Беспощадный целитель. Том 4

Глава 9

Алиса ушла, а в моей голове была куча мыслей. Нужно из школьников сделать ударное копьё, вот только как? Ладно Алиса, которая верит мне, и Дэмион, который видел, на что я способен. Эйра знает, что я боец, но всё ещё считает, что объём её ядра и семейные техники делают её непобедимой. И злая Торн. Что делать с воздушницей, я пока не понимаю, но не исключено, что мне придётся её сломать. Да, сломанный боец менее эффективен, но копьё сильно лишь тогда, когда каждый работает на общий результат, и если она будет артачиться, то придётся действовать жёстко.

Хуже было то, что я до сих пор не понимаю, что же будет за отборочный турнир. Слова Эйры не дали мне достаточного понимания, к тому же обещают изменения в формате. Не исключено, что Гильдия опять хочет учудить подставу. Плевать, Хант прав: это мой шанс, и я должен показать, что Алекс Доу достоин учиться в этой Академии.

Отбросив все мысли, я прогнал лёгкий комплекс, улучшающий гибкость, и достал кнопочный телефон, который мне отправила Мира.

— Привет, как ты? — Моя скрытная женщина взяла трубку с третьего гудка, значит, телефон лежал поблизости.

— Привет. Работаю. Как ты? Ты не появился в квартире, и я уже начала беспокоиться, несмотря на твоё предупреждение.

— Всё нормально, даже больше чем нормально. Я получил в Зале Стихий не только то, за чем шёл, но и серьёзно усилился.

— Мои поздравления, но почему ты не на квартире? — Интересно, и где она установила датчики, ведь прекрасно знает, что я не хожу под камерами.

— Хант закинул до флигеля, не хочу светить перед ним новое жильё.

— Разумно. С тобой точно всё нормально? — Голос Миры был чуть хрипловатый, и в нём чувствовалась усталость.

— Конечно, даже почти выспался.

— Врёшь. — Она усмехнулась, и от этого звука ядро в груди дрогнуло — лёгкий тёплый импульс, как от глотка горячего чая в мороз. Её голос дарит мне позитивные эмоции даже на расстоянии. — Но ладно, пусть будет «выспался». Есть интересная информация по Штайнеру. Он обратился за помощью к Синдикату Теней, и по слухам, скоро у Кайзера будут серьёзные проблемы.

— Синдикат Теней? — Есть серьёзный минус, когда ты не знаешь силы, действующие в этом мире, а информация зачастую сверхважное оружие, особенно если её правильно применять.

— Наёмники. Почти все бывшие солдаты, работают очень жёстко, но не любят действовать на территории Империи. Слишком уж жестоки наши правоохранительные органы. Не представляю, сколько он им заплатил, что три кулака вчера прибыли в столицу графства.

— Кулак — это сколько?

— Кулак — это полностью автономная пятёрка, готовая действовать в любой момент.

— А ты не сильно рискуешь, копаясь в такой горячей информации? — Ответом мне был смешок.

— Алекс, я не учу тебя разбивать людям головы и закрывать разломы, а ты не учишь меня жить в моём мире, идёт?

— Идёт. Просто будь осторожна.

— Обязательно, как и ты. Через три дня жду звонок. — Она резко повесила трубку, как и я, не любит долгие прощания. Конечно же я позвоню.

Я нажал отбой и убрал телефон. Надо предупредить Дэмиона, чтобы он не лез в дела Кайзера в ближайшее время. Хорошие наёмники стоят дорого, а значит, Штайнер не будет тянуть с их использованием. Вот и посмотрим, кто кого: солдаты удачи или уличные псы Кайзера. И почему-то моё чутьё ставило на бывшего военного охотника. Он был безжалостен в своих действиях, но я прекрасно его понимал. Чтобы достичь своих целей, приходится замарать руки. Иногда — в сделках с плохими людьми, но куда чаще — в крови.

Я вышел на крышу флигеля через чердачный люк. Утреннее солнце было ещё скрыто за облаками, но уже разогнало прохладу осенней ночи. Влажный воздух, который ветер тянул с востока, пах мокрой землёй и хвоей из парка неподалёку. Город уже жил в своём ритме, в школе шли занятия, а мне нужно было подумать. Сев в позу лотоса, что лучше всего подходила для медитации, я закрыл глаза и позволил восприятию расшириться и отпустить сознание. Когда сознание спит, активизируется подсознание, и оно особенно сильно у астральщиков, так как мы постоянно работаем в междумирье. Нырнув в океан внутреннего «Я», мой разум растворился в толще этой воды, а мысли стали рябью на его поверхности.

Я отпустил всё. Город, Миру, Штайнера с его наёмниками, школьников, которых ещё предстоит превратить в бойцов. Позволил подсознанию поглотить сознание, и шум мира схлынул, как вода из разбитого кувшина.

Лишь водная гладь, тишина и нет ни единой складки на поверхности океана.

Один из учителей стратегии в Академии для одарённых в столице говорил: «Планируй, как будто у тебя десять лет. Действуй, как будто у тебя один день». Мудрые слова, но я бы добавил от себя: чем проще план, тем меньше в нём узлов, которые можно разрубить. Сложные схемы рушатся первыми. Всегда. Я видел это десятки раз — и в дворцовых интригах, и на полях сражений. Десятки ходов, каждый из которых зависит от предыдущего, — это бред, слишком сложная схема, а жизнь любит простоту. Когда стратег перемудрил, то часто бывает, что кто-то чихнул не вовремя — и вся конструкция летит в пропасть. Нет. Каждый шаг должен быть самостоятельным. Упадёт один — остальные устоят.

Итак. Что требует моего внимания прямо сейчас?

Первое — тренировки с командой. Именно они — мой пропуск в большой мир и одновременно служат исполнению второй клятвы Алекса. Каждый раз, когда я буду становиться значимее, клятва будет чувствовать, что я следую её зову. Но у Ханта всегда двойное дно. Сейчас он мой союзник, но сколько это будет продолжаться? Какие у него цели? Пусть он и советовал показать всё, я буду действовать в своём ключе. Показывать всё больше и больше, но всегда оставлять в рукаве ещё трюков. К тому же нужно детальнее понять, что нас ждёт, иначе все тренировки будут как мёртвому припарка.

Второе — сестра Елена. Всего каких-то сорок километров до монастыря Святой Агнессы, вполне можно вызвать такси и побеседовать с Гвендолин Кроули. Женщина, что обвела вокруг пальца всех и спрятала трёхлетнего мальчика в приюте без документов, не может быть неинтересной. И как всегда самый главный вопрос: почему? Почему она сначала рискнула своей должностью, а потом ушла к Серому Совету? К тем, кто охотится на одержимых, местной инквизиции. Просто так к ним не уходят. Она либо бежала от чего-то, либо прятала кого-то или что-то, а может, и то и другое. Мне нужно то, что госпожа Кроули знает о прошлом настоящего Алекса Доу. Две клятвы до сих пор молчат, и это не даёт мне покоя. Остальные могут проснуться в любой момент, и я предпочту знать, что именно проснётся, до того как это ударит мне в спину. Кроули — моя ниточка к прошлому Алекса и, возможно, единственная.

Третьим столпом была Ингрид. От мысли об этой суке чёрное солнце в груди шевельнулось. Лёгкий, голодный импульс. Оно помнило ту боль, что ему причинили.

Ингрид Вольф сейчас в лечебнице Святого Михаила. Психиатрическое отделение. Она сломала ядро мальчику. Прижала руку к груди и била техникой разрушения, пока он кричал, а эта тварь смеялась. Теперь Давид мёртв, а Дэмион служит мне. Виктор и Лидия подождут, как и Кайзер, за которым я приду последним. Но Ингрид… Ингрид заперта в четырёх стенах, и кто-то может решить, что она уже достаточно наказана, но нет.

В моём мире долги не списываются давностью. Они лишь обрастают процентами. Так что нужно будет обязательно навестить больную и оставить ей прощальный подарок.

Три шага, и каждый ведёт в свою сторону, но все в нужном мне направлении. Хант, Елена, Ингрид. Ни один из шагов не зависит от другого, и это правильно.

Я открыл глаза и почувствовал, что мои губы искривились в хищном оскале. Солнце выбралось из-за облаков, и мокрая крыша флигеля блестела, будто её покрыли лаком. Время раздумий прошло, пора действовать.

Интерлюдия. Лидия

Лидия Вейн почувствовала засаду за три секунды до первого выстрела. Она с самого детства развивала свою склонность к астралу и теперь могла накрыть своим восприятием радиус в полкилометра.

Духи местности беспокоились. Воздух стал другим. Слишком тихим для промышленного района в девять вечера. Ни гудка машины, ни лая собак, ни пьяной ругани из рюмочных, которых тут было по три на квартал.

Тишина, мёртвая и искусственная, выставленная как декорация на сцене.

— Герман, — начала она, но он её уже перебил. Как же она ненавидела эту его особенность. Ну зачем тебе сканер, если ты сам можешь не хуже?

— Знаю, — он уже сменил шаг, и его правая рука легла на рукоять пистолета под курткой. Спокойно, будто поправил воротник.

Сегодня их было семеро. Кайзер, она и пятеро парней из старой гвардии — Хромой Генц, братья Валлер, снайпер Миха и молодой Кирш, который пришёл к ним три месяца назад, но уже успел доказать, что умеет стрелять лучше, чем разговаривать. Они возвращались с переговоров на складе в восточном секторе: северяне наконец согласились, и теперь они могут удвоить поставки. А это больше денег, а значит, больше ресурсов.

Две машины остались на параллельной улице, до них метров сто пятьдесят по узкому проезду между кирпичными коробками складов.

Сто пятьдесят метров. Целая вечность, если тебя ждут.

Первая очередь ударила с крыши четырёхэтажного склада слева. Короткая, злая и явно профессиональная. Три патрона в точку, где секунду назад стоял Кайзер. Но его там уже не было. Герман двигался так, как двигаются только те, кто провёл десять лет на войне, перемежая схватки в нашем мире с выживанием в разломах; он просто перетекал из одного положения в другое.

— Крыша слева! Два ствола! — рявкнул Генц и тут же открыл огонь, прикрывая группу.

Лидия уже была за бетонным блоком, сжимая пистолет в руках. В голове мелькнула мысль, что она давненько сама не стреляла в людей, но её задача — контроль, а не огневая поддержка. Так что она считала вспышки. Два с крыши, два на уровне земли справа — мелькнули за мусорными контейнерами метрах в сорока. И ещё… она прищурилась, ловя движение. Ещё минимум четверо заходят с тыла, отрезая путь к машинам.

Восемь. Нет, не восемь — десять. Два кулака. Полная автономная десятка, работающая как единый механизм.

Синдикат Теней. Те самые наёмники, о которых шептались последнюю неделю на улицах. Штайнер не стал тянуть, решил разыграть свой козырь сразу.

— Десять стволов! Кольцо! — крикнула она Кайзеру.

Он кивнул. Один раз, коротко. И произнёс три слова таким тоном, от которого у Лидии до сих пор, после пяти лет, бежали мурашки по позвоночнику.

— Прорыв. Валлеры, правый фланг. Не щадить.

Его голос не был громким. Он не кричал и не повышал тон. Но каждое слово несло в себе вес — физический, осязаемый, давящий на барабанные перепонки, заставляющий тело слушаться раньше, чем мозг успевал обработать приказ. Стихия звука всегда просыпалась в бою, когда он вел людей в атаку. Братья Валлер рванули вправо ещё до того, как осознали, что получили команду. Ноги понесли их сами: приказ Кайзера — непреложный закон.

Проезд превратился в огневой коридор. Пули высекали крошку из кирпичных стен, рикошеты визжали, как бешеные осы. Лидия стреляла короткими — два выстрела, перекат, два выстрела, смена позиции. Так учил Герман. Не задерживайся. Стреляй и двигайся. Мёртвые — это те, кто думает, что укрытие вечно.

Наёмники Синдиката работали чисто. Хорошие профи. Они вели перекрёстный огонь на подавление, используя фланговый обход. Всё чётко, как по учебнику. И это было их проблемой. Они действовали по стандарту, а Кайзер ненавидел стандарты. Ненавидел и умел ломать.

Герман выбросил ладонь вперёд. Воздух перед ним раскалился и вспыхнул — полупрозрачная стена из текучего жара, как горизонт над раскалённым асфальтом в августе. Два автоматных ствола с крыши работали по нему прицельно, но пули вязли в огненном мареве, теряя скорость, деформируясь и падая на асфальт оплавленными каплями свинца.

Хромой Генц вскинулся из-за укрытия, дал длинную очередь по правому флангу и тут же рухнул назад. Его куртка на плече расцвела тёмным пятном, но старый пёс только оскалился и перехватил автомат левой.

Братья Валлер добрались до контейнеров. Короткий грохот, крик, мат на незнакомом диалекте. Старший Валлер вытащил из-за контейнера тело в чёрной тактической разгрузке и отбросил, как мешок. Потом вскинул ствол и дострелил второго, который пытался отползти.

Два есть.

Лидия поймала в прицел силуэт на крыше, задержала дыхание. Выстрел. Тело дёрнулось, ствол мотнулся вверх, длинная очередь ушла в ночное небо. Наёмник завалился за парапет и больше не поднялся.

Три, осталось семь.

Но Синдикат не зря стоил таких денег. Они перестроились в считанные секунды. Огонь уплотнился. Молодой Кирш, который прикрывал тыл, коротко охнул и ткнулся лицом в асфальт. Лидия видела, как из-под его тела расползается чёрная лужа, блестящая в свете фонаря. Миха, снайпер, матерился в полный голос и бинтовал ногу обрывком рукава, прижавшись к стене.

Семеро наёмников. Двое раненых бойцов и труп Кирша. Расклад дерьмовый.

— Герман, их слишком…

Она не договорила. Удар пришёл откуда-то сбоку — не пуля, а целый сгусток раскалённого воздуха плюс ударная волна от чужой техники. Одарённый. Среди наёмников был одарённый. Лидия отлетела к стене, ударилась спиной о кирпич, и в ту же секунду — точно в незащищённый промежуток между перекатом и укрытием — грудь пробило чем-то горячим и тупым.

Вот теперь пуля.

Она поняла это не сразу. Сначала был толчок, потом жар, потом странное ощущение, будто кто-то налил ей в грудную клетку кипяток. Ноги подогнулись. Асфальт ударил в колени, потом в ладони, потом в щёку.

Небо качнулось. Фонарный столб, кирпичная стена, ночное небо с бурыми облаками.

На губах была кровь, такая тёплая и густая. Вкусная…

«Ну и дерьмо», — подумала Лидия Вейн с тем спокойным раздражением, с которым думаешь о забытом зонте под дождём. Шок пока не давал боли. Потом будет хуже. Если будет потом.

Она перевернулась на бок, давясь кашлем. Кровь потекла по подбородку. Правое лёгкое. Может быть, чуть ниже. Она видела достаточно огнестрелов, чтобы знать — с таким ранением живут, если помощь приходит в течение десяти минут. Ровно столько, сколько у неё не было.

Автоматные очереди стучали где-то рядом, но звуки уже начали расплываться, будто кто-то опускал голову Лидии под воду. Медленно, неотвратимо.

И тогда она увидела Германа.

Он стоял в пяти шагах от неё, и его лицо… За пять лет Лидия видела его злым, раздражённым, холодным, расчётливым, иногда даже весёлым, хотя веселье у Германа Айронфеста всегда имело привкус битого стекла. Но она ни разу в жизни не видела его таким.

Кайзер смотрел на неё, на кровь, расползающуюся по асфальту, и его лицо превращалось в маску. Не злости. Не ярости. Чего-то более древнего. Того, что жило в людях до того, как они научились разговаривать.

Челюсть. Скулы. Глаза, в которых зрачки сожрали радужку, оставив два чёрных провала с оранжевым огнём на донышке. Руки, бросившие пистолет, который звякнул об асфальт. Оружие ему больше не требовалось.

Он встал в полный рост. Посреди огневого коридора, под перекрёстным огнём семи стволов.

— Герман, нет… — прохрипела Лидия, но слова утонули в крови.

Синдикат сосредоточил на нём всё. Лидия видела вспышки со всех сторон — крыша, правый фланг, тыл, который сместился к флангам. Рой свинца, который должен был разорвать одного человека на куски. Ублюдки отрабатывали задачу.

Два щита поднялись одновременно.

Первый — из чистого звука. Воздух вокруг Кайзера загустел и завибрировал с частотой, от которой у Лидии заныли зубы даже сквозь болевой шок. Низкий гул, на пороге слышимости, скорее давление, чем звук. Пули замедлялись, входя в эту зону, отклонялись, как мухи в патоке. Не останавливались полностью — проходили, но теряли убойную силу, скорость, точность.

Следом пришёл огонь. Внутри звуковой сферы вспыхнул кокон пламени — плотного, белого, ровного, как стенка доменной печи. То, что прорывалось сквозь звук, тут же сгорало в нём. Свинец испарялся, даже не коснувшись кожи. Двойная стихия, работающая в унисон, как два слоя брони — одна гасит импульс, другая пожирает то, что осталось.

Кайзер вдохнул.

Лидия видела, как расширилась его грудная клетка. Как жилы на шее вздулись канатами. Как воздух вокруг него начал стягиваться, словно вселенная втягивала всё в одну точку — в его лёгкие, в его глотку, в его ядро, которое полыхало где-то за рёбрами таким жаром, что она чувствовала его на расстоянии, сквозь собственную кровь и асфальт.

А потом он открыл рот.

Это не был крик. Это не был рёв. Не было в человеческом языке слова для того, что вырвалось из глотки Германа Айронфеста.

Звук, расплавленный огнём. Огонь, сформированный звуком в идеальный конус. Плазма, которой не существует в природе, — только в жерле солнца и в точке, где две стихии B-рангового одарённого встречаются в едином выдохе.

«Рёв Императора». Она видела его дважды за пять лет и оба раза после этого приходилось менять локацию, потому что от прежней ничего не оставалось.

Конус ударил по проезду, как язык дракона. Белый в центре, оранжевый по краям, с синеватой каймой там, где температура обращала воздух в ничто. Он прошёл по всей длине огневого коридора — пятьдесят метров за неполную секунду, расширяясь веером от горла Кайзера до стен складов.

Кирпич оплыл. Асфальт вздулся пузырями. Мусорные контейнеры, за которыми прятались наёмники, перестали существовать — не взорвались, не расплавились, просто испарились, оставив после себя тёмные пятна на оплавленном бетоне. Людей, которые были за ними, постигла та же участь.

Лидия зажмурилась, когда волна жара прошла над ней. Кайзер контролировал конус — плазма шла от пояса и выше, а Лидия лежала на асфальте. Но даже то, что лизнуло воздух над её головой, опалило волосы. Запах горелого кератина и чего-то сладкого, что когда-то было людьми.

А потом пришла тишина, уже настоящая.

Лидия открыла глаза. Проезд между складами выглядел так, будто тут недавно открывался разлом класса C. Стены потекли, асфальт превратился в стеклянную корку. Фонарные столбы согнулись, оплавленные до середины. Кое-где ещё горел пластик, давая неровный оранжевый свет и чёрный жирный дым.

От семерых наёмников Синдиката Теней остались только тени. Натуральные тени — тёмные силуэты на кирпичной стене, выжженные контуры там, где плоть приняла на себя основной удар. Как фотографии, впечатанные в камень.

Кайзер стоял. Ещё стоял. Но она видела, как его качнуло. Чуть-чуть, вправо, будто ветром толкнуло. Она знала, что это значит. Знала его ядро, знала его пределы — не по цифрам, а по тому, как менялось его дыхание, как серела кожа, как тускнели глаза. Он только что выжег половину всего, что у него было. Один выдох — и половина ядра B-рангового охотника превратилась в огненный конус, который стёр с лица земли десяток профессиональных убийц.

Его колени дрогнули. Он не упал. О нет, великий Герман Айронфест не позволит себе упасть на глазах своих людей. Он опустился, медленно, контролируя каждое движение, и оказался рядом с ней. Его ладонь, обжигающе горячая, легла ей на щёку.

— Лидия.

Голос. Тот же голос, который минуту назад обратил людей в пепел. Но сейчас в нём не было той ужасающей силы. Только тепло её имени.

— Я тут, — она попыталась улыбнуться, но вместо этого закашлялась кровью. — Дерьмовый вышел вечер, правда?

— Молчи.

— Лёгкое, — сказала она, игнорируя приказ. — Правое. У меня минут десять.

Он уже снимал куртку. Свернул, прижал к ране. Давление в грудь — больно, очень больно, но правильно. Она знала. Она видела, как он делал это другим.

— Генц! — рявкнул Кайзер, и даже сейчас, на половине ядра, его голос заставил раненого Генца подняться и похромать к ним быстрее, чем позволяло простреленное плечо. — Машину. Сюда. Сейчас.

— Уже, босс.

Лидия смотрела в его лицо. Оранжевый отсвет от догорающего пластика делал его похожим на статую из бронзы. Сорок пять лет, шрамы, жёсткие складки у рта. Лучший охотник северного сектора. Преданный начальством. Построивший империю из ничего. Человек, который только что сжёг половину своей силы, потому что она упала.

— Герман, — прошептала она.

— Молчи, я сказал.

— Штайнер… заплатит.

Его рука на ране не дрогнула. Но в тех чёрных провалах, где раньше были глаза, оранжевый огонь вспыхнул ярче.

— Нет, девочка. Штайнер, — произнёс Кайзер тихо, почти ласково, как произносят имя покойника на похоронах, — умрёт. Медленно.

Это не было угрозой. Угрозы предполагают возможность иного исхода. Это был приговор человека, который знал цену словам и делам.

Мир вокруг плыл, и Лидия чувствовала, как темнота подступает с краёв, сжимая поле зрения в узкий тоннель с его лицом в центре. Шум мотора. Скрип тормозов. Руки, которые её поднимали.

Последнее, что она запомнила, — запах гари и жара его ладони на своей щеке, а потом стало темно.