Чужие степи – часть восьмая

Глава 3

Обозначив преследователям свою решимость, я плавно развернулся назад. Тем более, «Юнкерс» уже заходил на посадку, его неуклюжий, угловатый силуэт медленно и важно прицеливался на относительно ровное поле неподалеку от притихшего «Ан-2». Расчет был понятен: нам вообще нельзя делиться, а уж оставлять практически беззащитный «кукурузник» с ценнейшим грузом и людьми — нельзя категорически.

Да, теоретически, истребители могли вернуться. Но на мой взгляд — маловероятно. Наткнулись на нас они случайно, это факт. И достаточного запаса топлива для длительного полета над чужой территорией у них наверняка не имелось. Дальность у «Мессершмиттов» — до тысячи километров, как мне разъяснил Нестеров. То есть, примерно пять сотен туда, и столько же обратно. А отсюда до их ближайшего аэродрома, из нам известных, — около трехсот. Значит, если бы они всерьез вознамерились с нами повоевать, им пришлось бы организовывать аэродром подскока. С топливной базой, укрытиями, охраной…

«Повисев» в воздухе ещё минут десять, пока горизонт не очистился окончательно, я наконец позволил себе аккуратно, почти нежно, посадить свой фанерный «Фоккер» между двумя грузовиками, чьи темные корпуса отбрасывали массивные тени.

Вылез из кабины и крикнул Георгию, чтобы не вылезал и сидел на месте. Сам же поспешил к «Ану», где у открытого капота ковырялся дядя Саша.

— Что случилось? — с ходу выпалил я, подбежав.

— Подай отвертку крестовую, и найди в ящике пару пластиковых хомутиков… — проигнорировав мой вопрос, буркнул дядя Саша, не вылезая из недр мотора.

Не мешкая, я сунулся в ящик с инструментами, нашел требуемое и протянул мозолистой, испачканной в мазуте руке. Ещё какое-то время я стоял и слушал, как он сопит, ворчит и что-то откручивает, чувствуя себя бесполезным статистом. На трапе «Юнкерса» показалась фигура Нестерова, но я резким взмахом руки дал ему понять, чтобы не отлучался от штурвала.

— Руки бы оторвать тем умельцам, что здесь похозяйничали… — наконец, глухо прорычал дядя Саша и, с трудом выпрямившись, сполз со своей стремянки. Он тяжело дышал.

— Получилось? — не удержался я снова, глядя на его усталое, осунувшееся лицо.

— Не попробуешь, не узнаешь, — отрезал дед и, шаркая стоптанными сапогами, побрел к кабине. Ещё недавно, после удачного «ремонта», он заметно оживился, а сейчас снова походил на древнюю, изношенную временем развалину. Сутулые плечи, потухший взгляд, старческая, обреченная неторопливость каждого движения. Но как бы там ни было, дело свое он знал виртуозно.

Едва дядя Саша уселся в кресло пилота, двигатель «Ана» кашлянул, выплюнув клуб сизого дыма, недовольно ухнул, и, после пары неуверенных всплесков, подхватился ровным, хоть и слегка хриплым рокотом.

Махнув рукой экипажу «Юнкерса», я бегом бросился к своему самолету, на ходу натягивая шлем. Взлетел первым, поднялся повыше, набрал высоту, и «завис», наматывая неторопливые круги, пока оба грузовика, тяжело и неспешно, не поднялись и не легли на курс к дому.

До станицы ещё часа три лёта. Хотя из самой опасной зоны мы, казалось, вышли, какая-то глухая, необъяснимая тревога нарастала внутри меня с каждым пройденным километром. Перестраховаться лишний раз не помешает. Потянув на себя штурвал, я добавил оборотов, заставляя биплан с рычанием набирать высоту. С трех тысяч метров открывалась безрадостная панорама: бескрайняя, уходящая в багровеющую дымку заката степь, редкие перелески, темная лента реки. И — пустота.

Именно поэтому я не удивился, а скорее с облегчением поймал себя на мысли, что моя тревога была не беспочвенной. С запада, едва заметная, как мушка на стекле, возникла крошечная точка. Она не приближалась, но и не отставала, двигаясь почти параллельно нашему курсу, но на большом удалении. Чужой. Разглядеть детали невозможно, лишь по манере — ровная, уверенная линия — и по примерному местоположению, я понимал: это не наш. «Мессер»? Разведчик? Я инстинктивно потянул штурвал, разворачиваясь на перехват, но тут же остановил себя. Бросить «Юнкерс» и «Ан-2» без прикрытия? Ни в коем случае. Этот незнакомец мог быть приманкой, отвлекающим маневром.

Так мы и летели дальше, в тягостном, нервном ожидании. Я — на своей высоте, расторопная блоха рядом с двумя китами, а тот, незваный страж, — на пределе видимости, холодный и безразличный наблюдатель. Он висел там, за стеклом, все эти часы, не приближаясь и не отставая, словно хищная рыбина, сопровождающая корабли в надежде на поживу. Я мысленно примерял на него тактику, представлял, как зайду ему в хвост, как он будет уворачиваться… Но это были лишь игры разума, чтобы не сойти с ума от напряжения.

И лишь километров за двести до станицы, тень отступила. Точка растворилась в небесах, исчезла так же внезапно, как и появилась. Но я не почувствовал облегчения, теперь они наверняка знали, куда мы летим.

И эта мысль заставила меня снова и снова прокручивать в голове кошмарные сценарии. Станица… Наш дом. За последние годы она так разрослась, обжилась. Появились новые здания, мастерские, даже небольшая новая школа. Мы построили надежные подвалы-укрытия, вкопали в землю еще два ряда периметра. Но всё это — ничто против настоящей воздушной армады. Достаточно десятка современных бомбардировщиков, несущих фугасные и зажигательные бомбы, чтобы от наших домов остались лишь черные, дымящиеся пятна на земле.

И пока, в том состоянии в котором пребывало наше «пво», сбить тяжелый бомбардировщик практически невозможно. Они идут на высотах, недоступных для прицельного огня из винтовок и пулеметов. Крупнокалиберный мог бы достать, но и это — как иголкой тыкать в слона. Нужна своя авиация, и, желательно что-то посерьезнее бипланов.

И тут мое воображение нарисовало «Мессершмитт». Изящный, стремительный, словно выточенный из единого куска металла. Длинный нос с грозным «рылом» двигателя, гаргрот, плавно перетекающий в киль, закрытая кабина… Кабина, в которой не дует ветер, где все приборы под рукой… Как бы я летал на нем? О, я бы забрался в самую высь, под самые облака, откуда земля кажется картой. Я бы пикировал на врага со скоростью сокола, чувствуя, как перегруз вжимает в кресло, и короткими, точными очередями из мощных пушек и пулеметов разрывал бы в клочья самолеты противника. На такой машине можно было бы диктовать свои правила в небе, быть не добычей, а охотником. Гроза небес…

Но это были лишь грезы. Реальность же представляла собой фанерный «Фоккер», да два тихоходных грузовика.

Вообще, — хотя мы это пока не обсуждали, но с появлением такой армады воздушных судов, требовалось создание системы раннего обнаружения. Стационарные наблюдательные посты хотя бы километров за двадцать от станицы, и мобильные (благо с топливом проблем теперь не было), ещё километров на десять от стационарных. Крейсерская скорость того же Хейнкеля около трехсот, и чем раньше мы получим предупреждение, тем успешнее отобьемся. Опять же, в том что нам придётся отбивать атаки с воздуха, я был на сто процентов уверен.

Задумавшись, и сам того не замечая, я в сотый раз покрутил головой осматривая горизонт, и в этот момент луч солнца, пробиваясь сквозь редкие облака, золотым шипом упёрся во что-то впереди. Сердце ёкнуло. Это был купол. Маленький, со спичечную головку, но абсолютно узнаваемый.

Еще десять минут, и вот уже станица проплывает подо мной, как огромная, сложная модель, вырезанная из живого мира. С высоты открывалась вся наша оборона, которой мы так гордились. Она казалась и грозной, и, одновременно хрупкой.

Первый периметр — это были просто глубокие, в рост человека, окопы полного профиля, оплетенные колючей проволокой. Они огибали станицу на почтительном расстоянии, словно гигантские тенета, растянутые по земле.

Второй периметр — здесь уже виднелись низкие, приземистые бетонные коробки — долговременные огневые точки, доты. Их амбразуры, обращенные на все четыре стороны света, смотрели сейчас слепыми черными глазами. Между ними — блиндажи, присыпанные землей и дерном, почти сливающиеся с рельефом.

Третий и четвертый ряды были еще ближе к жилью. Здесь окопы превращались в целые подземные улицы с ответвлениями и убежищами. Я разглядел капониры — укрытия для техники, задачей которой было выскочить из укрытия в решающий момент и ударить во фланг прорвавшемуся противнику.

Пятый, последний рубеж, проходил уже по самым окраинам, среди огородов и сараев. Здесь каждый дом был крепостью, с прорубленными в стенах бойницами, заложенными кирпичом окнами.

А за этими кольцами обороны, жила другая жизнь — яркая, зеленая, полная труда. Поля. Июнь вступил в свои права, и это был самый расцвет. Широкая лента пшеницы, уже набравшая колос, колыхалась от легкого ветерка. Рядом — темно-зеленые квадраты картофельных гряд. Полосы моркови, лука, свеклы. И аккуратные, ухоженные ряды молодой кукурузы, ее широкие листья уже поднимались выше колена. С высоты это выглядело как сложный, живой гобелен.

Первым на посадку пошел «Ан-2». Дядя Саша, словно забыв о своей старческой усталости, посадил свой «кукурузник» на ровную площадку у околицы с ювелирной точностью. Самолет мягко коснулся земли, подпрыгнул, и подкатился к заранее подготовленным для разгрузки запряжённым лошадьми телегам.

Вслед за ним, тяжело и важно, словно уставший левиафан, на снижение пошел «Юнкерс». Нестеров справился блестяще: он выровнял многотонную махину, поймал ее перед самым приземлением, и она, выпустив шасси, с силой ударилась о грунт, подняв тучу пыли, и покатилась, замедляя бег.

Моя очередь. Сбросив газ, я прошел по кругу, дав им время расчистить полосу. Чувствовал себя пастухом, вернувшим своё стадо в загон. С последним разворотом, поймав в прицел знакомые шесты с тряпками, обозначавшие границы ВПП, я плавно потянул штурвал на себя. «Фоккер» послушно задрал нос, на мгновение замер, а затем мягко ткнулся колесами в твердую, утоптанную землю. Пробег был коротким — я знал каждую кочку на этом поле.

Едва я заглушил мотор и откинул фонарь кабины, к нам уже подкатывали подводы и грузовик. Со стороны домов бежали люди. Не суетясь, без лишних криков, — всё было отработано. Они окружали «Юнкерс» и «Ан», образуя живые цепочки. Из темного чрева самолетов им на руки передавали ящики.

Я слез с крыла, чувствуя в ногах дрожь от долгого напряжения и промокшую от пота спину.

Задерживаться не хотелось ни минуты. Убедившись, что подручные уже откатывают «Фоккер» — в сторону ангара для осмотра, я вздохнул с облегчением. Дело сделано. Выдохся. Прямо с ног валюсь.

Забрав из кабины свой нехитрый скарб, — рюкзак средних размеров, — я закинул на плечо МП-40, и неспешно, почти вразвалку, побрел домой, чувствуя, как скрипят суставы. Без меня тут справятся. А мне бы сейчас поесть плотненько, да на боковую завалиться. Утром вылет, а время уже к вечеру, выспаться надо.

Пока шел, кивал всем встречным, уже не удивляясь, что лица вокруг в основном чужие. Почти не встречаю людей из того, первого состава. Если прикинуть, «старичков» наберется один из пятнадцати, а может, и того меньше. Цифры в голове вертелись безо всякой радости. Когда мы, оглушенные и перепуганные, оказались здесь, в безжалостной Степи, нас было порядка полутора тысяч. Но постоянные нападки со всех сторон — то мародеров, то тварей, то непонятных, полумифических «степняков», плюс отсутствие лекарств, а потом и эпидемия… Всё сделало свое дело. Степь, как безжалостный жернов, перемолола кости и души. Выжили самые крепкие, самые упрямые. Или самые везучие.

— Здравствуй, дядь Вась! — словно в ответ на мои мрачные мысли, внезапно окликнул кто-то молодой и звонкий.

Я обернулся. Это был Дима, сын Олега. Вроде ещё пацан совсем, четырнадцать лет, но уже высокий, догоняющий меня ростом, плечистый, с проступающей скуластостью на загорелом лице. В отца, коренастого и круглолицего, он не пошел, уродившись в мать, в Ольгу.

— Привет, Дим, — устало ответил я, намереваясь пройти мимо, но у пацана было иное мнение на этот счет.

— А я к вам, дядь Вась! — перегораживая мне дорогу, громко, с вызовом заявил он.

— Что-то срочное? — сразу напрягся я, внутренне собравшись. В нашем мире «срочное» редко бывало хорошим.

— Очень, — огорошил Дмитрий, смотря прямо и серьезно.

— Ну, говори, раз срочное… Только давай по пути, если не возражаешь… Годится? — инстинктивно понимая что ничего серьезного не случилось, предложил я, снова делая шаг.

— Годится! — просиял подросток, разворачиваясь на каблуках своих грубых ботинок, и тут же, почти без паузы, затараторил, едва поспевая за моим шагом. — Я вот что хотел, дядь Вась, вы же набираете людей в эскадрилью? Я слышал, мужики говорили. Возьмите меня, я на симуляторе давно тренируюсь, у меня и штурвал есть!

— Штурвал? — удивился я, пытаясь сообразить, откуда у пацана мог взяться авиационный штурвал.

— Ну да, приставка такая, на симулятор, компьютерная! — пояснил он, как нечто само собой разумеющееся.

Компьютером меня, конечно, не удивить, техники такой в станице ещё в достатке, берегут. Но о том что у Олега есть рабочий симулятор, да ещё и с полноценным штурвалом, я слышал впервые.

— И на чем летаешь? — спросил я, больше из вежливости.

— Да много на чем… Истребители, бомбардировщики… Вертолеты! — с гордостью отчеканил он.

— Понятно. То что тренируешься, это ты, конечно, молодец, но кто тебе про эскадрилью напел? — прищурился я.

— Так это… все говорят… — закатив глаза к заходящему солнцу, уклончиво ответил Дмитрий.

— Брешут, Дим. Вся эскадрилья — перед тобой. Есть ещё несколько таких же допотопных бипланов, как этот «Фоккер», но будут ли они когда-нибудь летать — большой вопрос. Да и отец-то в курсе? Что говорит?

При упоминании родителя энтузиазм парня тут же скис, вышел словно воздух из проколотой шины. Он даже не пытался скрыть это, его скуластое лицо вытянулось.

— Значит, не в курсе? — уточнил я.

— Неа… — помотал головой Дмитрий, смотря под ноги.

— Ладно, допустим, что у нас появятся самолёты, но как я возьму тебя к себе, что отцу твоему скажу?

Разумеется, я не собирался сажать мальчишку за штурвал, но и просто отмахнуться, послав куда подальше, не мог. И не только потому, что он сын друга — с этим-то проблем нет, Олег поймет и одобрит. Просто мечту ломать не хотелось. А вдруг? Вдруг и правда потом, через годик-другой, из него получится толковый летчик?

— Давай так договоримся, — остановился я, глядя парню прямо в глаза. — С отцом твоим поговорю, чтобы тебя к самолётам приставил. Посмотришь, руками всё потрогаешь, в моторах разбираться научишься, принцип поймёшь. А там, глядишь, и за штурвал пустят. Пойдет такой вариант?

— Конечно пойдет, дядь Вась! Ещё как пойдёт! Спасибо!' — он просиял так, будто ему уже предложили вести «Фоккер» на боевое задание. — Вы к отцу сейчас зайдёте? Он как раз неподалеку здесь, на фабрике!

То, что Дмитрий с гордостью назвал «фабрикой», на самом деле было кирпичным заводом. Мы свернули за угол, и он открылся взгляду.

Завод был, без преувеличения, одним из столпов нашего выживания. Построили его лет семь назад, на совесть, думая на десятилетия вперед. Комплекс низких, приземистых цехов из того же кирпича, что здесь производили, с толстыми стенами и солидными, на мощных балках, порталами. Высокая труба из красного кирпича, сейчас не дымившая, уверенно упиралась в небо. Все здесь дышало основательностью — и массивные, на болтах, ворота главного цеха, и широкие колеи для вагонеток, вдавленные в утрамбованную землю.

Из открытых дверей доносился ровный, мощный гул, и слышался мерный, ритмичный стук пресса.

— Ну давай зайдём, раз приглашаешь… — согласился я, вспоминая что как раз хотел поговорить с Олегом.