Беспощадный целитель. Том 4

Глава 22

Луна была круглой и жёлтой, как монета, которую бог подбросил в небо и забыл поймать. Я сидел на крыше флигеля, скрестив ноги в позе лотоса, и ждал, когда наступит полночь. Бронзовое кольцо лежало на правой ладони, поблёскивая в лунном свете. С каждой минутой оно становилось всё теплее, будто внутри него разгорался огонь. У меня создавалось ощущение, что оно, как и я, ждало, когда же наступит тот самый момент, когда я активирую ритуал. В левой руке я крутил нож, который забрал у Давида и который уже неоднократно меня выручал. Забавная ирония судьбы — нож, подаренный человеком, который заказал разрушение ядра Алистера, теперь послужит тому, чтобы это ядро обрело память.

Всё было хорошо и стабильно, с каждой тренировкой мы становились всё лучше. Замеры показывали, что чёрное солнце продолжает генерировать энергию, и это меня несказанно радовало.

Школьный охранник видел уже десятый сон. Я видел, как час назад он курил на крыльце, а теперь в его кабинете погас свет. Вся школа освещалась лишь луной и дежурным фонарём. Здесь, на крыше флигеля, меня не видела ни одна камера, и я мог спокойно делать свою работу, не думая о том, что кто-то увидит меня и поймёт, что тут происходит. Перед любым ритуалом лучше всего убедиться, что за тобой никто не наблюдает. В прежней жизни за несанкционированный кровавый обряд простолюдину полагалась смертная казнь. Здесь ситуация была не лучше, так что, убедившись, что всё в порядке, я начал медленно дышать, готовясь к тому, что будет дальше.

Луна встала в зенит. Её свет заливал крышу белым молоком, от которого тени стали чёрными и резкими, словно вырезанные из бумаги. Воздух пах мокрой землёй, а внутри меня ощущалось нетерпение, которое подогревалось пульсацией кольца, лежащего на моей ладони. Его пульс был медленным и тяжёлым, как удары сердца спящего великана. Оно чувствовало луну и постепенно просыпалось.

Пора начинать ритуал, хватит медлить. Я поднёс нож к указательному пальцу левой руки и резко провёл холодной сталью по коже. Когда работаешь с кровью, нужно быть максимально аккуратным, вот и сейчас мой порез на подушечке пальца был идеально выверен. Ровно столько, чтобы выступила лишь капля крови.

Перевернув палец, я смотрел, как она набухает. Тёмная в лунном свете, почти чёрная, с тусклым красным отблеском в глубине. Кровь Алистера, хотя нет, уже моя кровь. Кровь рода, к которому я не принадлежу, но которая течёт в жилах тела, ставшего моим.

Капля медленно оторвалась и коснулась бронзы.

Мир затих. Звуки исчезли первыми. Ветер, гул труб, далёкий лай собаки — всё смолкло, словно кто-то накрыл вселенную одеялом. Следом пропал свет. Погасла луна, не стало видно далёких звёзд. Электрический огонь фонаря растворился во тьме. И тогда бронза вспыхнула изумрудным огнём, таким ярким, что мои зрачки сжались до точек. Свет пульсировал в такт биению моего сердца.

И тогда пришло видение.

Это была не вспышка, как в монастыре, скорее это было больше похоже на то, как во время половодья растекается река. Медленная и неостановимая. Она несла меня, и я не сопротивлялся, потому что сопротивляться этому было всё равно что плыть против течения водопада.

Первое, что я увидел, была земля. Холмы, покрытые вереском, от горизонта до горизонта. Серое небо, низкие облака и мелкий, противный дождь, который пропитывал всё живое. Между холмами виднелись величественные рощи. Дубы и ясени, такие старые, что их стволы были шире дома. Корни выходили из земли и уходили обратно, переплетаясь в арки, через которые мог пройти всадник. Под корнями располагались камни, покрытые мхом, с высеченными спиральными узорами. Теми же узорами, что на кольце.

Эта земля дышала, и это было совершенно не метафорическое высказывание. Я чувствовал это так же отчётливо, как чувствую пульс пациента — ритмичное, глубокое движение силы под поверхностью. Как сердцебиение гигантского существа, на спине которого выросли холмы и рощи. Земля была живой, и она была пропитана кровью. Старой, древней, впитавшейся в почву за тысячелетия, и эта кровь была той же, что текла в жилах Алистера.

В голове всплыли слова Гвендолин Кроули: рощи помнят. Она говорила правду.

Образы плавно сменялись, как страницы книги, которую листает ветер. Следом я увидел людей. Каждый из них был воином. Мужчины и женщины в лёгких доспехах из кожи и металла, с татуировками на руках и лицах. Спиральные узоры, вплетённые в кожу, — те же, что на руках матери Алистера, те же, что описывала Гвендолин. Их глаза были серо-зелёными. Каждый из них обладал этим редким оттенком глаз, тем самым, который я видел каждое утро в зеркале. Они стояли на холме, и ветер трепал изумрудные знамёна с вороном.

Они готовились к бою. Я видел это по мелочам, которые замечает только тот, кто сам готовился к бою тысячи раз: проверенные ремни, подтянутые наручи, лезвия, протёртые маслом. Но не было страха. Ни на одном лице. Вместо страха был голод. Тот же голод, который я видел в глазах Дэмиона, когда тьма заливала его зрачки. Голод хищника, который знает, что сегодня будет добыча. Они были готовы не просто сражаться, они жаждали этой битвы.

И тогда туман на другой стороне поля дрогнул. Я не сразу понял, что смотрю не на серую пелену, а на нечто, скрытое до этого. Словно кто-то выдохнул на запотевшее стекло — и оно прояснилось. Холмы, которые я принял за естественный рельеф, оказались сплошным ковром тел. Они текли.

Твари разлома. Притом твари неизвестного мне вида, я никогда не видел таких вживую. Но почему-то тело Алистера их знало. Каждая клетка, пропитанная древней кровью, сжималась в ужасе, который не имел ничего общего с трусостью. Это был ужас жертвы, знающей: её уже заметили.

Они были не просто множеством. Они были нескончаемой волной. Серо-чёрные шкуры, слишком много суставов на лапах, пасти, раскрытые в неслышимом рыке. И главное — их глаза: такие разные, но при этом одинаково пустые. У одних горели жёлтым, у других — мутно-белые, как у дохлой рыбы. Третьи не имели глаз вовсе, только впадины, из которых сочилась дымящаяся слизь.

Их были тысячи, может, десятки тысяч. Мой мозг судорожно пытался осознать происходящее. Судя по всему, я вижу картину волны, вышедшей из разлома А-класса.

Но людей было всего несколько сотен. Стоя на холме, они казались твёрдым остриём копья, направленным против приливной волны. Я видел цифры холодным умом практика, который десятки лет убивал монстров разлома. Триста, может, триста пятьдесят. Остальные — за холмом? В резерве? Нет. Я чувствовал пустоту позади строя. Это всё.

Триста против тысяч. В моей груди поднялось то, что я сначала принял за страх. Но нет. Страх был потом и где-то на периферии. Первой пришла ярость. Такая древняя, что она не имела слов. Тело Алистера знало этих тварей. Оно помнило, как они пахнут — гнилью и железом. Оно помнило, как их когти рвут плоть. И оно кричало каждой клеточкой своего тела: убить.

Видение не было картинкой. Я чувствовал запах дождя и торфа. Я ощущал под ногами мокрую землю. Я слышал, как скрипит кожаная перевязь на груди воина, стоящего слева. Я был здесь. Не наблюдателем. Участником.

И тогда из строя вышел предводитель. Я не видел его лица до этого — только спину, широкую, как ворота крепости. Когда он повернулся, я разглядел татуировки. Вороны. Они покрывали не только руки — шею, скулы, череп с выбритыми висками и длинным хвостом жёстких волос. Клювы, крылья, когти. Спирали, вплетённые в перья. Чёрные чернила на смуглой коже. Когда он двигался, птицы оживали. Тени под их контурами смещались, создавая иллюзию полёта.

А потом он развернулся ко мне лицом, и я увидел, что он очень похож на то лицо, которое я вижу каждое утро в зеркале. С такими же серо-зелёными глазами. Моими глазами.

Он усмехнулся и поднял своё оружие, напоминающее незаконнорождённое дитя меча и топора. Даже на вид оно выглядело очень тяжёлым, а из выемки у основания сочился тусклый красный свет. Лезвие было чёрным, как обсидиан, но на нём были разводы, похожие на ржавчину, или же на потёки засохшей крови.

Тишина растеклась по холму, казалось, даже ветер замер.

Предводитель открыл рот, и звук, который вырвался наружу, не был криком. Не был рёвом в том смысле, какой я знал. Это было назначение. Слово, которое не произносят, а изливают. Оно ударило в грудную клетку, и я почувствовал, как моя собственная кровь отозвалась.

— ЗАБЕРЕМ ИХ ГЛАЗА!

Три слова. Не приказ. Констатация факта. Как «солнце встанет» или «вода мокрая». Просто описание того, что должно случиться.

Клинок опустился — и они побежали вперёд.

Не боевым строем, не строгими колоннами, а как стая, в которой каждый знал своё место. Воины в лёгких доспехах, с татуировками, пульсирующими на шеях, с клинками, выставленными вперёд. Их шаги не гремели — они почти не издавали звука. Только шорох травы и тихий звон колец кольчуги. И дыхание. Ровное, глубокое, как у бегунов на длинной дистанции.

Твари разлома ответили мерзким воем. Не одним голосом, а тысячью воплей, наложенных друг на друга, как слои гнилого мяса. Волна ускорилась, распадаясь на отдельные силуэты. Я различал теперь детали: чешую на хребтах, костяные наросты на лбах, длинные языки, которые хлестали воздух, пробуя его на вкус.

Предводитель бежал впереди — на три корпуса впереди самого быстрого воина. Его клинок волочился по земле, оставляя борозду, из которой поднимался пар. Татуировки на его теле шевелились всё быстрее и быстрее.

Я, сидящий на крыше, замер, перестав даже дышать. Счёт шёл на секунды.

Сто шагов до столкновения.

Восемьдесят.

Пятьдесят.

Предводитель вскинул левую руку. Я не увидел, откуда взялось копьё — оно просто возникло в его ладони, сотканное из света, который слепил даже сквозь веки. Не золотого. Не белого. Ослепительного — того оттенка, который глаз не может разобрать, только зажмуриться в надежде, что роговица не расплавится.

Он метнул, и копьё ушло вперёд со свистом, который я услышал костями. Оно летело прямой, неуклонной линией, прошивая воздух, словно тот был пустотой. И когда оно ударило в гущу тварей, не было взрыва.

Было нечто, напоминающее стирание: десятки, нет, сотни тел перестали существовать. Не разлетелись в клочья, не сгорели. Просто исчезли. Там, где прошёл свет, осталась только выжженная земля.

Твари замялись. Волна дрогнула, но не остановилась. Их было слишком много, чтобы испугаться. Живые лезли поверх мёртвых, слепые — поверх зрячих.

И тогда татуировки предводителя ожили окончательно. Сначала я подумал, что мне показалось. Чёрные чернила на его коже заструились, выходя за пределы контуров. Клюв отделился от щеки, крыло — от плеча. Птицы вырывались из плоти, как из клетки, и каждая была не больше обычного ворона, но их были сотни или даже тысячи. Великое Небо, это был настоящий мастер, прошедший долгий путь по тропе повелителя духов.

Призрачные вороны хлопали крыльями. Прозрачные на просвет, как лёд, но отбрасывающие чёрные тени, которые двигались сами по себе. Они не каркали. Они пели — низким, горловым звуком, от которого у меня заложило уши. А потом вороны ударили в лицо волне.

Они не клевали. Не царапали. Они просто влетали в пасти тварей — и те падали замертво, без единого крика, словно кто-то выключал свет в каждой комнате огромного дома. А их жизненная сила втекала в предводителя, который сметал тварей своим огромным оружием.

А следом за ним его воины достигли врага — и каждый вёл в бой своих собственных духов. Триста с лишним повелителей духов разного ранга, которые шли в атаку. Никогда в жизни я не видел подобного, это была истинная бойня, которая затмевала всё.

Воины не рубились с тварями. Они шли сквозь них, словно раскалённый нож сквозь масло. Каждое движение было экономным и смертоносным. Нож входит под чешую, прокручивается — и вот уже тварь обмякает. Клинок выбивает искры из костяного гребня, и следом кулак, покрытый ослепительным светом, летит в открытую пасть, разрывая монстра изнутри. Они работали парами, тройками, но не так, как учат в армии. Как волки. Один отвлекает, второй режет, третий страхует.

Но меня больше всего пугало другое. Когда клинок входил в тушу, кровь твари не просто брызгала. Она реагировала. Капли застывали в воздухе, превращаясь в тонкие, как иглы, кристаллы, и воин, даже не глядя, отправлял их обратно — в глаза, в глотки, в открытые раны. Кровь врага становилась оружием. Я видел женщину с вырванной рукой — она всё ещё убивала, вращая обрубком так, что брызги летели веером и впивались в морды наступающих тварей.

Предводитель был эпицентром. Он не рубился. Он косил. Каждый взмах его чёрного клинка уносил пять, шесть, десять жизней. Вороны кружили вокруг него, образуя живой щит, который пожирал тех, кто подходил слишком близко. Его лицо не выражало ничего. Ни ярости, ни азарта, ни усталости. Только работа. Мясник за разделочным столом.

Но их всё равно было слишком мало. Триста. Уже двести пятьдесят. Двести. Твари напирали, заходя с флангов, обтекая строй, как вода обтекает камень. Они учились. Те, кто оставался позади, перестали бросаться вперёд — они ждали, копились, искали брешь.

Воины отступали. Не бежали, они продолжали идти шаг за шагом, сохраняя строй. Но холм, который они защищали, оставался позади. И на холме что-то было. Алтарь? Камень? Я не видел, но чувствовал — сердцебиение земли становилось громче, когда твари приближались.

Предводитель остановился.

Он посмотрел на небо — серое, низкое, с дырами, из которых сочился тусклый свет. Или не свет? Или что-то другое? Его губы шевельнулись. Молитва? Проклятие?

Он поднял руку с зажатым в ней окровавленным сердцем одной из тварей — я не заметил, когда он успел его вырвать. Сжал. Кровь брызнула на его лицо, на татуировки, на чёрный клинок.

И тогда вороны закричали так, что земля под ногами пошла трещинами. Призрачные птицы взмыли вверх, складываясь в огромную, размером с поле, тень. Тень упала на тварей — и те замерли. Не испугались. Потеряли цель. Они крутились на месте, рычали в пустоту, били друг друга.

Воин слева от предводителя шагнул вперёд и всадил нож в горло замершей твари. Та даже не дёрнулась. Следующий. Следующий.

Они убивали их как скот. Методично и безжалостно. Внутри меня что-то просыпалось. Некая память мышц. Моя рука сжала невидимый клинок. Мои ноги напряглись, готовые бежать.

Теперь я не был зрителем, я был одним из них.

Видение дёрнулось, как киноплёнка, заевшая в проекторе. Изображение на секунду расслоилось — и я увидел себя. Со стороны. На крыше флигеля, скрестившего ноги, с бронзовым кольцом на ладони, с ножом Давида в левой руке. Луна всё ещё стояла в зените. И мои глаза были открыты, и из них медленно текли слёзы.

Кровь на кольце закипела.

Видение схлопнулось, выбросив меня обратно в тело. Я сидел на холодной черепице, сжимая бронзу так, что она впилась в кожу. Нож выпал — я не слышал звона. Мир медленно возвращался: сначала свет луны, потом далёкий лай собаки, потом ветер.

В голове пульсировал клич, который произнёс предводитель.

Заберём их глаза…

Где-то далеко от этого места молодая девушка с руками, покрытыми татуировками, увидела, как на старом дубе распустился новый листок. Кровь пробудилась и у ее повелителя теперь снова есть смысл жизни…