Бьющееся сердце

7

Нэш

Вопрос, похоже, задел Эмерсон за живое. Она тут же замолчала, даже побледнела. Возможно, она потеряла лучшую подругу в какой-то аварии.

Катлер не всегда умел правильно читать такие ситуации, и я не хотел, чтобы он начал давить на нее — она выглядела... раненой.

— Эй, раз уж ты тут, можешь проверить мое сердце? — сказал я, пытаясь сменить тему и сохраняя легкий тон. — Я сказал Катлеру, что оно бьется только когда он рядом.

— Папа всегда говорит, что его сердце впервые забилось, когда я появился на свет. Дяди говорят, это правда. Можешь проверить его сердце и убедиться, что оно работает?

Она как будто вернулась к реальности и даже рассмеялась.

— Правда? Его сердце не бьется, когда тебя нет рядом?

— Так он говорит. Скажи, бьется ли оно сейчас. — Он спрыгнул со стола и подошел ко мне, стоявшему у стены. — Проверь его, доктор Эмерсон.

Она преодолела оставшееся расстояние и остановилась прямо передо мной.

— Я обычно слушаю детские сердца, так что не привыкла к таким большим пациентам.

Это рассмешило Катлера еще сильнее.

— Вот почему я ем овощи — хочу вырасти большим, как папа и дяди. Ты слышишь его сердце?

Она приложила стетоскоп к моей груди, вставила наушники в уши и внимательно прислушалась, прежде чем взглянуть на моего сына.

— Представляешь, у него действительно бьется сердце. Наверное, потому что ты рядом.

— Пап, а что будет, когда меня не будет рядом?

— Похоже, мне придется держать тебя при себе, дружок, — сказал я и встретился с ней взглядом. Ее глаза, цвета зеленого нефрита, смотрели на меня с каким-то внутренним напряжением.

Что-то из того, что сказал Катлер, явно выбило ее из равновесия, и она старалась это скрыть.

— Думаю, пока твой папа знает, что ты счастлив и здоров, его сердце будет биться, — сказала она.

— Можно я послушаю сердце папы?

— Конечно. — Она жестом предложила мне сесть на стул, а сама вставила наушники стетоскопа в уши Катлеру и приложила головку прибора к моей груди. Он слушал очень внимательно, но я смотрел только на нее. Она смотрела на него с таким вниманием, с едва заметной улыбкой на губах.

— Ты слышишь его?

— Ага. У него хорошее сердце, правда?

Я рассмеялся, и Эмерсон тоже хмыкнула.

— Да, хорошее.

— А можно я послушаю твое сердце, доктор Эмерсон?

Она удивленно распахнула глаза.

— Эм... ну, да, конечно.

Она опустилась до его уровня и приложила стетоскоп к своей груди.

— Ух ты! У тебя самое лучшее сердце, доктор Эмерсон. Самое-самое.

Она рассмеялась и выпрямилась, забрав стетоскоп.

— Ты умеешь находить нужные слова, Бифкейк. Ты только что завоевал мое сердце педиатра.

Следующие несколько минут она говорила мне, что Катлер хорошо справляется с лечением астмы, и что можно попробовать безрецептурные препараты от аллергии, если понадобится. Хотя, скорее всего, кашель скоро пройдет.

Мы уже выходили, когда мой сын обернулся.

— А Винни может сегодня после лагеря зайти ко мне поиграть?

Она немного замялась, но быстро взяла себя в руки.

— Конечно. Я сегодня допоздна работаю, но когда вернусь, гляну на улицу. Если ты будешь во дворе, позволю ей выйти и поздороваться. Она сейчас здесь, если хочешь забежать к ней во двор до лагеря.

— Да! — Катлер победно вскинул кулак, и мы все вышли в коридор. Сын побежал во двор, где раньше любил играть с собакой дока — Сэйди Мэй. А я направился к стойке регистрации рядом с Эмерсон.

— Извини за все эти вопросы. И за то, что тебе пришлось осматривать мое сердце. Сегодня, похоже, акция — два по цене одного, — сказал я с усмешкой.

— Все в порядке. Он милый и любопытный, мне это нравится, — вздохнула она. — И хорошо знать, что у тебя все-таки бьется сердце.

— Да. Я не вру, когда говорю ему, что оно бьется ради него. Потому что были времена, когда я сомневался, что оно вообще работает. Но потом я смотрю на него и забываю обо всем остальном, понимаешь?

Она улыбнулась.

— Еще как понимаю.

Катлер вбежал обратно.

— Винни точно хочет поиграть со мной после лагеря!

— Все, понял. Хватит настаивать, — сказал я, беря его за руку. — До встречи, Чедвик.

— Увидимся сегодня после лагеря, доктор Эмерсон!

Я услышал ее смех, пока мы выходили за дверь.

И почему-то в голове крутилась мысль о том, что она от меня скрывает.

О том, кто или что причинило ей такую боль.

Она не потому здесь, что хочет. А потому что ей надо.

Она от чего-то бежала. Или от кого-то. И я собирался выяснить от кого.

Она помогала моему сыну и это было минимумом, что я мог сделать для нее в ответ.

Когда мы добрались до лагеря, я поговорил с руководителем, чтобы убедиться, что все вожатые в курсе астмы Катлера и знают, что у него есть ингалятор в рюкзаке, а также один находится у медсестры. Мне подтвердили, что все под контролем, и я поехал на ресторан, чтобы заняться ремонтом.

Наша команда работала вовсю, и новое крыло уже начинали обшивать. Кингстон был внутри и помогал парням с планировкой кухни.

— Как тут дела? — спросил я, глянув на чертеж архитектора.

— Потихоньку. Техника уже заказана, а сегодня я начну собирать большой остров для готовки, — ответил Кингстон, отпив кофе. — Как там Катлер?

— Все хорошо. Кашель — это просто аллергия, и новый ингалятор, похоже, помогает. Я только что оставил его в лагере.

Он обернулся ко мне, пока остальные парни занялись делом. Несколько секунд он изучающе смотрел на меня, а потом усмехнулся.

— Похоже, ты больше не бесишься на городского доктора.

— Да это я просто вел себя как придурок. Не ее вина, что Док ушел на пенсию, — я сунул руки в карманы.

— Сейлор говорила, что она пару раз заходила в книжный, и ей она очень понравилась. Кажется, она поедет с ними в эти выходные.

— Ага. Она упоминала об этом. Ну, хорошо для нее, — пожал я плечами, не понимая, куда он клонит.

— Просто говорю... Она живет по соседству. Ей нравится твой сын. Он о ней не замолкает. Она врач — это вообще полезно. Не списывай со счетов.

— Не списывай со счетов? — фыркнул я. — Ты о чем вообще, черт побери?

— Ну, типа... будь хорошим соседом. Может, заманишь ее своими прелестями... — Он игриво подвигал бровями, и я застонал.

— За работу, придурок. Никто никого не заманивает своими прелестями… хотя у меня, признаю, достойный комплект, — усмехнулся я. — Мы едва ли можем называться соседями. И она здесь ненадолго, так что смысла в этом нет.

— Вот о чем я и говорю, — поднял бровь Кингстон. — Сначала ты говоришь, что вы почти не общаетесь, а потом тут же перечисляешь причины, по которым не можешь с ней замутить. Она здесь ненадолго. Ну и что? Заведи интрижку. Развлекись. Ты стал слишком серьезным. Хочешь сдохнуть в одиночестве?

— Кинг, — бросил я, глядя на него осмысленно.

— Нэш.

— Брат, ты несешь чушь. Теперь я умираю в одиночестве? По-моему, ты все это затеял, чтобы отвлечь меня от работы. Пошли, займемся делом.

— Я просто знаю, каково это — просыпаться с красивой женщиной в постели каждое утро. Думаю, тебе бы это тоже понравилось.

Я застонал и начал пятиться к двери:

— У меня сын, которого надо растить, и компания, которой надо управлять. Мне никто не нужен в кровати, потому что я едва держу глаза открыты, когда наконец ложусь. Но спасибо за сеанс психотерапии, придурок.

— Всегда рад помочь. Счет пришлю позже.

Я рассмеялся, поднял руку и махнул в ту сторону, куда направлялся:

— Я буду в пристройке.

— Я тут! — крикнул он вслед. — Сегодня на обед закажу сэндвичи. Тебе как обычно?

— Подойдет.

Следующие пару часов я ставил каркас перегородок и резал гипсокартон. Проект был крупный, но идея открыть стейкхаус в Магнолия-Фоллс радовала. Хорошо, что город развивается.

После лагеря я забрал Катлера домой. Он был какой-то вялый, даже не попросился погулять с Винни, как я ожидал. Просто улегся на диван, пока я готовил ужин.

— Ты перегрелся на солнце? — спросил я.

— Нет. Просто устал, пап.

— Ладно. Я готовлю твои любимые спагетти, — сказал я, поставив тарелки на кухонный стол. Обычно мы ели на улице, но сегодня, с его самочувствием, решил устроить тихий вечер.

Он подошел к столу, и я заметил, что он побледнел. Я приложил тыльную сторону ладони к его лбу.

— Ты немного горячий, малыш.

Он пожал плечами и начал жадно есть, но вскоре отложил вилку.

— Что-то у меня живот болит.

— Да? Может, ты слишком быстро ешь.

Но он не успел ответить. Глаза расширились, и он с силой вырвал все содержимое желудка прямо на стол. Я вскочил и подхватил его, пока он, плача, изрыгал желудок. Мы поспешили в ванную. Я усадил его на колени перед унитазом и опустился рядом, поглаживая спину, пока его снова и снова рвало.

Раньше у него бывало расстройство желудка, но не в такой степени.

Он плакал и блевал, а я делал все, что мог, чтобы его успокоить.

Я намочил полотенце и положил на шею. Спустя полчаса беспрерывной рвоты его наконец отпустило. Я откинулся к стене и притянул его к себе.

— Все хорошо, дружок, — сказал я, гладя его по голове, пока он не задремал прямо у меня на груди.

— Я больше никогда не буду есть «папгетти», пап, — пробормотал он едва слышно.

— Понимаю. Это пройдет. Хочешь в ванну? Помоемся и сразу в кровать.

Он кивнул. Я усадил его у стены и пошел пустить воду. Начал раздевать его, и тут началась вторая волна. Он снова согнулся над унитазом и отдал все, что у него еще оставалось. Осталась одна только желчь. Я знал, как это паршиво, и сердце сжалось, когда он посмотрел на меня с заплаканным лицом.

Нет ничего хуже, чем видеть, как страдает твой ребенок.

Я бы отдал ему луну, если бы мог.

Раньше я смеялся, когда слышал, как родители говорят, что готовы на все ради детей. Но теперь… теперь я понимал. Этот ребенок — вся моя жизнь. Он добрый, умный и до ужаса смешной.

Я просто хотел дать ему лучшее, что мог.

Да, я уже облажался, когда дело касалось семьи.

Я не мог контролировать, что сделала его мать, но я точно мог контролировать, что делаю сам. Поэтому каждое утро я вставал с мыслью — сделать все, чтобы он был счастлив.

Чаще всего я не знал, что делаю. Но я старался.

Я усадил его в ванну, быстро вымыл, потом вытер, помог надеть пижаму. Мы почистили зубы, расчесывали волосы — все в рекордные сроки. Он даже не возражал, когда я понес его в кровать. Уснул почти сразу. А я сел рядом на стул и быстро написал сообщение Доку Долби, чтобы узнать, что делать. Он посоветовал следить за температурой и, по возможности, поить. Если проснется ночью — дать Gatorade или имбирный лимонад. У меня, конечно, ни того, ни другого не было. Я написал, что есть яблочный сок, он сказал, что подойдет до утра.

Я пошел на кухню убирать последствия рвоты и отправил сообщение в общий чат.

Я: Катлера только что вырвало по-настоящему по-экзорцистски. Из него вылетала вода, как будто в него вселились инопланетяне. Завтра на работе меня не ждите.

Ромео: Охренеть. Это жесть. Бедный Бифкейк. Нужно что-то?

Ривер: Сочувствую, бро. Если что нужно — скажи, привезу.

Хейс: Я сегодня в пожарной части, но завтра выходной. Могу заскочить.

Кинг: Ты же знаешь, как я отношусь к блевотине. У меня очень нежный желудок. Но ради Бифкейка справлюсь.

Ривер: Как ты собираешься заводить детей с такой чувствительностью?

Кинг: Ты издеваешься? Я уже готов сделать своей девушке дюжину малышей.

Хейс: Пошел ты, Кинг. Я же просил — не пиши такое в общий чат.

Я расхохотался. Кингстон обожал бесить Хейса, и, признаюсь, мне это доставляло удовольствие. Раздался стук в дверь, и я отложил телефон, пошел открывать.

Когда распахнул дверь, то увидел, как соседка торопливо уходит с крыльца. На ступеньках стояли упаковка Gatorade и коробка крекеров.

— Эй, ты что делаешь? — спросил я. Она обернулась, глаза расширились, будто я поймал ее с рукой в банке с печеньем.

— Ой. Привет. Я просто хотела оставить это у тебя на крыльце, — сказала она, повернувшись ко мне лицом. Но смотрел я уже не на напитки.

На ней была белая майка и короткие пижамные шорты.

Лунный свет обрисовывал ее силуэт, и она казалась почти нереальной.

Она провела языком по пухлой нижней губе, и мой член мгновенно отозвался, будто сам по себе.

Я не упустил, как ее взгляд скользнул по моей обнаженной груди, прежде чем снова встретиться с моим.

— Я слышала, тебе это может понадобиться.

Это было далеко не единственное, в чем я нуждался.