Чужие степи – часть восьмая

Глава 20

Игорь Вадимович спустился первым, и я, ступая на железные ступени следом, отметил что лестницу выпрямили, и даже восстановили утраченные ступени.

И вроде бы я тут уже был, но теперь всё воспринималось иначе. Мы шли по главной галерее — некогда довольно широкому проходу, теперь больше похожему на ущелье в металлических джунглях. Стальные стены, покрытые толстыми наплывами краски, ржавчины и неизвестных наслоений, уходили в темноту в обе стороны. Кабельные трассы, сорванные с креплений, свисали кривыми гирляндами. Справа, в бывшем кубрике, была жилая зона. Гамаки и одеяла, подвешенные к прочным балкам. Несколько раскладушек, поставленных прямо на стальные плиты пола. Ящики из-под снарядов, служившие тумбочками. Посередине — буржуйка, сваренная из толстой трубы, от которой шла самодельная жестяная вытяжка в дыру в потолке. На ней стоял большой, почерневший чайник. Стены вокруг были завешаны найденными плакатами с различными инструкциями по технике безопасности, фотографиями, и даже календарем с выцветшими цифрами.

Я придержал Игоря за рукав, пока мы проходили мимо зияющего проема, ведущего вниз, в темноту. Оттуда тянуло сыростью и маслом.

— Слушай, а подъемник так вручную и крутить, или починили?

Игорь Вадимович хмыкнул, и в уголке его глаза мелькнула искорка технической гордости.

— Подъемник? Починили. Не без приключений, конечно. Многое пришлось целиком менять, привод расчистили, шестерни в масле выкупали. Редуктора перебрали. Теперь работает. Правда, гремит сильно, но поднимает.

Мы прошли дальше, туда где стояли ремонтируемые машины.

— Вот, смотри, чем живем, — его голос приобрел оттенок экскурсовода в музее. Луч скользнул по первому биплану. — Это наш «первенец». Каждую нервюру пришлось вымерять и выгибать заново. Лонжероны… — он с силой постучал костяшками пальцев по нижнему крылу, раздался глухой, крепкий звук. — Лиственница. Нашли в трюмах штабель досок — лежали кучу лет, но дерево как новое. Обшивку… — луч фонаря показал на полотно, туго натянутое на крыло. Оно было не однородным, а состояло из аккуратных заплат разных оттенков — от выцветшего хаки до грязно-белого. — Шили из всего, что нашли. Брезент от тентов, мешки, даже от шатров кое-что пошло в ход. Пропитали самодельной смесью — канифоль, парафин, солярка. Не авиационный лак, конечно, но держит.

Он перевел луч на капот. — Мотор — отдельная история. Клапана притерли, патрубки, датчики заменили, топливную систему прочистили. — Игорь обвел фонарем самолет целиком. — Все тросы управления — новые. Приборы… с ними сложнее. Часть родных, часть сняли с других машин. Авиагоризонт не работает, да нам он и не нужен. Важнее скорость, высота, да компас. Компас есть. Магнитный, в медном корпусе. Еще работает.

Он повел меня ко второму остову. — А этот… ему больше досталось. От него по сути живая только рама. Вот здесь, видишь? — луч остановился на месте, где должно быть нижнее крыло. — Лонжероны сгнили. Делаем новые. И фюзеляж почти весь заново обшиваем. Работы еще на неделю, не меньше. — Он помолчал, и луч его фонаря упал на груду тщательно разложенных по ящикам деталей — блестящие новые заклепки, свертки проводов, банки с краской.

— А сам корабль? — спросил я, глядя в черную пасть какого-то открытого технического колодца, уходившего в непроглядную тьму нижних палуб.

— Исследуем потихоньку, — ответил Игорь, и его лицо стало серьезным. — Электростанцию в машинном отделении запустили на малую мощность. Но многое еще под замком. Интересное кое-что нашли… документы, инструмент, целые склады кое-чего. — Он помолчал. — Потом расскажу. Сначала перекусим.

Игорь повёл нас дальше, вглубь стального лабиринта, и вскоре мы свернули в боковой отсек. Дверь сюда не скрипела, а глухо выла, открываясь в помещение, где пахло едой.

Это была кухня. Вернее, то, что обитающие в стальном чреве люди, называли кухней. Помещение небольшое, но уютное. Свет давали две электрические лампочки под потолком в железных плафонах.

Мебель носила на себе неизгладимую печать потопа. Массивный буфет из темного дерева, стоял криво, его дверцы не закрывались, но функции свои он выполнял. Стол, занимавший весь центр, был сколочен из оружейных ящиков. Вокруг него стояли табуреты разной высоты и происхождения.

Но сердцем комнаты была печь. Не буржуйка, а настоящая, добротная плита, с чугунными конфорками и небольшой духовкой. Её когда-то белую эмаль теперь покрывали паутина трещин и рыжие подтёки ржавчины, но прямо сейчас она исправно топилась. На одной из конфорок шипел и булькал огромный, почерневший от копоти котёл.

Возле плиты, спиной к нам, возился человек, что заменял здесь повара. Мужичок лет сорока пяти, плотный, но не толстый, а скорее крепко сбитый, как старый пень. На нём был заляпанный пятнами неизвестного происхождения фартук поверх рабочей робы. Он что-то энергично помешивал в котле, и его лысеющая макушка, покрытая капельками пота, блестела в свете ламп.

— Аркадий! — рявкнул Игорь Вадимович. — Гостей встречай! Лётное братство к нам пожаловало!

Мужик обернулся. Его лицо было широким, простодушным, с мясистым носом и покрасневшими глазами. Увидев нас, он не улыбнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде профессионального удовлетворения — дескать, работа есть работа, накормить надо.

— Жора! — вдруг оживился он, заметив нашего повара, который робко жался в дверях. — Ты чего там стоишь? Иди сюда, помоги! Кашу довариваю, хлеб режь, банки открывай!

Жорка, будто получив команду свыше, мгновенно преобразился. Его собственная неуверенность куда-то испарилась, уступив место знакомой кухонной суете. Он кивнул, сбросил куртку и уже через секунду деловито орудовал у стола, остро заточенным ножом нарезая нами же привезенный, темный, плотный хлеб.

— Аркаша у нас не только по железу руки золотые, но и по части провианта, — пояснил Игорь, скидывая куртку и усаживаясь на табурет у стола. — Из обычной крупы такую кашу делает, что пальчики оближешь. Садись, Василий, не стесняйся.

Я сел, ощущая, как усталость и нервное напряжение последних часов начинают медленно отступать под натиском тепла, запаха еды и мерного, убаюкивающего шипения котла. Сергей Алексеевич молча устроился в углу, в тени, будто стараясь занять как можно меньше места.

Аркадий, не отрываясь от плиты, бросил через плечо:

— Игорь, по твоей просьбе, бутылку… «десерта» достал. Для храбрых пилотов.

— Молодец, — одобрительно кивнул наш провожатый, а потом, понизив голос, добавил, обращаясь ко мне: — В одном из складов нашли ящики. Этикетки смыло, но внутри… виски, кажется. Бутылки целые. Припрятали для особых случаев.

Он посмотрел на меня, на дядю Сашу, который тоже сел за стол и вытирал платком шею.

— Думаю, сегодняшний перелёт тянет на «особый». Как разгрузимся — отметим. А пока… — он обвёл взглядом наше маленькое, измученное сборище, — пока просто погреемся и наедимся. Всё остальное — потом.

Аркадий, ловко орудуя огромным черпаком, разложил густую, дымящуюся кашу по эмалированным мискам. Пар от неё поднимался ароматным облаком, в котором явственно чувствовался запах мяса.

На середину стола поставили банки с соленьями — хрустящие огурцы и помидоры из станичных погребов, баночку тёмной, ароматной баклажанной икры. Оттуда же, из привезённых тюков, появилось сало — толстые пласты с прослойкой, слегка присоленные и прокопчённые.

Первые минуты за столом царило молчание, прерываемое только стуком ложек и довольным сопением. Еда была простой, но после нервного перелёта и долгого напряжения она казалась пиром богов. Даже Сергей Алексеевич в углу, не глядя ни на кого, медленно и методично ел свою порцию.

— Мясо-то неплохое, — наконец крякнул дядя Саша, отодвигая пустую миску. — Дикое?

— Сурки, — пояснил Игорь, Накладывая на хлеб икру. — В степи их полно. Стрелять опасаемся, а вот силками — самое оно. Ставим по норам.

Разговор потек неторопливо, как чай из заварного чайника, который Аркадий уже ставил на плиту. Говорили о последних событиях, о бомбежке, о немцах.

Потом, словно сам собой, переключились на главное — на самолёты. Дядя Саша, вытирая усы, прищурился на Игоря.

— Ну, а по железу твоему? Когда первенец на крыло-то встанет?

Игорь отпил из кружки, подумал.

— Технически… хоть завтра. Мотор проверен, управление работает, шасси в порядке. Остались мелочи: капот подогнать, пару тросов протянуть, приборную доску дособирать. Пустяки.

— Пустяки? — дядя Саша положил ложку на стол с чётким, металлическим щелчком. Его голос приобрёл привычную, ворчливую основательность. — В воздухе, Игорь, пустяков не бывает. Там любая «мелочь» в землю вколачивает. Недотянутый трос может на вираже заклинить руль. Неподогнанный капот — сорваться и в лобовое прилететь. «Мелочи» доделываются на земле. Чтобы в небе о них не думать.

Игорь слушал, не перебивая, и на его лице не было обиды, а лишь профессиональное внимание и уважение к старому пилоту, знающему цену каждой заклёпке. Он медленно кивнул.

— Ты прав, Карлыч.

За столом замолчали, слышен был лишь стук ложек да чавкание.

— Ладно, не будем о грустном, — сказал я. — Давайте лучше… — я посмотрел на обещанную бутылку «десерта», которую Аркадий уже ставил на стол рядом с кружками, — пока отметим, что живы, целы и на месте. За твоих сурков, Игорь. И за то, чтобы все «мелочи» оставались на земле.

Бутылка обошла круг. Жидкость внутри была тёмно-янтарной, пахла спиртом, жгла горло, но оставляла за собой приятное, согревающее ощущение. Выпили без тостов, просто кивнув друг другу — за удачу, за живых. Алкоголь ударил в голову, на мгновение сгладив острые углы реальности.

— Когда летите? — спросил Игорь, закусывая.

— Как рассветет, — сказал дядя Саша, ставя пустую стопку на стол. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Немцев тут не видели?

Игорь покачал головой.

— Ни слуху ни духу. Только птицы да ветер.

— Вот и хорошо, — кивнул я, чувствуя, как после сытной трапезы накатывает сонливость.

Игорь пристально посмотрел на меня.

— И долго так туда-сюда курсировать собираетесь? По воде таскать не начали еще?

— Пока в планах, — ответил я уклончиво. — Сначала кое-что нужно прояснить.

Я не стал говорить о пропавших группах. Не то чтобы чего-то боялся, нет. Просто не хотелось.

Игорь почувствовал недоговорённость. Он не дурак. Его взгляд задержался на мне, потом перешёл на молчавшего дядю Сашу, который сосредоточенно крутил в пальцах пустую стопку. За столом на секунду повисло неловкое молчание, нарушаемое только потрескиванием дров в печи.

— Ладно, — наконец сказал Игорь, откидываясь на спинку стула. — Вам, я смотрю, и поспать не помешает. Аркадий, размести мужиков где свободно.

— Хорошо, — буркнул тот поднимаясь.

Я тоже поднялся. Усталость навалилась вдруг всей своей тяжестью, смешавшись с лёгким хмелем.

— Спасибо.

— Не за что, — Игорь махнул рукой. — Только смотрите, не проспите вылет. Я пока пойду, погляжу, как там с сетью на вашем «Ане» управились.

Он вышел, Аркадий подождал когда все встанут, взял фонарь и повёл нас обратно в лабиринт коридоров.

Мы шли мимо закрытых дверей с заржавевшими табличками, мимо скрипящих переборок, пока он не остановился у неприметной двери с цифрой «4», нарисованной белой краской прямо на тёмном металле.

Я заглянул внутрь. Каюта была крошечной, её пространство занимали четыре откидные полки-койки, в точности как в старом плацкартном вагоне. Они были сделаны грубо, но на совесть, с бортиками, чтобы не свалиться во сне. На каждой лежал плоский, тощий матрас, туго набитый чем-то шуршащим и издававшим травяной запах. Сверху — грубые, но чистые одеяла из байки.

— Матрасы сами делали, — пояснил Аркадий, ставя фонарь на небольшой привинченный к полу столик. — Набивали травой, полынью в основном. Она и пахнет, и насекомых отпугивает. Не пух, конечно, но спать можно.

Дядя Саша потрогал матрас, сжал его, оценивающе хмыкнул.

— Идея ничего. Сыровато только тут. — Он посмотрел на Аркадия. — Разбудишь через два часа.

— Понял, — коротко отозвался Аркадий. — Через два часа. Спокойной.

Он вышел, прикрыв за собой дверь.

Я скинул куртку и сапоги и залез на верхнюю койку. Матрас действительно был жёстким и колючим, но мне он показался вершиной комфорта. Из него пахло солнцем и степью — запах, странно умиротворяющий среди всей этой металлической громады.

Проснулся без ощущения что спал. Было чувство, будто на секунду зажмурился от усталости, и этого оказалось достаточно, чтобы мир вокруг изменился. В ушах стоял густой, тяжёлый звон недосыпа, а тело казалось чужим, одеревеневшим и тяжёлым, как будто его набили мокрым песком.

— Василий. Пора. Рассвело уже.

Голос Аркадия пробился сквозь этот звон. Его рука трясла меня за плечо. Я открыл глаза. Аркадий стоял внизу, и мне показалось что он и не уходил никуда.

Я сполз с верхней полки, спина отозвалась тупой болью. Дядя Саша уже был на ногах, надевал куртку.

— Двигай, — буркнул он, не глядя на меня.

Аркадий, без лишних слов, повёл нас обратно по коридорам. Теперь они казались чуть светлее, но от этого ещё более унылыми и заброшенными. Он остановился у небольшой двери. Это была импровизированная умывальная. Раковина, над которой висел самодельный умывальник. С потолка свисала голая лампочка. На полке лежали несколько кусков мыла и относительно чистые, но истрёпанные полотенца. Вода обожгла лицо, смывая липкую пелену недосыпа, но не принося настоящей бодрости, лишь заменяя одну тяжесть на другую. Дядя Саша, фыркая и отплёвываясь, умывался вторым, потом Сергей Алексеевич и последним Жорка.

— Воду-то откуда берете? — спросил я, дожидаясь остальных.

— Дождевая. — пояснил Аркадий. Даже слабенький дождь наливает достаточно. Не шикуем конечно, но и экономить особо не приходится.

Когда мы вышли обратно в коридор, Аркадий обернулся.

— Каша осталась с вечера. Разогреть? Или хлеба с салом?

— Некогда, да и только поели. — отрезал дядя Саша, даже не задумываясь. Он уже застёгивал куртку на все пуговицы, его взгляд был устремлён куда-то вперёд, к выходу на палубу, к самолёту.

Аппетит, и правда, напрочь отсутствовал. Спать хотелось, это да, но точно не есть.

Аркадий лишь молча кивнул, приняв это как данность. На его широком лице на мгновение мелькнуло что-то вроде сожаления — человек, привыкший заботиться о других, не мог смириться с тем, что мы уходим голодными.

Выйдя на палубу, нас встретил бледный, холодный утренний свет. Степь, ещё не проснувшаяся по-настоящему, лежала внизу серым, безжизненным полотном, а низкое свинцовое небо обещало скорее морось, чем солнце. Вниз вела та же лесенка. Поднявшись по ней всего несколько часов назад, мы теперь спускались обратно — от относительного уюта и тепла в холодную, деловую реальность.

«Ан» стоял уже освобождённый от маскировочной сети, которая аккуратной кучей лежала неподалёку. Рядом с ним дежурили двое молодых парней в замасленных комбинезонах, кутаясь от ветра. Они что-то проверяли у шасси, но, увидев нас, выпрямились.

Из открытой двери салона вышел Игорь. На его лице читалась та же озабоченность, что и вечером, но теперь к ней добавилась утренняя резкость.

— Хоть поели? — спросил он, и в его голосе звучало не упрёк, а привычная забота командира, отвечающего за своих людей.

— Некогда, Игорь, — ответил за всех дядя Саша, но на этот раз его голос был не таким резким.

— Ладно. Но вот это — обязательно.

Он снял с плеча сумку, расстегнул её и вытащил оттуда большой, бочкообразный термос в чехле из толстого брезента.

— Кофе. Настоящий, не суррогат. Зёрна нашли в одной из кают, завалялись в герметичной банке. Перед вылетом — самое то. По одной, для бодрости духа.

Это был не просто напиток. Это был жест. В мире, где ценилась каждая крупица ресурсов, где топливо было на вес золота, а еда «оттуда» — роскошью, предложение настоящего кофе выглядело актом братства и уважения. Даже дядя Саша, вечно ворчливый, на секунду замер, глядя на термос, и в его глазах мелькнуло что-то вроде признательности.

— Давай, — коротко сказал он.

Игорь открутил крышку, и в холодный, сырой воздух ударил густой, горьковато-смолистый аромат. Он разлил тёмную, почти чёрную жидкость по небольшим стаканчикам.

Мы взяли свои порции. Я пригубил. Напиток был обжигающе горячим, крепким, без сахара — чистая, бодрящая горечь. Он прошёл по горлу, как жидкий огонь, разлился по желудку, и почти физически ощутимая волна тепла и лёгкого, стимулирующего трепета пошла по уставшим сосудам. Бодрость. Ясность. Несколько капель драгоценного тонуса перед тем, как снова залезть в кабину и подняться в серое небо.