Беспощадный целитель. Том 4

Глава 14

Разговор с Гвендолин подсветил мне многие странные вещи в прошлом Алекса, но создал еще больше вопросов. Кто же ты, парень, что за тобой посылают охотиться одержимых? В империи, где астральщики лишь жалкая тень настоящих повелителей духов, к коим я могу себя смело причислять, кто-то создает одержимого духом и отправляет его на охоту за маленьким ребенком. Это, мягко говоря, странно. Да, одержимого можно создать не только через астрал, но тогда вся ситуация начинает пахнуть еще более мерзко. Хотя открытый разлом А-класса уже сам по себе смердит хуже, чем свежее дерьмо дракона.

Чем больше я думал, тем отчетливее понимал, что разлом открылся не сам. Кто-то или спровоцировал его открытие, или, что еще хуже, сумел открыть сам. А открыть разлом А-класса — это призывать настоящую катастрофу на ту землю, где он открывается. Сомневаюсь, что таких разломов было много за последние пятнадцать лет. И если я найду информацию о них, то смогу понять хотя бы, где все произошло. И, может быть, появятся еще намеки о прошлом Алистера.

Старенький автобус прибыл точно по расписанию, и, кроме меня, там не было никого, кроме старушки, сидящей на переднем сиденье. Расплатившись, я ушел в самый конец, отмечая, что водила успел уже принять на грудь. Хотя на качестве его вождения это ничуть не повлияло.

Мне надо понять, что за зверь эти Приграничные марки, и лучше всего о них могут рассказать мне те, кто там жили. Кто знает их не понаслышке, и таких людей в моем окружении двое, но поднимать такие темы по телефону мне не хотелось, так что Мира пока отпадает, а значит, пора наведаться к Гремлину.

Пока автобус неспешно ехал, я аккуратно достал свёрток, что передала мне воспитательница. На первый взгляд ничего необычного. Грубая ткань с вышивкой, отдаленно напоминающая рисунок на кольце, но не настолько детально проработанная. Все те же спирали и переплетённые ветви — похоже, это в целом приграничный стиль. Работа старая, что неудивительно, и изрядно выцветшая. От ткани до сих пор пахло целебными травами и кое-чем еще. Чёрное солнце в груди замедлило вращение, когда я развернул ткань.

Кровь. Старая, давно высохшая и глубоко впитавшаяся в нити. Запах жизни, которая когда-то текла здесь и осталась навсегда. С моим опытом целительства такой запах я легко и безошибочно различаю среди тысячи других.

Внутри лежали две вещи. Первым мне в глаза бросился деревянный медальон. Круглый, размером с половину ладони, отполированный до блеска, который дают только годы постоянного ношения. На лицевой стороне, судя по всему, знак священной рощи. Выжженный, а не вырезанный, и, судя по точности, его выжигал одаренный. Сомневаюсь, что такие традиционалисты, как жители марок, допустили бы до такой работы станок. Рисунок был сделан практически идеально: гигантское дерево с корнями, уходящими вниз, и ветвями, тянущимися вверх, а между ними — пустота в форме человеческой фигуры. Человек внутри дерева. Или дерево, выросшее из человека. Интересный символ.

Многие считают культы природы добрыми, но я бы расхохотался в лицо таким глупцам. Природа — это жизнь, а жизнь — это кровь и боль. Жажда сражения не ради победы, а выживания и продолжения рода.

Я взял его в руки. Дерево было тёплым, хотя лежало в холодном свёртке всю дорогу. Осколок Алистера на дне ядра дёрнулся и потянулся к медальону с тоской, от которой у меня заныли зубы, но ничего не произошло. Ни вспышки, ни видения, как это было с кольцом. Дерево молчало или же говорило по другим принципам.

Возможно, оно ждёт. Как ждало пятнадцать лет. Природа живет по лунным циклам, а значит, и священные рощи живут по тем же циклам. Так что пока слишком рано для разговора: тонкий серп в ночном небе был ещё слишком молод. Ладно, пока отложим медальон, и теперь в мои руки попала прядь волос.

Простая прядь волос. Тёмных, длинных, перевязанных красной нитью. Я поднёс к глазам. Нить была не обычной — она была сплетена из нескольких тонких волокон, каждое окрашено в чуть разный оттенок красного. Такая работа в моём прежнем мире использовалась лишь для одного. Прядь волос была ритуальным якорем, но для чего?

Целитель во мне отодвинул все остальные мысли и занялся привычным исследованием. Я закрыл глаза, поднёс прядь к лицу и пустил тонкую нить энергии. Осторожно, едва касаясь. Как проверяешь пульс у младенца — слишком сильно нажмёшь и сломаешь то, что пытаешься измерить.

Небо, как же круто работать с обновленными каналами, — я почти сразу почувствовал жизненную силу. Слабую, почти истаявшую. Она напоминала угли, оставшиеся от костра, который горел пятнадцать лет назад. Они не горят, но в них есть тепло. И если ты знаешь, как дуть правильно…

Нет, Линь Ша. Не стоит сейчас дуть и трогать. Мать Алистера была бандури, жрицей, а когда ты трогаешь вещи, пахнущие силой тех, кто служит запредельному, это может быть опасным. Женщина с чёрными венами проклятия — вплела в эту прядь часть своей жизненной силы. Не случайно и не от отчаяния. Такое делается только осознанно. Слишком уже методично надо работать — это как хирург вплетает шовную нить в рану. Каждое волокно красной нити — канал, по которому сила текла из её тела и запечатывалась.

Я делал подобное трижды в прошлой жизни — для детей аристократов, когда матери не могло быть рядом. Техника требует от донора полной самоотдачи: вплести часть себя — значит отдать то, что не вернётся. И трижды из трёх это был успех. Но ни одна из тех женщин не была проклята, не умирала и не бежала от А-ранга разлома.

А эта — была. И всё равно нашла время, силы и мастерство, чтобы создать якорь. Вот только якорь фонит как-то странно, и с этим надо разобраться.

Якорь хранит не просто память. Он хранит энергетическую карту носителя. Стихии, структура ядра, каналы — всё, что делает одарённого тем, кто он есть. Имперская разведка в моём мире платила за такие вещи золотом по весу. Потому что якорь матери — это чертёж ребёнка. Зная мать, можно предсказать, каким станет сын.

А мать была бандури, которая выдернула сына из поля зрения тварей А-ранга. Мощь, необходимая для такого ритуала…

К пяти преисподним! Я смотрел на прядь волос и понимал, что держу в руках энергетическую карту женщины, которая тянула минимум на А-ранг, а то и выше, но, кроме ее энергетической карты, было что-то более грубое и жестокое. Медленно открыв глаза, я внимательно осмотрел еще раз прядь волос и только сейчас понял, что волосы были двух типов. Внутри волос матери ощущалось несколько прядей мужских волос. Волосы отца?

Если да, то он был очень интересной личностью. Хотя делать такие выводы по пяти волосинкам — то еще развлечение, но факт был фактом. Его темные волосы были такого же цвета, как и у матери Алистера, вот только с маленьким дефектом. При диагностике внутри черного проступал красный, и это не рыжий, в который покрасилась Мира, а кроваво-красный. Цвет вытекающей крови, и мне совсем не нравилось это знание. Если это волосы отца Алекса, то его отец был настоящим чудовищем, пролившим крови больше, чем даже я за всю прошлую жизнь.

Мои руки не дрожали, но это стоило мне изрядных усилий. Кто же ты такой, Алистер Доу? И кто твои родители? Я тряхнул головой, отгоняя лишние мысли.

В целом логика понятна: кольцо — ключ к памяти рода. Медальон — связь с рощами. Прядь — карта матери, в которой спрятана еще и потенциальная карта кого-то еще, но логичнее всего предположить, что отца. И для настоящего Алистера эти три предмета дороже всего, что я заработал в этом мире. Я откинулся на спинку сиденья и восхищенно улыбнулся, преклоняясь перед матерью этого мальчика. Небо, как же вам всем, ублюдки, повезло, что она мертва. Узнай такая жрица природы, что кто-то сломал ее сыну ядро, то, уверен, она бы его восстановила. Были методы, но они всегда были за гранью и относились к демоническим путям, когда, чтобы восстановить одно ядро, в жертву приносят десяток чужих, главное, чтобы они были связаны с носителем.

Она знала, что умрёт. Знала, что сын вырастет среди чужих, без рода, без знаний, без понимания собственной крови. И превратила свою смерть в набор инструментов. Кольцо — чтобы он узнал, откуда пришёл. Медальон — чтобы земля его услышала. Прядь — чтобы он смог стать тем, кем должен был стать. Даже если рядом не окажется никого, кто мог бы научить. И я не могу не восхищаться этой хищницей. Притом, ей было то всего ничего. Ладно, я мог придумать подобное, но у меня жизненного опыта в десять раз больше, а тут — молодая и явно очень талантливая девчонка, которая составила учебный план из собственной гибели. Клянусь Небом, я зажгу благовония в ее честь, как только появится возможность.

Целитель Гэ говорил: «Лучшие пациенты — мертвецы. Не жалуются, не дёргаются, не пытаются сами себе поставить диагноз». Старый циник отдал бы бутылку своего драгоценного сливового вина за возможность изучить этот якорь. А потом выпил бы вторую, потому что работа этой женщины была на уровне, который и мне, и ему не снился. Будем честны, повторить всё, что она сделала на бегу, страдая от проклятия, выглядит почти нереальным. Так что Божественный Доктор преклоняется перед этой женщиной.

Я завернул всё обратно и убрал в рюкзак. Пора думать, что делать в первую очередь, и самым разумным было не тратить время, а навестить Гремлина.

— Остановите здесь, — сказал я водителю, когда за окном замелькали знакомые ржавые заборы промзоны.

Тот посмотрел на меня в зеркало. Красный нос, мутные глаза, но взгляд неожиданно трезвый.

— Парень, ты уверен? Тут тебя ограбят раньше, чем ты скажешь «мама».

— Всё в порядке. Меня тут знают.

Водитель пожал плечами — твои похороны. Старушка с переднего сиденья одарила меня взглядом, которым обычно смотрят на бродячих собак, которых жалко, но гладить противно. Я ей улыбнулся, и она тут же отвернулась.

Двери зашипели, и я спрыгнул на разбитый асфальт. Автобус уехал, оставив запах дизеля и неодобрения бабули. Плевать.

Промзона выглядела отвратительно, как и всегда. Ржавые ангары, битое стекло, граффити на бетонных стенах. Фонари не работали через один, а те, что работали, освещали в основном мусор. Где-то в глубине территории лаяла собака — злобно, с хрипотцой. Старая псина, которая охраняла что-то ненужное, но привыкла и не могла остановиться. Водила преувеличивал, когда говорил, что меня тут ограбят. На стенах уже виднелись граффити в виде стальной волчьей головы, которые говорили всем, что это земля Стальных Волков и они тут закон. Грабить тут кого-то значит зайти на территорию этих отморозков, а таких дураков в этом городе вряд ли много. Молот рассказывал, как они парочку таких идиотов покатали привязанными за мотоциклами. Хотя всегда существовала вероятность, что твоих денег захочет кто-то из волков, и вот тогда это будет совсем другая история.

До «Логова» отсюда было буквально минут десять ходу. Знакомый маршрут: вдоль забора до поворота, потом через пустырь между двумя складами, и за углом — бар Стальных Волков. Я шёл спокойно, не ускоряя шаг, а в голове полно вопросов, которые требовали ответов от человека, знающего приграничье не по книжкам.

У входа в «Логово» стояли два байка и пикап с помятым крылом. Музыки не было — середина дня, не время для пьянок. Из вентиляции тянуло маслом и жареным мясом. Кто-то готовил на кухне.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул — хриплый, простуженный звук. Внутри пахло пивом, кожей и оружейной смазкой. За стойкой никого. Три стола, два заняты. У дальней стены, развалившись на стуле, сидел Молот.

Гигант поднял голову: судя по его лицу, кто-то вчера изрядно перебрал. Его глаза нашли меня, и широкое лицо расплылось в ухмылке, от которой любой нормальный человек побежал бы к выходу.

— О. Мертвец. — Он хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть пивную кружку. — Чёт совсем ты про нас забыл, братишка. Уже думали, что тебя всё-таки закопали после вашего школьного турнира.

— Да едва восстановился, так сразу же загрузили тренировками, — сказал я, садясь напротив. — Школьная жизнь, сам понимаешь. Каждый день приходится вкалывать, словно он последний.

— Ага, школьная жизнь. — Молот хмыкнул. — Слышал, что ты стал капитаном какой-то сборной.

— Не капитаном. Просто в команде.

— Клык говорит — капитаном. — Он поднял кружку. — А Клык не ошибается. За тебя, Мертвец. Мы с парнями подняли на твоей победе в школьном турнире немного деньжат. Ребята были рады. Кто-то даже жене браслет купил, представляешь?

— Рад, что моя боль пошла на пользу чьей-то семейной жизни.

Молот заржал своим густым, утробным хохотом, от которого задрожали стаканы на полке. Похоже, ему настолько хреново с похмелья, что он радуется всему, что отвлекает его от дерьмового состояния.

— Люблю тебя, Мертвец. Ты единственный парень, который шутит куда хуже, чем дерётся.

— Спасибо, здоровяк. Гремлин здесь?

— А где ему быть? — Молот мотнул головой в сторону задней двери. — В мастерской. Ковыряется в чьём-то корыте. Кажется, Дерек притащил свой драндулет, и Гремлин ему рихтует что-то. Иди, он будет рад.

Я кивнул и пошёл к задней двери. Молот крикнул вслед:

— Мертвец! Когда следующий бой? Парни хотят знать.

— Скоро, — ответил я, не оборачиваясь. — Очень скоро. А ты попроси кого-нибудь на кухне сделать тебе говяжий бульон с перцем и зеленью, полегчает.

— Да пошел ты. — Беззлобно ругнулся здоровяк, но кликнул парню, чтобы сделали бульон.

Мастерская Гремлина была храмом безумия, организованного по принципу, понятному только его создателю. Запасные части, инструменты, мотоциклетные двигатели, канистры с маслом, куски обшивки, провода, болты и гайки всех размеров — всё это лежало, висело и стояло в таком порядке, который на первый взгляд казался хаосом. Но я знал: Гремлин находит любую деталь за три секунды. Когда человек служит в разведке, то привыкает к системам, которые работают только в его голове.

Из-под байка торчали ноги в замасленных ботинках, одна из которых была до сих пор в шине. Раны от когтя твари заживают медленно, зато стабильно.

— Гремлин.

Раздался стук ключа о металл, и тут же отборная ругань. Потом ноги задвигались, и из-под байка выехал невысокий жилистый мужик с масляными разводами на лице, которые придавали ему сходство с боевым раскрасом. Хотя, учитывая его происхождение, может, это и был боевой раскрас.

— Мертвец? — Он сел, вытирая руки тряпкой. — Какими судьбами?

— Мне нужен твой совет. — Я присел на перевёрнутый ящик напротив. — Я в некоторой растерянности.

Гремлин посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Потом встал и, хромая, подошёл к холодильнику, который явно пережил не одну войну, открыл его и достал две банки пива. Одну протянул мне. Вторую вскрыл сам.

— Рассказывай.

Пиво было дешёвым, холодным и на вкус — как разбавленная лошадиная моча. В общем, по моему мнению, такое же, как и большинство сортов пива: вино куда вкуснее. Целитель во мне привычно отметил состояние Гремлина: бледнее, чем в прошлый раз, нога заживает, но медленнее, чем должна. Рана от когтя D-класса твари — такие штуки не прощают небрежности. После разговора нужно будет посмотреть, в чем проблемы.

— Я сегодня ездил к воспитательнице из приюта. Она постриглась в монахини, живёт в монастыре Святой Агнессы.

Я отхлебнул пива.

— Она рассказала мне кое-что о моём прошлом.

— И?

— Моё настоящее имя не Алекс.

Гремлин не шевельнулся, но пальцы на банке чуть напряглись.

— Меня зовут…

Я попытался воспроизвести акцент Елены. То, как она произнесла имя — с мягким раскатистым «р» и ударением на втором слоге, с придыханием в конце, от которого имя звучало как шёпот ветра в листве.

— Алисте-эр.

Получилось плохо. Как если бы медведь попытался петь колыбельную. Акцент Елены шёл откуда-то из глубины горла, из места, которое мой рот просто не знал, как использовать.

Гремлин моргнул, а потом поставил банку на верстак. Медленно и очень аккуратно.

— Алистер, — произнёс он.

Правильно. Точно так же, как Елена. Тот же раскат, то же придыхание, то же ударение. Звук, который рождается не в горле, а в груди, и выходит через губы как дым.

И вот тут я увидел, как изменилось его лицо. Он не улыбнулся, а скорее начал светиться от удовольствия. Глаза, секунду назад усталые и настороженные, вспыхнули так, словно кто-то включил лампу внутри черепа.

— Клянусь Триединой, — сказал он тихо. — Мертвец. Так ты из наших, парень. Это лучшая новость за весь проклятый год.

Я поставил банку рядом с его.

— Я не понимаю, что значит «из ваших».

— Не из «ваших». — Он поднял палец. — Из наших. Ты такой же дикарь, как и я. Из тернового венца.

— Гремлин. Я вырос в приюте. Я не знаю, что такое терновый венец. География никогда не была моим любимым предметом.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который спрашивает, зачем небо голубое. С терпением и лёгкой болью.

— Сядь поудобнее, Мертвец. Это длинная история, и она начинается с вопроса: ты знаешь, как устроена империя?

— Нам рассказывали, что она разбита на графства. Пятьдесят шесть штук, разбитых на двенадцать провинций. Император наверху, под ним четыре палаты.

— Вот что значит хреновое образование — даже разобраться в устройстве родной страны не могут.

Гремлин вытер руки о штаны и сел на табурет, вытянув больную ногу.

Э, нет, брат. Как устроена моя империя, я могу рассказать тебе с закрытыми глазами и сказать, какой из министров ворует больше положенного, но память Алекса просто кричала, что учебники, по которым он учился, подвергались какой-то чудовищной цензуре.

— Я тебе на пальцах объясню. Вокруг нас полно врагов. Поэтому графства в центре империи. Богатые, сытые, с дорогами, школами и тёплыми сортирами. Вэйхолл — одно из них. Не самое богатое, а если быть честным, одно из беднейших, но это всё мелочи. Здесь живут графы, виконты, бароны — люди, которые получили титулы от императора и служат ему. Понятно?

— Понятно, я это знал и так.

— Не перебивай. Империя — это рваный круг. В центре — столица и графства. А по краям — марки. Земли, которые лежат между империей и тем, что за ней. Дикие земли, разломы, твари, княжества, которые не признают имперскую власть. Марки — это щит… — он поморщился, — нет, не щит. Марки — это забор, за которым живут звери. И чтобы звери не лезли через забор, на нём сидят сторожевые псы.

— Маркграфы.

— Именно. — Гремлин кивнул. — Маркграф — не то же самое, что граф. Граф получил титул от императора. Его земля изначально подарок короны, и лишь потом наследуемая. Его власть — от трона. Маркграф же — это бойцовый пес, который должен защищать свою землю, и за это он получает привилегии. Сейчас по-настоящему диких марок осталось пять. И именно они сохранили свои обычаи и языки.

Он хлебнул пива.

— Маркграфы сохраняют свои земли, свои законы, своих богов. Взамен — защищают границу и приходят, когда император зовёт. Марки — это копьё империи.

Гремлин посмотрел мне прямо в глаза, и выражение его лица стало жёстким, как тот хитин, что я срезал с лапы вожака.

— Копьё империи — это не метафора, парень. Это кровь. Маркграфы приграничья проливали кровь за империю столько поколений, что их кости стали частью земли. Земля помнит. Рощи помнят. И когда маркграф умирает, его хоронят не в склепе, а в роще. Потому что его кровь должна вернуться туда, откуда пришла.

— А терновый венец?

— Так называют марки обычные люди. — Гремлин усмехнулся, но без веселья. — Потому что мы окружаем империю как терновый венец окружает голову. Защищаем, но колем. Империя нас не любит. Графы считают нас дикарями. Церковь Озарённого считает нас еретиками, потому что мы молимся Триединой, а не их позолоченному. Гильдия считает нас помехой. Но когда из разлома лезут твари — кого зовут первым? Не графа с его красивыми солдатиками. Зовут маркграфа и его людей, у которых кровь на руках не высыхает.

Он замолчал. Допил пиво. Смял банку одной рукой и бросил в ведро у двери. Попал.

— Имя Алистер — это имя марки. Так называют детей только у нас. В графствах его не встретишь. Когда ты его произнёс — криво, как баран блеет, уж прости — я сразу услышал. Это наш язык, Мертвец. Ну или то, что от него осталось.

— А ты? Ты служил маркграфу?

— Я служил империи. — Он произнёс это ровно, без гордости и без горечи. — Шесть лет артиллерийской разведки. Группа «Ястреб». Но до армии я жил в марке, как и мой отец, и его отец. Знал рощи, знал обряды, знал, когда луна правильная для сбора трав, а когда — для крови. Потом ушёл, потому что молодой и дурной. Хотел мир посмотреть. Посмотрел. — Он постучал по шине на ноге. — Мир оказался с когтями. В нашем языке Алистер изначально было титулом, даруемым только тем, кто спас людей от нашествия тварей.

Уже прогресс: круг, откуда предки Алекса, сузился до тернового венца, а всего-то стоило выслушать болтливого механика.