Чужие степи – часть восьмая

Глава 19

— Ладно, — выдохнул я. — Значит, прямиком.

Если дядя Саша так говорит, значит, он уверен. Он не из тех, кто станет лихачить на ровном месте, когда на кону столь многое.

— Когда стартуем? — спросил я, переводя взгляд с туч на его неясный в сумраке профиль.

Дядя Саша резким, привычным жестом вскинул руку, чтобы разглядеть циферблат наручных часов. Блеклый свет фосфорецирующих цифр мелькнул под стеклом.

— Час, — отрезал он. — Не больше. Тучи не будут ждать. Всё своё взял?

Я бегло мысленно перебрал скудный список своего имущества. Спальный мешок, НЗ, патроны, — всё это давно лежало в кабине.

— Голому собраться — только подпоясаться, — буркнул я в ответ. — Всё в машине.

В этот момент с края поля, из мрака, отделилась неуверенная, ковыляющая фигура. Сергей Алексеевич. Он шел медленно, волоча за собой два мешка, которые казались тяжелее, чем он сам.

Дядя Саша впился в него взглядом, и я буквально физически ощутил, как портится его настроение. Он резко, с таким глухим презрением, что аж слюной захлебнулся, сплюнул в пыль у своих сапог.

— Принесла же нелегкая на нашу голову, — прошипел он сквозь зубы.

Я наблюдал, как Сергей Алексеевич, сгорбившись, волочет свои пожитки к самолету, и не удержался.

— За что ты его так, дядь Саш? Мужик-то, вроде, не плохой. Судьба по нему ломом прошлась — кто ж после такого не сломается?

Дядя Саша резко обернулся ко мне, и в его глазах, слабо отсвечивающих в темноте, мелькнуло что-то острое, почти злое. Он кривил губы, будто пробуя на язык что-то горькое и противное.

— Люди говорят, — процедил он сквозь сжатые зубы, хрипло и неохотно.

— Люди? — я невольно фыркнул, ощущая знакомую усталость от этой вечной человеческой мути. — Люди много чего говорят. Когда это ты стал сплетни за чистую монету принимать?

Он мотнул головой, упрямо, как бык, не желающий сходить с натоптанной тропы. Его взгляд снова упёрся в одинокую фигуру.

— Просто так не болтают, Василий.

Он тяжело вздохнул, и гнев в его голосе сменился спокойным, почти древним знанием.

— В одном ты прав — слухи плодить, последнее дело. Сам всё увидишь. Или не увидишь. Но чуйка моя… — он потер ладонью переносицу, — она редко ошибается. Мужик он, может, и не плохой. А вот беда… к некоторым она не просто так приходит…

В этот момент с той же стороны, откуда появился Сергей Алексеевич, на поле выскочила еще одна, куда более резвая фигура. Она не ковыляла, а почти бежала, мелко перебирая ногами, и вскоре обогнала неторопливого бывшего главу. Это был Жорка. Он подбежал к самолету, запыхавшийся, его простое, широкое лицо раскраснелось от быстрого шага.

Он торопливо кивнул дяде Саше, который лишь хмуро буркнул что-то невнятное в ответ, а затем развернулся ко мне. Щёлкнув по привычке каблуками, которые только хлюпнули грязью, он выпалил, чуть ли не рапортуя:

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

Слова эти, такие же неуместные здесь, как парадный мундир на помойке, громко прозвучали в вечерней тишине. Дядя Саша, услышав это обращение, аж подбородком дёрнул. Он скривился так, будто вместо Жорки перед нами возникло нечто особенно вонючее и докучливое. Его и без того хмурое лицо стало совсем темным.

Жорка, видя наше недовольное молчание, торопливо заговорил, словно оправдываясь:

— Меня направили, ваше… — он запнулся, спохватившись, — то есть, Василий… для усиления, значит.

— Кто направил? — спросил я прямо, перебивая его поток слов.

— Твердохлебов лично, — Жора вытянулся еще больше, стараясь придать своим словам максимальный вес. — Сказал: «Жорка, летишь с группой». Я и собрался.

Дядя Саша, слушая это, закатил глаза так, будто у него началась мигрень.

— Усиления… — прошипел он. — Самолет не резиновый. И я не нанимался катать всех подряд!

Он резко посмотрел на меня, потом на низко нависшие тучи, будто сверяясь с небом. В его взгляде созрело внезапное, дерзкое решение.

— Знаешь что? — выпалил он, обращаясь ко мне, но так, чтобы слышал и Жорка, и подошедший, наконец, Сергей Алексеевич. — Чтобы нам тут еще кого-нибудь не подкинули «для усиления» — по щам или по борщу — летим сейчас же. Сию минуту. Пока дверь открыта — грузитесь оба. Через пять минут винт крутить буду. Не успели — останетесь тут усилять!

Возражений не последовало. Слова дяди Саши, резкие и не терпящие обсуждения, сработали как команда «в ружье». Жорка аж подпрыгнул и, бросив на меня испуганно-виноватый взгляд, рванул к открытой двери, подхватив свой вещмешок. Сергей Алексеевич молча последовал за ним, волоча свои пожитки с каким-то странным, отрешенным упорством, будто его не в самолет грузили, а хоронили.

Я вскарабкался в кабину, пролез за спинку кресла и опустился на место второго пилота. Холодная кожа сиденья пробила сквозь ткань брюк. Передо мной — знакомый хаос приборов, тумблеров, рычагов. Дядя Саша, уже сидевший слева, не глядя, протянул мне шлемофон. Его руки быстро, с автоматической точностью, пробегали по панелям, щёлкая тумблерами.

Из салона донёсся глухой грохот и бормотание Жорки — он, видимо, укладывал свой скарб и усаживал Сергея Алексеевича.

— Жорка! — крикнул я через плечо, не повышая голоса. — Смотри в оба! Видишь что-то подозрительное — сразу кричи!

Из салона донеслось торопливое: «Так точно! Будем смотреть!» Я перевел взгляд на дядю Сашу. Он встретил мой взгляд и едва заметно, скептически дёрнул уголком рта. Мы оба понимали абсурдность этого приказа. В ночном небе, да еще если полезем в эту сплошную молочную пелену туч, «смотреть в оба» было всё равно что вглядываться в стену из ваты. Но порядок есть порядок. Хоть какая-то иллюзия контроля.

Дядя Саша не стал тянуть. Его пальцы, узловатые и быстрые, щелкнули последними тумблерами. Он толкнул рычаг управления шагом винта вперед, до упора, и потянул на себя рычаг подачи топлива.

Сперва было лишь сдавленное, нерешительное всхлипывание стартера где-то в глубине носа самолета. Потом — одинокий, громкий выхлоп, вырвавшийся из выхлопной трубы и тут же растрескавшийся на воздухе. И наконец, с нарастающим рокотом, проснулся мотор.

Дядя Саша, не глядя на меня, кивком показал на тормоза. Я нажал педали, чувствуя, как стальные колодки сжимают диски колес. Он плавно дал мотору обороты, и гул стал угрожающим, завывающим. Фюзеляж напрягся, как мышцы перед рывком. В салоне что-то глухо грохнуло — не уложенный рюкзак или канистра.

— Отпускай, — его голос, пробиваясь сквозь рев, прозвучал спокойно и буднично.

Я убрал ноги с педалей.

«Ан» рванул вперед не резко, а с тяжелой, упрямой решимостью тяжеловоза. Мы покатились по утоптанному грунту, подскакивая на колдобинах. Скорость набиралась туго, с неохотой. Стрелка на спидометре ползла, словно сквозь густую смолу. Казалось, что этот неуклюжий ящик никогда не оторвётся от земли. Рули на хвосте уже жили своей жизнью, вибрируя, обретая жесткость.

Дядя Саша легонько взял штурвал на себя, и дрожь в педалях изменила характер — это была уже не тряска, а упругое, живое сопротивление воздуха. Земля под колесами перестала быть твердой опорой, превратившись в размытую, темную ленту. Еще секунда — и последний удар, последний подскок. Потом — тишина под шасси.

Мы оторвались.

Но это был не ясный, победоносный взлет в звездное небо. Это было погружение. Казалось едва колеса оторвались от земли, а нос самолета плавно пошел вверх, набирая высоту, как мы вошли в стену. Ту самую, низкую, мокрую облачность. Свет фар, еще секунду назад выхватывавший из тьмы редкие кусты и кочки, упёрся в сплошную, непроглядную белую пелену. Мир сузился до размеров кабины, затерянной в кипящем молоке. Взлет окончился, не успев начаться.

Шум мотора, обычно привычный фон, здесь, в этой ватной изоляции, гудел приглушенно и глухо, будто доносился из соседней вселенной. Дядя Саша сидел, вцепившись в штурвал, его лицо было неподвижной маской, освещенной блеклым светом приборной доски. Я следил за приборами, но большую часть времени просто смотрел в эту белую мглу, подавляя приступ клаустрофобии и иррациональный страх, что где-то там, в двух метрах от крыла, может внезапно возникнуть дерево или еще какое-то препятствие.

Ни Жорка, ни Сергей Алексеевич не подавали признаков жизни. Они просто сидели там, в темноте и грохоте, затаив дыхание, возможно, молясь, чтобы эта слепая качка поскорее закончилась.

Через четыре с небольшим часа, показавшихся вечностью, стрелка вариометра дрогнула. Мы начали плавно снижаться, выходя из нижней кромки облаков. Сперва серая пелена за стеклом потемнела, в ней появились клочья, разрывы.

Воздух стал чище, видимость — километров на пять-шесть. Впереди, по расчетному курсу, лежала кромешная тьма. Я наклонился к рации, и щёлкнув тумблером, принялся вызывать команду на авианосце.

Эфир пустовал. Я щёлкнул тумблером еще раз, и мой голос, казалось, утонул в этой бескрайней ночи за стеклом.

— Море, Море, я — Небо-Один. Прием.

Ничего. Авианосец молчал. Минута, другая. Я подумал что можно начинать нервничать, и как дятел повторял одно и то же.

— Море, Небо-Один на подходе. Отзовись. Прием.

И когда я уже решил что всё, придется садиться вслепую и ждать утра, сквозь шипение, будто продираясь сквозь плотную ткань, послышалось хриплое клокотание, а за ним — знакомый голос.

— Небо-Один? Черт… Ты чего впотьмах шарашишь? С ума сошел, что ли?

— Отставить разговорчики! Подсветку включи, и полосу готовьте!

— Принял, ща всё будет… — пробормотал он в эфир, и прежде чем отключился, я услышал приглушенные крики, шаги, звон железа.

Почти сразу, какие-то секунды, далеко справа, в самой гуще непроглядной черноты, вспыхнул одинокий огонек.

— Вижу, — хрипло бросил дядя Саша, и его руки ожили.

Штурвал дрогнул, поплыл вправо. Самолет начал разворот, ложась на новый курс. Яркая точка прилипла к стеклу, став центром вселенной.

Вскоре появились огоньки полосы, и поначалу слившиеся, выстроились в две ровные, жёсткие линии.

— Идём на посадку, — предупредил дядя Саша.

Стрелка вариометра дрогнула и потянулась вниз. Мы шли на снижение. Гул мотора изменил тембр, стал ниже, насыщеннее, перейдя на осторожный, крадущийся шаг. В ушах заложило от перемены давления.

Я перевёл взгляд с огней за окном на приборную доску. Высота — четыреста, триста пятьдесят… Скорость — в норме. Курс — идеально между двумя двумя желтыми полосками света. Руки сами легли на рычаги, готовые к дублированию. Но дядя Саша не нуждался в помощи. Его движения были отточены до автоматизма, выверены тысячью таких посадок.

Земля, невидимая до сих пор, начала проявляться. Из-под пелены темноты выплыли смутные очертания длинной тени «авианосца».

— Триста… двести пятьдесят… — монотонно проговорил я, озвучивая показания.

Дядя Саша молча кивнул. Его взгляд метался между концами полосы и стрелкой высотомера. На сотне метров он плавно сбросил газ ещё. Рев мотора перешёл в глухое, недовольное ворчание. Самолет будто повис на невидимом крюке, неохотно расставаясь с последними метрами пустоты.

И потом был момент тишины — та самая, вечная секунда перед касанием, когда всё замирает. Даже гул кажется далёким. Есть только полоса, неумолимо набегающая снизу, и лёгкость в животе.

Касание.

Не удар, а твёрдый, уверенный толчок, отдавшийся во всём каркасе. Задрожало, затряслось. Шасси, приняв на себя тяжесть машины, с хрустом вжалось в покрытие. Скорость падала на глазах.

И наконец, когда уже казалось, что мы сейчас выкатимся за пределы света, самолёт, послушный, резко сбавил ход и, наконец, замер. Двигатель сбавил обороты до холостых, и его рокот стал похож на усталое, глубокое дыхание.

Дядя Саша откинулся на спинку кресла, снял шлемофон и провёл ладонью по лицу, смахивая несуществующую грязь и усталость.

— Ну вот, — хрипло произнёс он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало не раздражение, а что-то вроде удовлетворения. — Приехали.

Он потянулся к главному выключателю зажигания, и мотор, с последним, коротким вздохом, умолк. Наша слепая одиссея закончилась.

Из-за переборки, ведущей в салон, послышался скрип, потом — тяжелое дыхание, и в проеме возникло широкое лицо Жорки. Оно было бледным от пережитого страха, но теперь на нем расцветала неуверенная, радостная улыбка, кривая, как у ребенка после первой поездки на велосипеде.

— Ваше бл… то есть, Василий! Дядя Саша! — выдохнул он, и его глаза блестели в полумраке. — Всё? Приехали?

— Приехали, — буркнул дядя Саша, не оборачиваясь, но в его ворчливом тоне не было уже прежней едкости. — Можешь выдыхать.

Почти одновременно с его словами извне донеслись голоса — приглушенные стеклом, но отчетливые, и барабанная дробь бегущих ног. В стекла кабины ударили лучи фонарей, мелькая, выхватывая из темноты знакомые лица.

Я отстегнул ремни, поднялся, и подвинув Жорку, толкнул дверь.

К самолету уже подбежало человек десять. Среди них, выделяясь ростом и стремительностью, был Игорь Вадимович. Высокий, сухощавый, с густой, уже тронутой проседью черной бородой и такими же темными, собранными в небрежный хвост волосами. Его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Он шёл, размахивая фонарём, и его куртка, вся в масляных пятнах, хлопала по бокам.

— Василий! — его голос гремел в ночной тишине. — Ну вы даёте! Ночью, в такую муть! Я уже думал радист пошутил когда сказал что вы подлетаете!

Он подошёл вплотную, и вместо рукопожатия нанес мне тяжёлый, дружеский шлепок ладонью по плечу, от которого я качнулся — сила у него была немереная.

— Здорово, Вадимыч, — кивнул я, чувствуя, как на лице сама собой возникает ответная улыбка, возможно даже шире чем у Жорки.

— Здравствуй — здравствуй! — прогудел здоровяк.

— Как вы тут? Не скучали?

Игорь фыркнул и махнул рукой.

— Не успели ещё! Только обживаться начали. — В его глазах мелькнула суховатая усмешка. Но тут же взгляд стал деловым, сосредоточенным. — Давайте уже на борт, что ли.

По высокому, темному борту авианосца протянулась железная лестница. По ней уже поднимались наши: Жорка, бодро, будто стремясь поскорее оказаться под защитой стальных стен, и Сергей Алексеевич, медленно, с трудом переставляя ноги, цепляясь за поручни так, будто они были последней опорой в мире.

Я пока не полез, краем глаза отмечая, как мужики в замасленных комбинезонах уже забирались внутрь кукурузника, их голоса, отрывистые и деловые, доносились из салона: «Подавай сюда!», «Осторожно, там приборы!». На землю один за другим стали сползать тюки с грузом, ящики, канистры. Работа закипела быстро, без лишней суеты.

Дядя Саша обернулся к Игорю, который шел с нами, освещая путь фонарем.

— Вадимыч, — бросил он, кивнув назад, на силуэт Ан-2, который теперь казался игрушечным на фоне громады корабля. — Как разгрузите — маск-сетью накройте. И по периметру проверь, хорошо ли закрепили — ветер сегодня злой.

Игорь Вадимович, не замедляя шага, лишь коротко мотнул головой, его борода колыхнулась на ветру.

— Будет сделано, Карлыч. — отозвался он, и в его голосе звучала спокойная уверенность.

Мы поднялись на борт. Под ногами вместо грунта загудел прочный стальной лист палубы, а из пробоины через которую мы с Андреем попали внутрь лился желтый свет и доносился навязчивый, ритмичный стук.

Жорка, уже стоявший на палубе, озирался с открытым ртом, впечатленный масштабом. Сергей Алексеевич, прислонившись к холодной стенке, просто смотрел в темноту.

— Ну что, — обернулся ко мне Игорь Вадимович, его фонарь выхватил из мрака узкую лестницу, ведущую вглубь корпуса. — Пошли внутрь, покажу вам наше хозяйство.

Я кивнул, бросив последний взгляд вниз, где в луче фонарей копошились фигуры у самолета, уже натягивая на его фюзеляж темное, рыхлое полотно маскировочной сети.