Чужие степи – часть восьмая

Глава 26

Расстояние до цели — около семидесяти километров — в таких условиях не пугало. Я держался чуть в стороне от русла, на темном фоне степи, становясь невидимым для глаз с земли. Лунный свет был настолько ярок, что можно было различать отдельные деревья и изгибы оврагов. Планируя маршрут, я сводил работу мотора к минимуму, лишь изредка поддавая газу, чтобы сохранять высоту и направление. Воздух был спокоен, планер шел ровно, почти бесшумно, и только свист ветра напоминал о скорости.

За десять километров до расчетной точки я плавно потянул ручку, задирая нос, и добавил обороты. Моторчик жалобно взвыл, вытягивая планер вверх. Тысяча метров. Я перекрыл бензин и выключил зажигание. Жужжание оборвалось, превращая планер в бесшумную тень, парящую над спящей землей.

Планировал долго. Высота падала, скорость тоже, и вот уже нужная ложбина медленно поплыла навстречу, залитая лунным светом. Чувствуя натяжение рулей, я погасил последние метры скорости, слегка задрал нос, и колеса мягко, почти беззвучно коснулись сухой, жесткой травы. Планер пробежал несколько метров и замер, слегка раскачиваясь на неровностях.

Выбравшись наружу, я первым делом снял с креплений рюкзак, поставив его на землю. Действовал медленно, прислушиваясь. Кроме шелеста камыша у реки и далекого уханья филина — тишина.

Расстегнул клапан рюкзака. Первым делом извлек ВАЛ. Прохладный металл приятно лег в руку. Проверил магазин, дослал патрон в патронник. Повесил автомат на правое плечо, поправил, чтобы не болтался. Пистолет сунул за пояс брюк сзади, под свитер. Так, чтобы при необходимости можно было достать левой рукой. Ножны с подаренным Олегом ножом примагнитились к лямке рюкзака.

Достал бинокль, приподнялся на край ложбины, лег на землю и навел стекла в сторону немцев.

До их лагеря было около километра. Лунный свет превращал пейзаж в резкую черно-белую гравюру. Я видел темный прямоугольник леска у воды, где они окопались. Видел смутные тени, которые могли быть чем угодно. Но — никакого движения. Ни вспышек огней, ни силуэтов. Ничего. Лагерь спал или был настолько хорошо замаскирован, что с этого расстояния никак не выдавал себя.

Это и насторожило, и обрадовало одновременно. Значит меня либо не заметили и поэтому не отреагировали, либо заметили и затаились по той же причине.

Спустился к реке, держась в тени редких кустов. Берег здесь был пологим, каменистым. Осмотревшись, я двинулся на юг, в сторону лагеря, стараясь ступать бесшумно. Лунный свет был помощником, но в тоже время предателем. Он позволял видеть путь, но и меня могли заметить на открытом пространстве. Я предпочитал темные полосы, участки, где высокий сухой бурьян отбрасывал густые тени.

До лагеря, судя по прикидкам, оставалось не больше пятисот метров, и я уже почти физически ощущал близость людей.

Наверное именно поэтому чудом заметил пост.

Не движение, не звук. Просто вдруг осознал, что в двадцати метрах слева от тропы, в небольшой промоине, заросшей бурьяном, есть неестественно ровный, темный прямоугольник. Блиндаж? Нет, слишком мал. Затем мой взгляд поймал едва заметное шевеление — легкое, плавное покачивание. Человек, слегка меняющий позу, чтобы размять затекшие мышцы.

Я замер, вжимаясь в землю. Медленно поднял голову. Их было двое. Сидели в неглубокой ячее, выкопанной в стенке промоины и прикрытой сверху плащ-палаткой на низких кольях. Идеальная маскировка. Сверху не разглядеть, а с фланга — только если знать, куда смотреть. Один курил, прикрывая сигарету ладонью, но запах табака все равно доносился до меня по тихому ночному воздуху.

Отходить назад и обходить было поздно и опасно. Они перекрывали прямой путь к лагерю. Любой мой маневр в стороне мог наткнуться на еще один, невидимый пост. Логичнее их просто убрать, тем более к этому я более чем готов.

Бесшумно отойдя на несколько метров в гущу высокого сухостоя, я сделал широкую дугу и пополз к ним к ним со спины, со стороны обрывистого края промоины.

Метров с десяти уже было видно их нычку: каски, силуэты карабинов, опертых о бруствер. Они, тихо переговариваясь, смотрели вперед, на тропу и реку. Я встал на одно колено, снял ВАЛ с плеча. Прицелился. Два силуэта, почти в ряд. Сперва того, что был чуть левее и казался внимательнее. Потом второго.

Глушитель на ВАЛе смягчил звук выстрела до негромкого, хлопающего «пффт». Первая очередь, короткая, из двух патронов, ударила ближнего в голову и шею. Он рухнул беззвучно, как мешок. Но его товарищ, должно быть, почувствовал движение или услышал звук. Он начал оборачиваться, рот уже открывался для крика. Вторая очередь настигла немца в тот момент, когда его глаза, широкие от ужаса, уже встретились с моими. Пули вошли в лицо и горло. Он откинулся назад, уронив карабин, который с глухим стуком упал на дно ячейки.

Опасаясь еще какой-то реакции, я подождал, затаив дыхание.

Потом подполз к ячейке. Оба мертвы. Молодые лица, искаженные последним мгновением понимания. Быстро обыскал. Ничего особенного — стандартные жетоны, пачка сигарет, складной нож. У одного в нагрудном кармане — сложенная вчетверо бумажка, мелко исписанная готическим шрифтом. Сунул ее в карман.

Пригнувшись и приготовив оружие, двинулся дальше, радуясь своему ночному зрению. То, что для других было мраком, для меня являлось миром полутонов и смутных силуэтов. Я видел, как мышь пробежала по камню в десяти шагах, видел отдельные травинки, колышущиеся на ветру.

Двигался я уже не вдоль открытого берега, а под самым козырьком глинистого обрыва, нависавшего над рекой. Шел внимательно осматриваясь, понимая что стоянка катера должна быть совсем близко.

И вот, осторожно заглянув за выступ обрыва, я увидел его.

Ту самую длинную, геометрическую тень. Катер стоял в узкой протоке, приткнувшись носом к камышу. Сверху он по-прежнему был укутан маскировочной сеткой с пучками растительности, превратившись в продолжение заросшего берега. Но теперь, с расстояния в полсотни метров, я видел детали: приземистую рубку, очертание пушечной турели на носу, низкий борт, широкую плоскую корму.

И главное — свет. Не огонь, а тусклое, желтоватое пятно, пробивающееся сквозь окно в рубке. И звуки. Приглушенный гул голосов. Негромкий, но различимый стук металла о металл — будто ложкой по котелку. Чей-то смешок. На катере бодрствовали.

Я замер, анализируя. Подобраться к лагерю по суше, оставив у себя за спиной бодрствующих наблюдателей на воде — чистое самоубийство. Они могли заметить движение, поднять тревогу, осветить берег ракетой. Нет. Сперва нужно разобраться здесь.

Вариант как подойти к катеру всего один — с воды. Я осторожно снял рюкзак, прижал его к основанию обрыва. Достал компактный непромокаемый мешок из прорезиненной ткани. Расстегнул, положил внутрь ВАЛ, предварительно поставив на предохранитель. Туда же — три запасных магазина и рацию. Всё ценное и чувствительное к воде. Герметично закрутил горловину мешка, затянул стропой.

Раздевшись до трусов, засунул одежду с рюкзаком под корни куста, и подхватив мешок, бесшумно сполз в воду.

Вода не ледяная, но весьма прохладная, хорошенько взбодрила, заставив покрыться мурашками. Течение оказалось сильнее, чем думалось, сразу потянув в сторону. Я прижал мешок к груди, сделал несколько глубоких, беззвучных вдохов, заставив тело привыкнуть к холоду, и оттолкнулся от берега, пускаясь вплавь вдоль тени обрыва, к темному, затаившемуся силуэту катера.

Вода несла меня прямо к высокому, темному носу. Я плыл почти без всплесков, работая одними ногами, руками удерживая драгоценный мешок. Борта судна, скользкие от тины, поднимались из воды почти вертикально, а на носу вообще с отрицательным углом. Моим спасением стала якорная цепь — толстая и холодная, уходившая в черную глубину.

Я ухватился за нее, давая течению прижать себя к борту. Цепь не гремела. Перебросив мешок через плечо, я начал медленно, сантиметр за сантиметром, подтягиваться вверх, цепляясь босыми ногами за скользкие звенья. Наконец, рука нащупала край борта. Я подтянулся, перевалился через него и рухнул на узкую носовую палубу, затаившись в тени пушечной турели.

Здесь, наверху, звуки были четче. Из приоткрытой двери рубки, находившейся примерно в середине корпуса, лился тусклый свет и доносились голоса. Немцы не просто бодрствовали — они играли в карты. Слышался шелест, негромкие, сдержанные реплики. Двое.

Я пополз вдоль борта, прижимаясь к тени. Метров через пять открылся вид в прямоугольное, затемненное стекло рубки. Внутри действительно сидели двое. Один постарше, коренастый, в расстегнутой серой куртке, внимательно изучал карты. Второй — молодой, тощий, с хитрой физиономией — сосредоточено ковырял в носу. На столе стояла потушенная керосиновая лампа, а свет давал маленький карманный фонарик, который они подвесили под потолок, направляя луч на карты.

Стрелять через стекло — вариант, но непредсказуемый. Стекло могло зазвенеть. Нужно выманить их. Осмотрелся по сторонам — на чистой палубе не было ничего, что могло бы упасть «само». Тогда я осторожно расстегнул мешок, достал автомат, приготовил к стрельбе. Потом вытащил один патрон из запасного магазина. Тяжелая, тупая пуля в латунной гильзе.

Прицелился и бросил ее в центр светящегося стекла рубки.

Тихий, но отчетливый «тук» прозвучал невероятно громко в ночной тишине. В рубке все замерло. Голоса стихли. Я видел, как оба немца резко подняли головы, уставились на стекло. Старший что-то шепнул, поднимаясь. Молодой снял фонарь, погасил его.

Дверь рубки скрипнула и медленно приоткрылась. Сперва показался ствол карабина, потом фигура старшего. Он осторожно высунул голову, оглядывая палубу. Его настороженный взгляд скользнул по носу, но меня не заметил. Он что-то сказал через плечо и сделал шаг наружу. За ним, почти вплотную, вышел молодой.

Это был момент. Я поднял ВАЛ.

Короткая, сухая очередь «пффт-пффт». Два выстрела. Пули вошли старшему между лопатками, он дёрнулся вперед и рухнул на колени. Молодой только начал поворачиваться, его рот открылся для крика. Вторая очередь ударила ему в бок и прошла навылет, вырвав клочья куртки и ткани. Он упал навзничь, задев плечом косяк двери.

Тишина снова воцарилась на катере, нарушаемая только легким постукиванием тела молодого немца о борт в предсмертной агонии и тихим бульканьем воды за бортом.

Я подождал, считая до двадцати. Ни новых звуков, ни окриков с берега. Подполз к телам, проверил пульс — ничего. Затащив тела в рубку, прикрыл дверь, оставив лишь щель, и осмотрелся.

Рубка катера оказалась небольшой, но до потолка забитой приборами и устройствами, о назначении которых я мог только догадываться. Прямо передо мной возвышался массивный штурвал на толстой колонке, обитый по ободу прорезиненным материалом. За ним — целая батарея циферблатов и стрелочных индикаторов под выпуклыми стеклами. Манометры, тахометры, компасы. Все надписи — готическим шрифтом, резкие и чуждые. Некоторые циферблаты светились тусклым зеленоватым светом — видимо, фосфорная подсветка для ночного плавания.

Справа от штурвала торчали несколько рычагов с массивными черными рукоятками. «Hauptmaschine» — выцарапано на табличке над одним. Двигатели, надо полагать. Рядом — странная панель с тумблерами и маленькими лампочками, некоторые из которых тоже едва светились красным. Система управления? Электрика?

Слева — еще более непонятные устройства. Небольшой круглый экран с мерцающей зеленой линией — эхолот или что-то вроде того. Над ним, на кронштейне, висел увесистый, похожий на телефон, аппарат с трубкой. Внутрисудовая связь или что-то внешнее.

Все поверхности — металлические, покрашенные в тусклый серо-голубой цвет, краска местами потрескавшаяся и облупившаяся в углах.

Мое внимание привлекла еще одна деталь: по обеим сторонам от входной двери, в бронированных нишах, виднелись толстые стекла узких бойниц. Но это были не просто окна. Под ними располагались массивные рукоятки с фиксаторами, похожие на те, что бывают у бронезаслонок. Я осторожно потрогал одну. Она не поддалась. Видимо, в боевой обстановке рубку можно было полностью закрыть стальными щитами, оставив только эти узкие смотровые щели.

На столе, заваленном картами и кружками, рядом с колодой карт валялся блокнот в кожаной обложке. Я быстро пролистал. Пометки, какие-то цифры. И несколько страниц, исписанных тем же готическим почерком, что и на бумажке у часового.

Я сунул блокнот в мешок. Осматриваясь в последний раз, я наткнулся взглядом на небольшой сейф, врезанный в переборку у пола. Замок выглядел серьёзно. Взломать его времени не было, да и шума наверняка не избежать. Оставил.

Выбравшись из рубки, первым делом сменил неполный магазин в ВАЛе на свежий, потом достал из мешка рацию. Прикрыл динамик ладонью, коротко, без лишних слов, сообщил об увиденном.

Убрал рацию, оружие, плотно закрутил мешок. Теперь — обратный путь. Спустился по той же якорной цепи, без «булька» скользнув в холодную воду. Доплыл до своего укрытия под обрывом, вылез, быстро надел сухое, довольный что теперь, когда на катере тихо, можно действовать смелее.

Через пять минут я уже полз по окраине немецкого лагеря, мимо рядо низких, прямоугольных палаток, аккуратно выстроенных вдоль невидимых линий. Между ними — штабеля ящиков, прикрытых брезентом. Ближе к воде темнели десятки бочек, аккуратно установленных на деревянных поддонах — горючее. У одной из палаток, в лунном свете, блестели крылья и радиаторы машин и несколько мотоциклов с колясками, накрытые чехлами. Но главным было не это, главным открытием были глубокие, свежие колеи. Следы от гусениц тяжелой техники — самоходок или танков. Они были настолько четкими, что, казалось, машины только что проехали.

Я полз мимо них, огибая лагерь с юга, со стороны степи, откуда немцы меньше всего ждали гостей. Часовые были — я видел их темные, неподвижные силуэты на фоне неба по периметру, особенно где не было деревьев. Они курили, переминались с ноги на ногу, но смотрели наружу, а не внутрь лагеря.

Я почти прополз мимо чего-то массивного, и свернул, но внезапный шорох заставил меня замереть и присмотреться.

Это была не палатка и не склад. Это была клетка. Грубо сколоченная из толстых, неочищенных стволов, врытых в землю и перетянутых поперечинами из колючей проволоки. Размером с добрый сарай. И внутри… Множество темных, сбившихся в кучу силуэтов. Люди.

Я затаил дыхание, прильнув к земле. Снова выждал, и пополз, пока не оказался совсем рядом с клеткой.

Внутри, как мне показалось, все спали, лежа на голой земле. Приглядевшись, я разглядел лицо лежащего прямо у стенки мужика. Я узнал его. Семеныч. Геолог. Тот самый, с которым мы искали нефть, и который вместе со всеми пропал тогда из лагеря на берегу.

Время на моих часах показывало половину второго. До рассвета, до момента, когда лагерь проснется, оставалось два с половиной часа. Семеныч мог знать что-то о сыне. Я лежал, прижавшись к траве, отделенный от него лишь метром пространства и кольями клетки.

Говорить, даже шептать, нельзя. Я осторожно ощупал землю вокруг, пальцы наткнулись на сухую, упругую ветку от тальника.

Медленно просунув ее в клетку, коснулся плеча Семеныча. Легко ткнул раз, другой.

Тот вздрогнул, его глаза открылись, но он не повернул головы. Лишь зрачки, расширенные темнотой, метнулись в мою сторону, белея в лунном свете. Он замер, всматриваясь в черноту за стенкой, пытаясь понять, не привиделось ли. Я слегка пошевелил веткой.

Тогда он медленно, с величайшей осторожностью, повернул лицо. Щека легла на влажную землю. Наши глаза встретились. В его взгляде промелькнуло сначала непонимание, потом изумление, и наконец надежда. Он узнал меня. Его губы беззвучно сложились в мое имя. Я осторожно, почти незаметно, кивнул и приложил палец к губам.