Беспощадный целитель. Том 4

Глава 13

— Что вы имеете в виду? В записях указан именно мужчина.

— Интересно, как это тихий мальчик из приюта получил такую информацию? — Её улыбка теперь напоминала оскал хищника.

— У меня есть друзья, и они сказали, что в защите баз данных приюта дырок больше, чем в ином сыре.

— И как любой сыр, он может оказаться в мышеловке, но иногда котёнок суёт свои лапки в мышеловку.

— Не понимаю.

— Ты мальчик, которого я назвала Алексом. Если бы не это, то лежать бы тебе сейчас с пробитым виском, а я бы потом замаливала этот грех. Ведь грешно проливать кровь в праздник. — Как всё интересно. Грешно не убивать. Грешно убивать именно в определённый праздник.

— Я вас не понимаю.

— Догадываюсь, поэтому слушай внимательно. Самое главное: тебя зовут не Алекс, — сказала Елена. — Когда тебя принесли в приют, у тебя не было ни фамилии, ни документов, ни каких-либо объяснений. Только имя — Алистер.

Осколок души на дне ядра вспыхнул. Но не болью или яростью, а неким узнаванием. Так тонущий хватается за верёвку — рефлекс, который старше разума.

— Я записала тебя как Алекса Доу, — продолжила Елена. — Потому что мне приказали. — Она помолчала. — Нет, не приказали. Попросили, но так, что отказать было нельзя.

— Кто попросил?

— Твоя мать. — Она молча смотрела на меня, давая мне время осознать её слова. Алекса Доу, нет, Алистера, принесла в приют мать, а не какой-то мужчина. От этой мысли ядро едва заметно пульсировало.

— Она пришла ко мне за две недели до того, как ты был зарегистрирован. — Елена обхватила чашку обеими руками, и её крепкие пальцы побелели от давления. — Поздно вечером, одна, без охраны. Шёл дождь, и она промокла до нитки, но ей было всё равно — единственное, что она укрывала, был ты. Я открыла дверь и увидела женщину, от которой хотелось одновременно преклонить колени и отшатнуться. Я не сразу поняла, кто она, пока не увидела её руки. Татуировки от запястий до локтей, спиральные узоры, вплетённые в кожу. Язык предков, который знают только жрицы. Бандури не прячут свои знаки. Они носят их открыто, потому что каждая линия — это клятва, данная Триединой.

Небо, опять приграничные марки. Бандури — жрица Триединой, богини, которую чтили в приграничных марках. Мира упоминала Триединую в разговоре. Гремлин клялся ею. Приграничье было пропитано этой верой, как губка водой. И похоже, жрицы Триединой были не просто служительницами культа, они ещё и обладали почти мистической властью над людьми.

— Вы из приграничных марок, — сказал я, и это был не вопрос. Мозг работал в ускоренном режиме, и теперь я видел многое из того, что раньше не видел. Астральщики, что призываются под зелёные знамёна Пен-Искаров в марках приграничья. Слова Дэмиона о разрисованных воинах. Сказки бабушки Миры и стая духов вокруг Алистера.

— Именно, Алистер. И отказать бандури для меня значит отказать самой Триединой. Это грех, который не смоет ни одна молитва. Пока жива хоть одна бандури, рощи помнят, как говорить с людьми. А значит, наша кровь не прервётся.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Я не торопил. Есть вещи, которые нельзя рассказывать быстро.

— Она была молодой. — Голос Елены стал тише. — Может, двадцать пять. Может, моложе, а может, и старше. Красивая. Такой красоты, от которой мужчины теряют разум, а женщины начинают ненавидеть. Тёмные волосы до пояса, серо-зелёные глаза…

Мои глаза. Глаза Алекса. Серо-зелёный отблеск в глубине, который я видел каждый раз, глядя в зеркало.

— Но она была проклята.

Елена отпила чай. Руки чуть дрожали. Спустя столько лет это воспоминание всё ещё её пугало. И я понимал почему. Я лечил проклятых. Видел, как самые сильные воины превращались в ходячие трупы за считанные дни. Проклятие крови — медленная, изощрённая казнь, которую не остановить без мастера уровня, которого в этом мире я пока не встречал.

— Я видела вены у неё на шее. Чёрные. Как корни мёртвого дерева под кожей, от ключиц к челюсти, расползающиеся всё выше и выше. — Она подняла на меня глаза. — Я видела достаточно отравленных магией людей, чтобы понять: у неё оставалось мало времени. Месяцы. Может, недели. Но она держалась так, словно это её не касалось. Словно собственная смерть была мелкой неприятностью на фоне того, что ей нужно было сделать.

Целитель во мне тут же начал перебирать варианты. Чёрные вены на шее — это могло быть несколько вещей. Демоническое заражение, но тогда она бы фонила так, что её бы взяли те же егеря как особо опасного зверя. Тут скорее было действительно проклятие крови — стихийное или наведённое, медленно пожирающее носителя. Или побочный эффект запрещённого ритуала, который требует жизненную силу в обмен на что-то. Вопрос — на что?

— Что она сказала?

— Немного. — Елена снова обхватила чашку. — Ей было тяжело говорить. Назвала имя ребёнка. Алистер. Попросила скрыть его, записать под другим именем, спрятать от тех, кто ищет. Сказала, что за мальчиком придут и его нужно защитить. Она говорила это спокойно, как человек, который давно всё решил и принял.

— Она знала, что умрёт.

— Да. — Елена кивнула. — И принесла две вещи. Одна — кольцо. — Она потянулась к вороту рясы и вытащила тонкую серебряную цепочку. На ней висело кольцо. Даже с расстояния в метр я видел, что оно старое. Очень старое. Бронзовое, покрытое патиной, с выгравированными спиральными узорами, напоминающими переплетённые ветви. Никогда не видел подобные узоры, но почему-то был уверен, что это стиль мастеров приграничья. — Она сказала: «Когда ему исполнится восемнадцать, отдай. Он должен знать, чья кровь течёт в его жилах».

Восемнадцать. Алексу исполнилось восемнадцать недавно. Ни одного поздравления, кроме спама. Но кольцо его ждало. Пятнадцать лет — на шее женщины, которая бросила всё ради обещания, данного умирающей жрице.

— Вы носили его всё это время.

— Каждый день. — Она посмотрела на кольцо так, как смотрят на бомбу замедленного действия. — Я порывалась отдать тебе его дважды. Первый раз — перед тем как спрятаться в монастыре. Потом, когда ты пошёл в школу для одарённых. Но каждый раз… — Она сжала губы. — Каждый раз меня останавливала клятва, данная ей. Теперь тебе восемнадцать, и я наконец-то свободна. Клятва пред ликом богини исполнена, и предки мои будут знать, что наша кровь сильна.

— Почему вы ушли в монастырь?

— Потому что тебя искали и искали очень хорошо. Мой обман дал тебе шанс. Потом я последовательно подчищала за тобой информацию и для отвода глаз занималась двойной бухгалтерией. Когда на меня почти вышли, я ушла в монастырь, и всем показалось это лучшим решением. Никто не поднимает шум, что в приюте полно липовых документов, и их просто утилизировали, сослались на пожар, но в этом пожаре сгорело почти всё, что связывало Алекса Доу и тот дождливый вечер, в который тебя принесли.

— Но почему именно Серый Совет?

— Потому что последний, кто тебя искал, был Ку Ши в человеческом обличье, а кто лучше инквизиторов сможет укрыть меня от одержимых?

— Простите?

— Ох, дитя, как же жаль, что нам не давали рассказывать старые байки. Ты не знаешь историю своей земли. Ку Ши — это духи-псы, выведенные для охоты на людей.

— И вы хотите сказать, что меня искал человек, одержимый таким духом?

— Да, Алистер, и именно тогда я приняла решение спрятаться в эти стены. Ни одна одержимая тварь не пройдёт под сень этих стен. — Ну, тут я бы с тобой поспорил, сестра Елена. Я знаю как минимум десяток духов, которым эта защита будет не более чем лёгкий зуд. Но для обычного человека очень мудрая мысль укрыться тут. Ведь монастырь Серого Совета — самое защищённое место в графстве, если не считать военных объектов. Хотя скорее монастырь будет позащищеннее. И дело тут не в формациях, вмурованных в стены, а в его статусе. Ни один охотник, ни один агент Гильдии или Бюро не войдёт сюда без приглашения. Теперь стало окончательно понятно, что она ушла в монастырь не ради веры, а ради бронзового кольца на цепочке и обещания, данного умирающей жрице.

Эта женщина много лет жила среди инквизиторов, молилась чужим богам и чистила полы чужого храма ради обещания, данного умирающей жрице из приграничья. Такая верность просто поражала.

— Вы сказали, что она принесла две вещи. Кольцо и что ещё?

— Свёрток с личными предметами ребёнка. Детская одежда из грубой ткани, но с вышивкой, которую я видела только в приграничных марках. Маленький деревянный медальон со знаком священной рощи, отполированный до блеска — его явно носили на шее годами, и в нём прядь волос, перевязанная красной нитью. — Она помолчала, опустив глаза на свои руки. — Я забрала свёрток из приюта, когда уходила. Он здесь, в моей келье. Никто его не трогал с тех пор, как она отдала его мне.

Мне понадобилась вся моя двухсотлетняя выдержка, чтобы не перегнуться через стол прямо сейчас. Деревянный медальон с руной — это мог быть амулет рода. Прядь волос, перевязанная красной нитью, — ритуальный якорь, связь матери и ребёнка. Эти вещи стоили дороже золота, потому что в них была кровь. А кровь — единственный язык, который нельзя подделать.

— Сестра Елена. — Я посмотрел ей в глаза. — Вы знаете, кто мой отец?

— Нет. Она не назвала. Только имя ребёнка. — Елена покачала головой. — Но я видела, как она говорила о нём. Без злости, без обиды, с тоской, от которой хочется выть. Мне кажется, он ушёл к предкам.

Она любила его. И он, скорее всего, не знал, что у него есть сын. Или знал и не мог защитить.

— А те, от кого она прятала ребёнка?

— Об этом она не сказала ни слова. Только: «Они его найдут, если не спрячете». И: «Кольцо всё объяснит, когда придёт время».

Я смотрел на бронзовое кольцо, висящее на цепочке между ключицами монахини, и чувствовал, как осколок души Алекса тянется к нему с такой силой, что кадавр-ядро загудело. Не от голода, не от ярости. От чего-то, чему у меня не было названия. Памяти крови? Зова предков? Или просто тоски ребёнка, который пятнадцать лет ждал весточку от матери, не зная, что она давно мертва?

— Возьми, — Елена сняла цепочку через голову и протянула мне. Её пальцы дрожали. Пятнадцать лет она носила это кольцо как камень на шее, и сейчас, отдавая его, выглядела так, словно сбрасывала клятву, которая сжирала её изнутри. — Оно твоё. Всегда было твоим.

Бронза выглядела тёплой. Спиральные узоры покрывали внешнюю сторону — переплетённые ветви, или корни, или змеи. Трудно сказать. Мастерство ювелира было таким, что линии перетекали друг в друга, создавая рисунок, который менялся в зависимости от угла зрения. Внутри кольца я заметил гравировку. Руна? Буква? Слишком мелко, чтобы разобрать при этом свете.

Я протянул руку. Пальцы коснулись бронзы — и мир исчез.

Не обморок или удар. Мир просто перестал существовать, а на его месте взорвалась вспышка, которая проникла в каждый канал, каждую клетку, каждый осколок кадавр-ядра. Белый свет, от которого чёрное солнце завизжало и сжалось в точку. И в этом свете — образ.

Женщина. Молодая, с тёмными волосами и серо-зелёными глазами, полными слёз. Она держала на руках ребёнка — маленького, завёрнутого в грубую ткань. На её шее чёрные вены ползли вверх, к скулам, к вискам, но она не обращала внимания. Её губы шевелились, произнося слова на языке, которого я не знал, но который Алекс внутри меня узнал мгновенно.

Колыбельная. Она пела ему колыбельную.

А за её спиной горел город, и кто-то кричал на незнакомом наречии, земля дрожала от далёких ударов невероятной силы, а небо было красным от пожаров.

Она умирала. И пела. Отдавая свою силу, чтобы спасти сына, когда за её спиной открылся разлом А-ранга.

Свет схлопнулся, а я пришёл в себя лежащим на полу. Щека прижата к холодному камню, во рту привкус крови, а в ушах звенело так, словно кто-то ударил в колокол прямо над головой. Пальцы правой руки сжимали кольцо так крепко, что бронза впилась в кожу, оставив красный отпечаток спиралей на ладони.

Чёрное солнце в груди вращалось рвано, словно его хорошенько пнули под зад, и Владыка Металла забился куда-то в самые глубины. Каналы гудели от перенапряжения. Осколок души Алистера, нет, уже не Алекса, а именно Алистера, пульсировал на дне ядра тёплым светом, которого я раньше не видел.

— Лежи. Не вставай резко. — Голос Елены доносился откуда-то сверху. Её рука лежала на моём плече. Тяжёлая, тёплая, привычная к тому, чтобы удерживать людей на месте.

Я всё-таки сел. Голова кружилась, но в целом терпимо. Целитель во мне быстро провёл диагностику: каналы целы, ядро стабильно, никаких повреждений. Просто перегрузка восприятия. Видение хлынуло через кольцо, как река через прорванную плотину, а мой мозг не был готов к такому объёму. Два удара сердца, а в них уместилась целая жизнь. Её жизнь.

Мать. Колыбельная. Горящий город. Красное небо и разлом А-ранга.

— Сколько я был без сознания?

— Минуты две, не больше. — Елена стояла надо мной, и её лицо было совершенно другим. Гораздо жёстче и собраннее. Лицо человека, который принял не самое простое решение. — Алистер, послушай меня. Когда ты коснулся кольца, по защитным формациям прошла рябь. Я её почувствовала и уверена, что не я одна. У тебя мало времени.

— Рябь?

— Кольцо откликнулось на твою кровь. Это старая магия, которая не имеет ничего общего с тем, чему учат в ваших школах. И именно такие вещи Серый Совет выжигает до основания там, где может. — Она наклонилась ближе. — Они не любят жителей приграничья. Особенно тех, кто хранит старые знания. Для нас они — еретики, а наши обряды — скверна. Если кто-то из старших сестёр заинтересуется источником этой ряби, у меня будут проблемы. А у тебя — гораздо бо́льшие.

Я встал, ноги уже держали, и колени даже не подогнулись. Кольцо лежало в ладони, и бронза была тёплой. Не от моего тела, а изнутри. Словно в металле билось крохотное сердце.

— Что мне делать с ним?

— В полнолуние капни на кольцо свою кровь. Одной капли будет достаточно. Тогда оно сильнее почувствует тебя, и ты узнаешь больше, чем я могу тебе рассказать. Ты вроде не дурак, но лучше мне напомнить: делай это только там, где ты чувствуешь себя в безопасности. — Она помолчала. — Это кольцо предков. Оно помнит тех, кто носил его до тебя. И если твоя кровь — та самая кровь, кольцо покажет тебе многое.

Небо, и это бронзовое кольцо связано с кровавым ритуалом и луной. В моём мире подобные вещи тоже не поощрялись империей, но это кольцо — мой ключ к прошлому Алекса. В голове ещё гудело, и мне было трудно сфокусироваться, поэтому я задал простой вопрос:

— Когда ближайшее полнолуние?

— Через двенадцать дней. — Она ответила мгновенно. Женщина из приграничья, живущая по лунному календарю, спряталась в обители солярного бога. — А теперь тебе пора уходить. Следующий автобус через сорок минут. Не опоздай и поторопись.

Я убрал кольцо в нагрудный карман куртки. Застегнул на молнию. Потом посмотрел на эту женщину. Крепкую, широкоплечую, с руками работницы и глазами, в которых плескалось столько всего, что хватило бы на десять жизней.

Пятнадцать лет. Она хранила чужого ребёнка, подчищала документы, устроила пожар в архиве, ушла в монастырь инквизиции и молилась чужим богам каждый день. Ради обещания, данного умирающей жрице под дождём. Ради бронзового кольца на серебряной цепочке.

В моей прошлой жизни я встречал разную преданность. Солдаты, умиравшие за императора. Ученики, отдававшие жизнь за учителя. Но это была преданность присяге, долгу, страху. А сестра Елена, нет, Гвендолин Кроули, была верна слову, данному незнакомке. Просто потому, что так велела её кровь.

Я поклонился. Низко, от пояса, так, как кланяются старшим в моём прежнем мире. Не жест вежливости, а выражение глубокого уважения от того, кто знает ему цену.

— Гвендолин, спасибо вам. За всё, что вы сделали. За пятнадцать лет, которые вы отдали чужому ребёнку. За клятву, которую вы сдержали. Я этого не забуду.

Она долго и внимательно посмотрела на меня, а потом улыбнулась. Тепло и спокойно, впервые за весь наш разговор.

— Всё хорошо, Алистер. Клятва исполнена, а твоя тайна теперь зависит только от тебя. Береги себя, мой мальчик. Рощи за тобой присматривают, даже если ты этого пока не чувствуешь. Возьми.

Она протянула мне небольшой сверток и я не оглядываясь вышел из комнаты и быстрым шагом двинулся по коридору, мимо открытых дверей, мимо серых фигур, мимо формаций, которые гудели чуть громче, чем при входе. Или мне казалось. Кольцо в кармане пульсировало в такт ударам моего сердца, и осколок души Алистера на дне ядра светился так ярко, как не светился никогда.

Двор. Ворота с монахинями-стражницами. Грунтовая дорога вниз. Холодный ветер в лицо и наконец-то остановка.

Я сел на скамью под покосившимся навесом и закрыл глаза, пытаясь переварить всё, что узнал. У Алистера была мать, которая сожгла себя, чтобы он жил. Бандури, жрица Триединой, с чёрными венами проклятия на шее и колыбельной на губах. А за её спиной горел мир. Чтобы получить силу, способную выдернуть её из поля зрения тварей А-ранга, она сама должна быть как минимум такого же ранга. И только сейчас до меня дошло, что произошло. Она выкачала не только свою силу, она взяла силу у своего сына, чтобы его спасти. И именно поэтому ядро парня было таким слабым при двойном даре, но заём это не навсегда, а значит, буквально через пару лет его сила бы скачкообразно вернулась в своё естественное состояние. А тут кто-то разбил его ядро. В какое же дерьмо ты попал, Линь Ша?

Интерлюдия. Сестра Елена

Когда шаги мальчика затихли в коридоре, Елена закрыла дверь на засов.

Постояла, прижавшись лбом к дереву. Ладони плоско лежали на двери, и в тишине комнаты было слышно, как тяжело она дышит.

Потом выпрямилась. Подошла к полке с книгами и сдвинула в сторону потрёпанный молитвенник. За ним, в нише, стояла глиняная бутылка, заткнутая пробкой. Ежевичное вино, настоянное на полыни и корне валерианы. Рецепт бабушки, которая варила его в маленьком доме на краю священной рощи, когда Елена ещё бегала босиком по траве и не знала, что мир может быть таким жестоким.

Она вытащила пробку. Налила вино в чайную чашку, из которой только что пил Алистер. Странный выбор, но ей казалось правильным. Связь. Последняя.

Первый глоток обжёг горло. Тёплый, горький, с привкусом ежевики и чего-то тёмного, земляного. Вкус дома, которого больше нет.

Елена села у окна. Посмотрела на двор, где монахини занимались вечерними делами. Ни одна из них не знала, кто на самом деле жил с ними все эти годы. Для них она была сестрой Еленой. Тихой, работящей, немного странной женщиной из провинции, которая пришла замаливать грехи.

Она допила вино. Поставила чашку на стол рядом с чайником и улыбнулась.

— Прощай, мой маленький Алистер. Беги быстро и бей сильно. Рощи за тобой присмотрят, а предки будут гордиться.

Из рукава рясы она достала нож. Короткий, с бронзовым лезвием, покрытым теми же спиральными узорами, что и кольцо. Он лежал у неё в рукаве пятнадцать лет. Каждый день. Рядом с кольцом, рядом с клятвой. Последний подарок бандури, о котором она не сказала мальчику.

В приграничных марках хранителей не допрашивают. Мёртвые не говорят. А то, что знала Елена, не должен узнать никто. Ни Серый Совет, ни те, кто искал Алистера пятнадцать лет.

Клятва исполнена, кольцо отдано. Тайна передана, и теперь она свободна, но в её голове знания, что могут повредить сыну той красивой бандури.

Приграничье знает: только мёртвые не предают.

Елена приложила остриё к груди, чуть левее центра. Точно над сердцем. Вспомнила дождливый вечер, промокшую женщину с ребёнком на руках и глаза, в которых не было страха. Только любовь. Только бесконечная, жертвенная любовь матери, которая отдала всё, и любой, кто встанет на пути её любви, должен будет умереть.

— Да примет Триединая мою кровь и да будет она чиста, — прошептала она на языке предков.

Одно быстрое точное движение, без малейших колебаний. Как и подобает дочери приграничья. А в подавляющем поле монастыря хрипло каркнул ворон и бронзовый нож превратился в прах…