Чужие степи – часть восьмая

Глава 10

Договорив с Егором, мы молча погрузились в Уазик. Следующая точка — мой «Фоккер». В планах было лишь дозаправить его и перегнать на основной аэродром, но планы имеют свойство не выполняться.

Возня с канистрами отняла остатки сил и драгоценное время. Часы, тускло светившиеся на приборной панели, показывали пять минут четвертого, когда мы наконец подъехали к одиноко стоявшему в поле биплану. Предрассветная мгла делала его очертания призрачными, а густой, низкий туман стелился по земле, как саван.

Я, вооружившись фонарем, первым подошёл к машине. Забравшись в кабину, щёлкнул тумблерами. Напряжение в сети было в норме, а стрелка указателя топлива лежала на нуле, воткнувшись в ограничитель.

— Тащи следующую! — крикнул я Леониду, копошившемуся у хвоста с канистрой.

В ответ услышал его озадаченный голос:

— А это что за пятна?

Я высунулся из кабины. Луч его фонаря выхватывал из темноты землю под двигателем. Она была черной, маслянистой, будто кто-то пролил целую бочку мазута. Сердце ёкнуло. Я медленно перевел взгляд вверх, на капот.

— Попали, что ли? — пробормотал Олег, подойдя ближе.

Немцы не стреляли. Значит, свои. В ночной неразберихе, когда все палили по небу из всего, что стреляло, кто-то принял силуэт «Фоккера» за вражеский. Возможно «пилорамой», у нас их в достатке, а теперь, когда патронов навезли, стреляли, не целясь, по принципу «лишь бы пошуметь».

Я спрыгнул на землю, чувствуя, как накатывает отчаяние. Присев на корточки, я заглянул под обшивку мотора, посветил фонарем внутрь. И тяжело выдохнул. Все было в масле. Блестели лопатки цилиндров, тросы, трубопроводы. Черная, густая жидкость сочилась откуда-то сверху. Непонятно, то ли шланги, то ли движок пробит. Ясно одно, прямо сейчас фоккер не полетит.

— Грустно, — единственное, что смог выдавить из себя Олег.

Молча, с каменными лицами, мы погрузили канистры обратно в Уазик и поехали на аэродром. Рассвет только-только начинал размывать горизонт грязновато-серым светом, вырисовывая разрушения в новых, пугающих подробностях.

— А ведь сюда куда-то метили, — прервал молчание Леонид, разглядывая две огромных, почерневших воронки справа от взлетной полосы. Они «лежали» аккуратно, словно метки на карте.

— Может, случайность?

— Может и так, — неотрывно глядя на воронки, ответил Леонид. — Но уж больно избирательная какая-то случайность… Сам погляди: склады на окраине, кирпичный заводик, район возле школы, периметр с южной стороны перепахан, возле центрального трансформатора две бомбы упало. Словно знали, куда бить. Целились.

— Ночью? — не поверил я. — И каким это образом?

И тут я вспомнил что видел поднявшись в небо, перед тем как всё погрузилось в хаос. Короткое, ритмичное мигание в стороне Леонидовской башни. Как будто кто-то подавал сигнал карманным фонарем.

— Я что-то видел в стороне башни. — тихо сказал я. — Мигание. Вроде как световой сигнал.

— В стороне башни? Может, прямо на ней? — мгновенно сообразил Олег. — Вы там ничего не включали?

Леонид, чье подразделение как раз отвечало за тот сектор, ответил коротким отрицательным жестом.

— Съезжу, посмотрю.

Пока он уезжал, мы с Олегом направились к стоянке. Наш «Юнкерс» и «кукурузник» уже облепили, как муравьи, техники. Возле них суетился вездесущий Георгий.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — подскочил он ко мне, по-юнкерски вытянувшись.

Я поморщился, но поправлять не стал — бесполезно.

— Как продвигается?

— Ускоренным темпом! Ещё полчаса, и обе машины готовы! — бодро отрапортовал пацан.

— Дядя Саша здесь? — поинтересовался я, не видя среди суетящихся людей старого летчика.

— Дед-то? Нет, приболел что-то, отслеживается.

Я кивнул, хмурясь. Отсутствие дяди Саши было дурным знаком.

— Я с вами лечу, ваше высокоблагородие? — тут же, с надеждой в голосе, вызвался Жора.

— Если хочешь. Только полетим на этом, — кивнул я на АН-2.

— А где же… — энтузиазм на лице парня сменился разочарованием.

— Сломался, — коротко бросил я, не желая сейчас говорить о своем раненом «Фоккере».

В воздух поднялись чуть раньше запланированного.

Рев мотора был монотонным, почти убаюкивающим гудением. Я сидел в кабине, чувствуя каждую вибрацию старого самолета. Слева от нас, чуть выше, плыл «Юнкерс». Его угловатый, чуждый силуэт на фоне восходящего солнца был зрелищем сюрреалистическим. Мы летели с трофейным вражеским бомбардировщиком, как братья по несчастью, затерянные в чужом небе.

Внизу проплывала земля.

Жора, прильнув к стеклу кабины, молчал, и я был ему благодарен. Его обычная болтливость испарилась едва мы поднялись в воздух. Занимая кресло второго пилота, он постоянно бегал в хвост, выглядывал через приоткрытый люк. Юнкерс летел полным экипажем, мы же, из экономии веса, отказались от штатного стрелка.

Первый раз мы его заметили через час полета. Далеко на западе, на самой кромке горизонта, крошечная серебристая мушка, поймавшая солнечный луч. Она была так высока и далека, что не понятно было кто это. Бомбардировщик? Истребитель? Он не изменил курс, не проявил к нам интереса, и через несколько минут растворился в дымке. Но осадок остался. Мы были не одни в небе.

Я проверил курс. До базы — еще семьсот километров. Бесконечные просторы, где каждый холм мог скрывать засаду, а каждое облако — стаю «мессеров».

Второй раз сердце ёкнуло, когда с «Юнкерса» передали скупую фразу по рации: «Слева по курсу, десять градусов. Высоко». Мы всмотрелись. Да, чуть левее, на фоне белесого неба, висела еще одна точка. Чужая. Курс её был параллелен нашему, но не сближался. Просто висел там, как напоминание, что за нами наблюдают.

Мы летели дальше, два одиноких самолета в огромном, враждебном небе. Я поймал себя на том, что неотрывно слежу за стрелками приборов, за уровнем топлива, за горизонтом, за «Юнкерсом». Звук мотора был мне знаком, и я прислушивался, не появится ли в его ровном рокоте посторонний хрип, предвестник поломки.

И вот, спустя еще почти три часа бесконечного напряжения, Жора, не выдержав, крикнул:

— Море!

Впереди лежала свинцовая полоса.

Я взял штурвал на себя, начал плавный разворот для захода на посадку, глядя на «Юнкерс», который уже выпускал шасси. Первая часть была позади. Теперь предстояло взять груз и лететь обратно. Через всё то же небо, где за нами уже, возможно, охотились.

Последний разворот, плавный, почти ленивый, и импровизированная полоса оказалась прямо под нами. Мне шасси выпускать не надо — одно из бесчисленных достоинств «кукурузника». Он всегда на взводе, как верный конь, оседланный и готовый хоть к посадке, хоть к взлету в любой момент. Я лишь сбросил газ, ощутив, как самолет послушно клюёт носом, начав плавное снижение.

И, признаться, я не чувствовал ни малейшей усталости. Пролететь тысячу километров за штурвалом этой «рабочей лошадки» — не подвиг, а привычная работа. Будь необходимость, мог бы, не моргнув глазом, взять новый курс и провести в воздухе ещё часа три-четыре.

Вот честное слово — управлять «Аном» после моего «Фоккера» было все равно что пересесть с тряского, ревущего мотоцикла, на котором на каждую кочку отзываешься всеми позвонками, в мягкое кресло добротного автомобиля. Здесь, в этой просторной, хоть и аскетичной кабине, не дуло из щелей, не било по ушам оглушительным ревом. Можно было спокойно поговорить, достать термос и глотнуть обжигающего, горького «эрзац-кофе», размять затёкшие ноги. Здесь даже было предусмотрено элементарное, но такое драгоценное в долгом полете «удобство» — жестяная воронка с трубкой, выведенной за борт. В «Фоккере» же о таком и помыслить нельзя. Там каждая мелочь подчинена одному — полету. Управление — острое, почти нежное, до дрожи в руках. Чуть расслабишь хватку, чуть потеряешь скорость на вираже — и эта птичка тут же норовила сорваться в штопор, напоминая, что она — дикое, не прирученное до конца создание. И, конечно, отсутствие второго пилота. Здесь, в «Ане», я мог на пару минут отвлечься, доверив штурвал «соседу» — авось, не уронит. В «Фоккере» я был в кабине один на один со стихией, прикованный к рычагам и педалям.

Плавно, почти невесомо, я приткнул свой самолетик к краю летного поля, метрах в ста от уже заглушившего моторы «Юнкерса». Колеса мягко плюхнулись на утоптанный грунт, и «кукурузник», покачиваясь на упругих стойках шасси, пробежал еще с полсотни метров, будто нехотя расставаясь с небом. Я выдохнул, почувствовав, как из плеч уходит напряжение долгого полета. Потянулся к панели, щёлкнул тумблерами, и ровный гул мотора сменился нарастающим треском, а затем — тишиной. В ушах еще стоял звон.

Поднялся из кресла, разминая затёкшую спину. Время — без двадцати восемь. По-хорошему, сейчас быстренько загрузиться — и в обратный путь. Если всё сложится без эксцессов, моих вечных спутников, то к обеду будем дома. Мысленно я уже был там, видел лицо Ани…

И вдруг из грузовой кабины донёсся скрип, а потом громкий, нелепый грохот, будто кто-то уронил ящик с инструментами. Я нахмурился, резко дёрнул за ручку двери.

— Георгий, ты что там…

И замер. В полумраке салона, опираясь на металлический каркас сиденья, поднимался с пола… дядя Саша. Седая, всклокоченная борода, помятое, землистого цвета лицо, но глаза, несмотря на болезненную усталость, горели знакомым упрямым огоньком.

У меня от неожиданности даже дыхание перехватило.

— Откуда он тут⁈ — обернулся я к Жорке, и в голосе моем прозвучала не столько злость, сколько ошеломление.

Жора, стоявший по стойке «смирно», виновато развёл руками, его лицо расплылось в растерянной улыбке.

— Так я ж говорил, ваше высокоблагородие, отлёживается он! Поплохело ему после вчерашнего, еле на ногах стоял. Сказал, что в салоне прикорнёт немного, пока мы летим… Я думал, вы в курсе!

«Прикорнёт»! Тысячу километров под постоянной угрозой быть сбитым, а у нас на борту «прикорнул» больной старик! Глупая, безумная рискованность с его стороны и вопиющая безответственность со стороны Георгия.

Но, отойдя от первого шока, я, к своему удивлению, почувствовал, как сквозь раздражение пробивается другое, куда более сильное чувство — облегчение. Да, он был болен. Да, он поступил как последний сорвиголова. Но это был дядя Саша. Старый, много повидавший летчик, который знал «Ан» как свои пять пальцев. Этот самолет вечно капризничал, и в случае любой, даже самой мелкой неисправности в долгом обратном пути, его совет, его спокойный, опытный взгляд будет дороже золота. Его появление было нарушением всех правил, но… это была удача.

Не отвечая на мой недоумевающий взгляд, дядя Саша молча, с трудом, поднялся на ноги. Он сделал это с таким видом, будто не пролежал четыре часа на холодном полу, а просто слегка присел отдохнуть. Стараясь не горбиться, чтобы скрыть одышку и слабость, он, не глядя на меня, прошел к выходу, спустился по трапу и, отойдя на несколько шагов, замер, глядя на свинцовую полосу моря вдали. Его фигура в летной куртке казалась удивительно хрупкой на фоне громады «Юнкерса», где уже кипела работа.

Я, оставив Жорку «на хозяйстве» — стеречь самолет и готовить его к обратному пути, — собрался было последовать за стариком, чтобы хоть здоровьем поинтересоваться, но у трапа меня перехватили.

— К погрузке всё готово, начинать? — Крупный боец из «местных», с серьезным, деловым лицом, протянул мне руку для рукопожатия. За его спиной солдаты уже катили к «Юнкерсу» первые бочки с горючим. Воздух гудел от голосов.

— Зенитки нашли ещё? — спросил я, переходя сразу к главному.

— Да, но всего пару штук, — боец поморщился, словно от зубной боли. — Одна новенькая, в масле, вторая… будто ее на запчасти начали разбирать, а потом бросили. Не хватает прицельных механизмов.

— Везде смотрели? На всех складах?

— Нет, пока только в верхних ангарах, — он мотнул головой куда-то в сторону. — Думаю, к следующему вашему прилёту перейдем на нижний уровень. Там, возможно, ещё что-то будет.

Я кивнул, и мой взгляд скользнул к морю, туда, где в степи, словно скелеты доисторических чудовищ, ржавели остовы нескольких десятков судов.

— А с кораблей? — спросил я. — Там же зенитные установки должны быть.

— Сняли кое-что, что смогли открутить, — боец усмехнулся. — Но там только если на запчасти. Вот, — он вытащил из промасленной куртки сложенный вчетверо, истрепанный по сгибам листок бумаги, — я и список приготовил. Сверяйтесь.

Я развернул листок. Кривой, карандашный почерк выводил сухую статистику:

Минометные мины 82 мм — 10 ящиков.

Взрыватели минометные — 2 ящика.

Патроны калибра 7,92×57–20 ящиков.

Патроны калибра 9×19–20 ящиков.

Патроны калибра 13×64–10 ящиков.

Снаряды к зенитной установке — 30 ящиков.

Винтовки Mauser 98k — 200 штук.

MP-40 — 100 штук.

Бинокли Zeiss — 5 штук.

Минометы 82 мм — 2 штуки.

— По весу сколько? — переспросил я, прикидывая в уме.

— Чуть меньше тонны получается, — тут же отчеканил старшина. — Точнее, около девятисот кило.

В голове сами собой пошли расчеты. Всего двумя бортами — моим «кукурузником» и «Юнкерсом» — мы могли взять максимум три тонны. Но львиная доля уходила под топливо. Мало того что оно было нужно для наземной техники, так еще и нам самим, самолетам, надо на чем-то летать.

— По воде было бы удобнее, — проговорил я вслух, глядя на ржавые корпуса кораблей. — Там и грузить можно больше, и расход не такой бешеный. Дольше, конечно, плыть… Но зато привез так привез. На той лодке, что сейчас строят наши умельцы, за раз можно перевести тридцать бочек, и это только на одной. А если флотилию из трех-четырех собрать…

Боец внимательно посмотрел на меня, кивнул, но в его глазах читалась привычная покорность обстоятельствам.

— Мечтать не вредно. А пока — что имеем, на то и грузимся. Разрешите начинать? — спросил он.

— Начинайте, — кивнул я.

Погода, до этого момента просто хмурая, начала активно портиться. С моря наползала сплошная стена свинцовых туч, ветер усилился, стал порывистым и влажным, принося с собой солёную, колючую взвесь. Завывая, он срывал с земли кружащиеся вихри пыли и песка.

Погрузка превратилась в спешную, напряжённую суету. Бойцы, сгорбившись против ветра, бегом таскали ящики с боеприпасами. Стук дерева о металл, отрывистые команды, сдержанная ругань — всё это сливалось в единый тревожный аккомпанемент. Ящики с патронами и минами грузили в «Юнкерс» — он был вместительнее. К нам, в «кукурузник», понесли более ценный и хрупкий груз: ящики со взрывателями, а главное — канистры с маслом и несколько мешков с какими-то медицинскими причиндалами.

Заправка шла параллельно. Я следил, как горючее по толстому шлангу с насосом заливалось в баки. Жора суетился вокруг самолета, проверяя крепления груза в салоне, а дядя Саша, прислонившись к шасси, молча наблюдал за процессом.

Базу немцы, надо отдать им должное, спрятали блестяще. Все основные сооружения были укрыты под землей, в старых скальных выработках. Со стороны это выглядело как заброшенная окраина, и лишь подойдя вплотную, можно было заметить какие-то следы.

Но я не мог отогнать от себя навязчивую, тревожную мысль. Я отошёл на край поля, туда, откуда открывался хороший вид на долину и море. И там, в серой дымке начинающегося дождя, лежали ржавые остовы кораблей. Слишком большие, слишком заметные.

'Вся эта маскировка — игра в прятки для близоруких, — с горечью подумал я. — Можно хоть травой всю полосу засеять, но если кто-то пролетит над долиной и увидит эту стаю железных призраков, он обязательно заинтересуется. А дальше — дело техники…

Ветер резким порывом рванул мою куртку, и первые тяжелые капли дождя забарабанили по земле. Пора было закругляться.

— По машинам! — крикнул я, перекрывая завывание ветра.

Мы побежали к самолетам. Земля под ногами уже размокала, превращаясь в липкую грязь. Забравшись в кабину, я с удивлением обнаружил дядю Сашу устроившегося в кресле первого пилота.

— Запускаю! — предупредил он.

Мотор «Ан-2» с привычным треском и гулом ожил, его мощный рокот был самым обнадеживающим звуком на свете. Я посмотрел на «Юнкерс». Тяжелая машина, медленно разворачиваясь, поползла к взлетной полосе. Видимость ухудшалась с каждой минутой, дождь усиливался, затягивая всё пеленой.