Чужие степи – часть восьмая

Глава 11

Летели уже два часа, и даже как-то расслабились, убаюканные спокойствием. Дядя Саша «рулил», я сидел в кресле второго пилота и лениво шарил биноклем по окрестностям. Жорка торчал в салоне, ковыряясь с новеньким, еще в масле, шмайсером.

В этот момент из рации донёсся сдавленный, но четкий голос: «Три истребителя. Десять часов низко. Заходят на атаку».

Сердце упало. Низко — значит, они шли на бреющем, прячась в складках местности и в пелене дождя, и засекли их слишком поздно.

— Держись за них, — сказал я, глядя на «Юнкерс». — На их фоне мы — мушка. Может, проигнорируют.

Но не проигнорировали. Один из «мессеров», мелкий и стремительный, как оса, отвалил от основной пары и пошел на нас. Солнечные блики на фонаре кабины выглядели как хищные глаза.

— Жора, в хвост! К пулемёту! — крикнул я.

Дядя Саша, не дожидаясь команды, бросил самолет в крутой нисходящий вираж, почти касаясь крылом верхушек деревьев растущих вдоль реки. Пулеметная очередь прошила воздух метрах в двадцати сверху. Немец промахнулся, не рассчитав скорость сближения с нашей «черепахой».

И в этот момент мы увидели, как первая пара истребителей всаживает очередь в «Юнкерс». По левому крылу гиганта побежали огненные всплески. Из двигателя повалил густой черный дым.

— Только не это… — вырвалось у меня.

«Юнкерс» клюнул носом, но не сдался. Его бортовые стрелки открыли ответный огонь. Яркие трассеры потянулись к атакующим истребителям. Это был смертельный балет в небе, похожий на агонию раненого кита, которого терзают пираньи.

Стреляли неточно, но сам факт сопротивления заставил истребители резко отвалить от «Юнкерса» и набрать высоту.

«Наш» же мессер, пилот которого, видимо, слишком увлекся, неожиданно прошел на бреющем прямо над лесом. И тут же с него повалил дым. Попали? Нет. Слишком низкая скорость «Ана» сыграла с ним злую шутку — он, возможно, зацепил верхушки деревьев или просто не рассчитал и задел землю на выходе из атаки, повредив шасси или винт.

— Вот чёрт! — не своим голосом крикнул дядя Саша. — Горит!

Истребитель, оставляя за собой шлейф дыма, потянул к югу, но далеко не пролетел, чуть поднялся, и выбросив из себя летчика, воткнулся в землю. Летчик ненадолго пережил свою машину, слишком маленькая высота, парашют не успел раскрыться. Страшная смерть.

Оставшаяся пара, среагировав на гибель товарища, крутанула в небе «бочку» и бросилась на нас, видимо посчитав виновниками.

Не в силах усидеть на месте, я рванул в салон, долбанувшись плечом о дверной косяк. «Ан» рыскал, кренился и плясал в небе, будто листок на ветру. Дядя Саша вытворял с ним немыслимое — бросал в глубокие скольжения, просаживал в воздушные ямы, закладывал такие виражи, что путь в три метра обернулся бешеным родео. Но я добрался, оттолкнул запутавшегося в ремнях Жорку, и сам занял место в люке.

Перед глазами предстал спаренный пулемет. Два ствола, грозные и неуклюжие, торчали в прорезе обшивки. Это был наш кустарный «зенитный комплекс» — немецкий MG-42, лента с патронами от которого уходила в большой деревянный ящик.

— Держись! Сейчас встряхну! — донёсся из кабины приглушенный крик дяди Саши.

Самолет резко клюнул носом и ушел вправо. Я вжался в установку, чтобы не вылететь в люк. Земля и небо закрутились в бешеном калейдоскопе. Где-то рядом, так близко, что казалось, можно дотронуться, проплыло крыло «мессера». Он пронесся мимо, не успев прицелиться.

Второй, его напарник, оказался хитрее. Он зашёл сзади и снизу, в мертвую зону. Я увидел его, когда тот начал плавно поднимать нос для очереди. Его цель — наша уязвимая брюшина.

Руки сами нашли пистолетную рукоять. Палец лег на спуск. В голове пронеслось: «Пила Гитлера». Целая лента за пару секунд. Экономь.

— Ну, давай, гад! — прошипел я, ловя его в прицел.

Дядя Саша, будто почувствовав опасность, резко дал левую педаль и потянул штурвал на себя. «Ан», вильнув хвостом, подставил под удар не брюхо, а левый борт. Немец, не ожидая такого маневра, на мгновение замер в прицеле. Идеальный момент.

Я вдавил спуск.

Трах-та-та-тах!

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки треск заполнил пространство. Не стрельба, а сплошной, яростный рёв. Пулемет жил своей жизнью — дикой, необузданной. Отдача вбивала приклад в плечо, дым и пороховая гарь щипали глаза.

Первая очередь прошла мимо, прочертив линию ниже и левее цели. Немец не отвалил. Он понял что мы огрызаемся, но всё так же хотел легкой добычи.

Я поймал его ещё раз. Теперь он был ближе. Видны были детали — пятна камуфляжа, белый с черным крест. Я видел фонарь его кабины.

— Лети ко мне… — пробормотал я, снова нажимая на спуск.

Трах-та-та-тах!

На этот раз я вел очередь, корректируя ее. Огненные трассеры, словно нить смерти, потянулись к нему и впились в носовую часть, прошли по фюзеляжу и наконец достигли кабины.

Стекло фонаря не разбилось — оно рассыпалось на тысячи сверкающих осколков, будто хрустальная ваза. Я увидел, как что-то темное, бесформенное дёрнулось и застыло у штурвала. Истребитель мгновенно потерял управление. Он плавно задрал нос, потом беспомощно свалился на крыло и, крутясь, понесся к земле, теряя куски обшивки.

Третий «мессер», видя судьбу своего напарника, пронесся над нами так близко, что на мгновение я различил темный силуэт пилота в кожаном шлеме, повернувшуюся к нам голову. Он не просто смотрел — он изучал. Его машина, вильнув крылом, уже заходила для новой атаки, но в самый последний момент пилот резко отдал ручку от себя, и истребитель, будто споткнувшись, ушел вниз, растворившись в мареве у земли. Он не испугался. Он отступил, чтобы доложить.

Выждав ещё какое-то время, я отполз от люка, прислонившись к холодному борту. В ушах все еще стоял оглушительный треск «циркулярной пилы».

«Откуда? — вертелось в голове. — Откуда они здесь?»

Случайный патруль? Нет, слишком уж организованная атака. Три истребителя, вышедшие точно на перехват. Они не болтались впустую — они ждали.

Скорее всего дежурное звено с полевого аэродрома, где-то здесь, поблизости.

И это было в тысячу раз хуже, чем мы предполагали. Это означало что каждый следующий вылет за грузом превращается в лотерею.

— Отбились, — раздался у самого уха хриплый голос. Это Жора, бледный, с расширенными зрачками, протягивал мне флягу с водой. — Ваше высокоблагородие, вы… вы его…

Я молча взял флягу, глотнул. Вода казалась горькой. Я посмотрел на дядю Сашу в дверном проеме кабины. Он сидел, вцепившись в штурвал, его спина была напряжена, но плечи опущены.

— Этот, третий… он ушел не просто так, — тихо сказал я, встретившись с ним взглядом.

Дядя Саша коротко кивнул, его глаза были двумя щелочками усталой мудрости.

— Ушел доложить. Что «рус-фанер» с зубами. Теперь будут знать. И охотиться будут уже целенаправленно.

В этот момент рация, до этого молчавшая, тревожно захрипела, сообщив голосом Нестерова что пожар потушен, но один двигатель вышел из строя и они вынуждены сбросить скорость.

Я посмотрел в боковое стекло. «Юнкерс» действительно отставал. Его громадный, угловатый силуэт теперь казался еще более беспомощным. Он плыл, а не летел, кренясь на здоровое крыло, и черный шлейф дыма сменился на тонкую, едва заметную струйку марева.

Последующие два часа полета стали изматывающей пыткой ожидания. Жора, прильнув к хвостовому люку, докладывал о каждой птице, принятой за врага. Дядя Саша без устали водил «Ан» зигзагами, то прижимаясь к самому «Юнкерсу», то отскакивая в сторону, чтобы осмотреть горизонт. Мы вслушивались в каждый шорох в эфире, вглядывались в каждую точку на небе. Но небо молчало и пустовало. Тот третий «мессер» словно испарился, а подмога так и не появилась.

И вот, когда силы были уже на исходе, на горизонте, в дымке, заблестела золотая игла церковного купола.

— Прибыли, — хрипло произнес дядя Саша, и в его голосе впервые за много часов прозвучало облегчение.

«Юнкерс» начал медленный, торжественный и пугающий разворот на посадку. Он был похож на раненного быка, который, истекая кровью, все же дошел до своего стойла. Слышно было, как он натужно воет исправными моторами, проходя над самыми крышами, и касаясь земли с неестественным ударом, подняв тучу пыли. Он пробежал почти до самого конца полосы и замер.

Наша очередь. Дядя Саша, не меняя выражения лица, плавно заложил вираж. Я смотрел на его руки — старческие, в выступающих жилах, но твердые и точные в каждом движении. Он не просто вел самолет на посадку. Он его укладывал, как мать укладывает спать уставшего ребенка. Одно легкое движение, сброс газа, и «Ан» послушно опустил нос, будто сам искал под колесами родную, утоптанную землю. Мягкий толчок, упругое плюхание на три точки, и мы катимся по грунту, замедляя бег.

Я сидел, не в силах пошевелиться, глядя перед собой. И в голове, яснее ясного, сложилась простая и страшная картина. Будь я сегодня за штурвалом, мы бы легли в поле еще на первом заходе. Я бы рванул, попытался уйти в пике, в облака, куда угодно. И меня бы сбили. Потому что против «мессера» у «Ана» один козырь — его непредсказуемость на малой скорости, его «деревянная» живучесть, которую может использовать только виртуоз. Дядя Саша не уходил от атак — он их провоцировал, подставлялся, сбивая с толку скоростью, которая была ниже посадочной у истребителя. Он был не пилотом. Он был фехтовальщиком, использовавшим медлительность как клинок.

И этот клинок спас не только нас. Пока мы отвлекали на себя «мессеры», «Юнкерс» получил шанс уцелеть. Сбили бы нас — следующим разнесли бы и его. Мы были приманкой, щитом и козырем одновременно. И всё это — потому что в кабине сидел старик, чье мастерство было выковано в небе, которого теперь не было на картах.

Я вышел из самолета, опираясь на дверной косяк. Ноги подкашивались. Жора уже бежал к «Юнкерсу», откуда выгружали ящики. Дядя Саша медленно спустился по трапу, достал самокрутку и, не глядя на меня, произнес своим прокуренным баском:

— Ладно, бог дал, отстрелялись. Теперь иди, доложи. А я… я присяду.

И он, действительно, опустился на корточки у колеса, закрыв глаза и подставив лицо заходящему солнцу.

Я кивнул и, всё ещё не чувствуя под собой ног, побрел дальше. Но сделав несколько шагов, от какой-то смутной тревоги обернулся.

Дядя Саша так же сидел на корточках, прислонившись спиной к колесу. Его голова была запрокинута, глаза закрыты, а руки бессильно лежали на коленях.

Я рванулся назад.

— Дядя Саша!

Моя рука впилась в его плечо, в твердую, костлявую мышцу под грубой тканью куртки.

Глаза старика мгновенно открылись. Не было в них ни слабости, ни боли. Только усталое, но абсолютно ясное сознание и легкое, оскорбленное недоумение. Он медленно перевел взгляд с моей руки на моё лицо, искаженное паникой.

— Ты чего? — его голос был хриплым, но твердым. Никакой одышки, никакой хрипоты предсмертной агонии. — Думал, я уже того? Сдох?

Я просто кивнул, не в силах вымолвить слово.

Дядя Саша фыркнул, и в уголках его глаз на миг обозначились лучики морщин.

— Не дождетесь, — буркнул он почти ласково и, отмахнувшись от моей руки, снова закрыл глаза, уткнувшись лицом в солнце. — Отстань, герой. Дай старику вздремнуть.

На этот раз его неподвижность была иной — мирной, заслуженной. Я постоял еще мгновение, глядя на него, на этого старого, крутого, как кремень, человека, который только что провел нас всех между жизнью и смертью. Потом развернулся и пошел докладывать, оставляя его наедине с его победой и заходящим солнцем. Впервые за долгие часы в груди что-то окончательно встало на место. Пока он тут, на корточках у своего самолета, всё ещё было правильно. Все ещё было возможно.

Но не успел я сделать и десятка шагов, как по пыльной грунтовке, поднимая облако коричневой пыли, подкатила знакомая «буханка». Двери открылись, и из нее, словно противясь яркому свету, медленно вышли Олег и Василич.

Вид у них был такой, будто они уже умерли, но их зачем-то подняли из могил. Василич, и так далеко не мальчик, заметно сдал. Лицо его было серым, землистым, глубокие морщины вокруг рта и глаз прорезали кожу резче обычного. Он двигался осторожно, будто боялся рассыпаться. Олег, обычно плечистый и прямой, стоял ссутулившись, руки глубоко в карманах старой куртки.

— Ну как? — голос Олега был глухим, без обычной живой нотки. Он окинул взглядом стоянку, задержавшись на дымящемся «Юнкерсе», на нашем «Ане», на фигуре дяди Саши у колеса. — Зенитки привезли? У Егора всё готово, только как испытать, не знаем.

Я кивнул.

— Привезли. Две штуки. Уже выгружают, — я мотнул головой в сторону «Юнкерса», у которого уже суетился народ, образуя живую цепочку для передачи ящиков. — Одна в масле, вторая… на запчасти.

Олег лишь тяжело вздохнул, смерив взглядом масштабы предстоящей возни. Василич молчал, его взгляд был обращен куда-то внутрь себя.

— Садитесь, — буркнул Олег, открывая дверь «буханки». — В штаб поедем. Там доложишь подробнее.

Штаб располагался на окраине неподалеку, поэтому поездка была короткой. «Буханка» остановилась, взвизгнув тормозами, мы вылезли и, пригнувшись, один за другим спустились по земляным ступеням в полумрак.

Внутри было тесно и душно. Под низким, подпертым толстыми балками потолком, плавала сизая махорочная дымка, застилая лица сидящих за грубым самодельным столом мужчин. Пленных немцев в клетке не было, но и без них народу набилось достаточно: глава станицы Твердохлебов, занимавший своим мощным торсом добрую треть пространства во главе стола, его зам — сухопарый, с острым взглядом, и еще несколько знакомых суровых мужиков. Все они повернули головы в нашу сторону, когда мы вошли.

Твердохлебов кивком указал нам на свободные табуреты.

— Докладывай, — его голос, низкий и густой, заполнил блиндаж, заглушая остальной шум.

Я коротко изложил суть: удачный заход, погрузка, атака трех «мессеров» на обратном пути, гибель двоих, уход третьего. Рассказал о привезенных зенитках, подчеркнув плачевное состояние одной из них.

— Они нас ждали. Выходили на перехват не случайно. Значит, знали маршрут.

— И? — нахмурился Твердохлебов.

— И у них где-то тут, в радиусе действия истребителей, есть полевой аэродром. Нам нужна разведка. Срочно.

В блиндаже повисло молчание. Мужики переглядывались. Кто-то тяжело вздыхал. Твердохлебов не отводил от меня своего тяжелого взгляда. Потом его огромная ладонь легла на разложенную на столе карту.

— «Фоккер» твой починили, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучала не констатация, а решение. — Летать можно. Вопрос один — куда?

Я подошёл к столу, кое-кто из сидящих посторонился, давая место. Карта была исчерчена карандашными пометками. Я провел пальцем от нашей станицы на запад, туда, где предположительно должен был быть враг.

— Они встретили нас тут, — я ткнул в точку на карте. — Значит, их аэродром где-то в радиусе ста, максимум ста пятидесяти километров. Искать нужно здесь, — я обвел пальцем обширный сектор где кроме пары речушек ничего не было.

Твердохлебов внимательно смотрел на карту, его мозолистый указательный палец лег рядом с моим.

— Район большой.

— Куда ж деваться?

Глава станицы медленно поднял на меня глаза. Взгляд был твердым, лишенным сомнений.

— Ладно. Время до темноты еще есть, ты как, сдюжишь?

— Попробую.

— Отлично. Связь — каждые пятнадцать минут. Понял?

— Понял, — я кивнул, чувствуя, как усталость мгновенно сменяется холодной, собранной готовностью. Сомнения и тяжелые размышления остались позади. Теперь был приказ и четкая цель.