать. Вместо этого коротко кивнула:

— Спасибо, Алекс. Я буду готова.

— Я знаю, подруга. — И ответом мне была чуть смущённая улыбка.