Чужие степи – часть восьмая

Глава 15

— Как настроение? — бросил он вместо приветствия, снова окидывая меня тем же оценивающим взглядом.

— Вашими молитвами… — хрипло усмехнулся я, слезая с велосипеда. — А ты куда так целеустремленно, один-одинешенек?

Твердохлебов тяжело вздохнул, посмотрел поверх моей головы на редкие облака в высоком, летнем небе.

— Задолбался в блиндаже сидеть, — признался он неожиданно просто. — Духота, копоть, все лица серые. Вышел прогуляться, воздухом подышать… — Он действительно сделал глубокий вдох, широко расправив плечи. — А то с ума сойдешь в четырёх стенах, тем более только и дум, что плохих.

Я кивнул, понимающе. Та же тяжесть давила и на меня, просто проявлялась иначе.

— Сочувствую, — пробормотал я, и похлопал себя по карману, где лежали карты. — Посмотри.

Мы отошли к забору, в тень раскидистой рябины. Я снова развернул карты и ткнул пальцем в пометки. Твердохлебов наклонился, его лицо сразу стало сосредоточенным, все следы усталости как ветром сдуло.

— Вот тут, и вот… «12H». И здесь, на реке, якорь.

Твердохлебов долго молчал, водя своим толстым, мозолистым пальцем по карте. Потом выпрямился, и в его глазах засветился знакомый, стальной блеск.

Не теряя времени, мы вернулись в штаб-блиндаж. Внутри было так же, как и вчера: тот же спёртый, пропахший табачным дымом и потом воздух, тот же призрачный свет висящей под потолком лампы, бросающий тени на грубые лица. За столом так же сидели люди. Они что-то оживленно обсуждали, разложив перед собой какие-то свои бумаги. Разговор оборвался, когда мы спустились по ступеням.

Все головы повернулись к нам.

Твердохлебов, не обращая внимания на эту немую сцену, шагнул к столу и швырнул на него свернутые карты.

— Отставить текущее, — его голос, густой и властный, заполнил всё пространство блиндажа. — Есть новая задача. Важнее.

Он развернул карты и тяжелым пальцем прижал их к дереву.

— Вот. И вот. И ещё здесь, на реке. Немецкие пометки. Надо выяснить, что это.

В помещении воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием собравшихся. Все вглядывались в карту, лица становились хмурыми, сосредоточенными.

Я стоял чуть в стороне, прислонившись к холодной земляной стене, и наблюдал, как моя добыча меняет атмосферу в комнате. Усталость и рутина отступили, уступив место знакомому, жёсткому азарту охоты. Зам Твердохлебова уже доставал карандаш, чтобы обвести зоны.

— «12H»… — пробормотал он. — На посты похоже.

— А якорь? — спросил кто-то из угла.

— Переправа. Или склад на воде, — отрубил Твердохлебов. — Неважно что. Важно, что это у них. И это должно стать нашим. — Бери людей, — посмотрел он на одного из присутствующих, — и вот на эту точку, только тихо. Увидел что — сразу назад, без стычек.

Тот кивнул, поднимаясь из-за стола.

— Понял. Через час выдвигаемся.

Твердохлебов медленно провел ладонью по лицу. Выдохнув, он отвернулся от стола и прошелся к бойнице. Через узкую щель лился желтый, веселый свет начинающегося дня.

— На точку с якорем отправить группу на двух лодках, подгадать под вечер, так чтобы по темноте подойти на веслах незаметно. — бросил он, не оборачиваясь. — И скажи ребятам что дело важное, послезавтра баржу отправляем за топливом, не дай бог там засада какая…

В блиндаже снова зашевелились. Тот, кому была адресован приказ, — молодой, костистый мужчина по фамилии Хренов — сразу поднялся и вышел, споткнувшись на первой ступеньке. Остальные продолжили изучать карту, но уже без прежней оцепенелости.

Я наблюдал, как медленно, словно густая смола, в душном пространстве растекается энергия предстоящего дела. Кто-то достал сигареты, кто-то принялся точить карандаш. Тень от висящей лампы слегка покачивалась на стене в такт сквозняку из бойницы, и лица в её свете казались то старыми и изможденными, то внезапно резкими и молодыми.

— А светомаскировка? — спросил я негромко. Все взгляды, которые только что были прикованы к карте, разом переметнулись на меня, а потом, следуя за моим взглядом, к бойнице у плеча Твердохлебова. — В станице, — уточнил я.

— Когда вчера возвращался, огней много горело.

За столом кто-то фыркнул. Это был плотный, круглолицый мужик, которого все звали Семенычем.

— Так то сверху, — проворчал он, не отрываясь от карты и что-то записывая в блокнот. — С земли ни одного огонька не видать…

Я посмотрел на него, потом снова на этот наглый, жирный луч света, резавший темноту блиндажа.

— С земли — не видать, — согласился я ровным голосом. — А надо чтобы и с воздуха не видать было.

Семеныч наконец поднял глаза, его круглое лицо покраснело.

— Это я понимаю… — начал он неуверенно, — но что мы еще можем сделать? За каждой бабкой бегать проверять? Как тут уследить?

— Я не знаю как, зато знаю что с высоты станица сияет как новогодняя елка.

— Решим вопрос, — вмешался Твердохлебов. Он всё это время молча слушал, стоя к нам спиной. Теперь он резко развернулся и посмотрел на Семеныча, потом на меня. — Значит, не соблюдают. Значит, думают, шуточки шутим, в игрушки играем… Сегодня после обеда соберите народ, да так чтобы все пришли, оставьте только периметр, ну и самое неотложное. Остальным быть обязательно!

Твердохлебов задумался на секунду, прикидывая в уме.

— Давай к двум, — добавил он — И не у клуба, а… — он снова задумался, — на опушке, за мельницей, и недалеко, и в случае чего разбежаться можно.

Семеныч кивнул, уже не пытаясь спорить, и аккуратно отложил свой блокнот в сторону.

— К двум. Понял. — сказал он.

Спросив у Твердохлебова, нужен ли я ещё здесь, и получив отрицательный ответ, я выбрался из блиндажа на свежий воздух. Мысль о трофейном «мессере» не давала покоя. Самолет стоял за внешней полосой периметра, и идти туда пешком не хотелось категорически. Но на аэродроме наверняка должны были знать что-то конкретное.

Я двигался туда по привычной, утоптанной многими ногами дороге. Мысли путались: мелькали немецкие пометки на карте, лицо Твердохлебова, силуэт трофейного истребителя.

Шум аэродрома достиг меня раньше, чем я увидел летное поле. Не привычный гул моторов, а другой — методичные удары молотком по металлу, мат, какой-то треск. Когда я вышел на край летного поля, звуки дополнились визуализацией.

Прямо перед ангаром, копошились люди вокруг серого, угловатого «Юнкерса». Один мотор у него был снят совсем, и техники, вися чуть ли не друг на друге, что-то яростно выковыривали из гнезда.

А чуть поодаль, контрастируя своим мультяшным, четырехкрылым силуэтом со строгостью немецкой машины, стоял наш Ан-2. Вокруг него тоже кипела деятельность, но другого рода: подкатив бочки, его заправляли, а один механик, забравшись на нижнее крыло, с ожесточением оттирал тряпкой иллюминатор.

Я остановился, прислонившись к стойке забора, и немного понаблюдал за этой суетой. Здесь был свой ритм, своя война — не с картами и светомаскировкой, а с гайками, бензином и дефицитными запчастями.

Андрея я заметил не сразу — среди запачканных в мазуте спин и затылков он вначале был просто еще одной согнутой фигурой под крылом «Юнкерса». Но потом выпрямился, отложил в сторону здоровенный гаечный ключ и, сняв фуражку, вытер ею лоб. Знакомый жест, узнаваемая квадратная голова с короткой, жесткой щеткой волос.

Я оттолкнулся от забора и пошел к нему. Он в это время снова наклонился к мотору, что-то выговаривая своему напарнику, державшему увесистый узел агрегатов.

— Андрей! — окликнул я, когда до него оставалось метров пять.

Он обернулся, приставил ладонь козырьком к глазам, щурясь против низкого утреннего солнца. Угрюмое лицо постепенно прояснилось, на нем появилось подобие улыбки.

— О, Васек! Жив ещё? — крикнул он в ответ, его голос был хриплым от постоянного напряжения.

— Пока кручусь, — ответил я, подходя ближе. — Что у вас тут, «юнкерс» на запчасти разбираете?

Андрей хмыкнул и пнул ногой в облезлом сапоге покрышку шасси.

— На запчасти… Ага. Пытаемся этого уродца на крыло поставить. Двигатель сдох, думаем что-то приколхозить. Бред, конечно, но вдруг получится?

Я не удержался и спросил:

— А ты как? Уже на ногах?

Он махнул рукой.

— Хорош, отлежался, хватит. Здесь хоть польза есть, — он бросил взгляд на пятно своего отражения в обшивке «юнкерса».

— Ты про мессер слыхал что-нибудь? — спросил я, наклоняясь к нему, чтобы перекрыть шум от работающих неподалеку.

— Так, кое-что… — Андрей снова вытер лоб, оставив на коже тёмную полосу от мазута. — дядя Саша с мужиками ещё затемно туда отправились.

— Ремонтируют, значит?

— Вроде того, — Андрей фыркнул, и обернувшись, махнул рукой куда-то за ангар. — Видишь, лошадка с телегой? Туда как раз канистры с бензином грузят. Если дядя Саша даст добро, то попробуют запустить.

Я посмотрел на телегу. Тощая гнедая кобыла мирно жевала что-то у себя под ногами, а двое бойцов грузили на повозку канистры, аккуратно укладывая их на солому. Выглядело это одновременно и буднично, и сюрреалистично — как будто доставляли не топливо к боевой машине, а собирались на сенокос.

— Понял, — сказал я Андрею, похлопав его по плечу. — Тогда я наведаюсь, посмотрю, что там у них получается. Держись здесь.

— Уж держусь, — буркнул он, уже снова наклоняясь к мотору.

Я направился к телеге. Канистры были уже аккуратно уложены в сено, так чтобы не гремели. Рядом стоял возница. Старик. Не древний, но годы и труд согнули его спину дугой, а лицо изрезали глубокие, запыленные морщины. На нем была выцветшая гимнастерка без знаков различия и картуз на седой, коротко стриженой голове. Движения его были неторопливы, но точны — он потрогал упряжь, проверил, туго ли затянуты вожжи, одобрительно хлопнул кобылу по шее. Лицо показалось смутно знакомым: наверняка видел его в станице, но имени я не помнил, да и вряд ли когда-либо знал. Людей крутилось много, и все они сливались в общий поток.

— Здорово, дед, — поздоровался я, подходя. — Подвезешь к самолету?

Старик медленно повернул ко мне бледные, выцветшие глаза. Взгляд был спокойным, оценивающим, без особого любопытства.

— Подвезу, — ответил он сиплым, продымленным голосом. — Место есть. Садись на задок, только канистры не задень.

Он ловко, не по-стариковски, вскинул ногу и устроился на облучке, взял вожжи. Я забрался в телегу сбоку, усевшись на жесткие доски рядом с соломой и пахнущими бензином канистрами. Дед цокнул языком, лошадь тронулась с места, телега заскрипела и закачалась, внося свой неторопливый ритм в суетливый гул аэродрома. Мы молча выехали за ворота и покатили по пыльной, разбитой дороге, ведущей за внешний периметр, туда, где в ждала своего часа стальная птица с белыми крестами на крыльях. Я сидел, обхватив колени, и смотрел в спину деда, но на самом деле видел перед собой кабину «Мессершмитта».

В голове, помимо воли, крутилось сравнение. «Ан-2» — это как добрый, немного неповоротливый конь. Рулишь им плавно, с расчётом, он прощает небольшие ошибки. «Фоккер» — и вовсе послушный пони: отзывчивый, живой, летает на честном слове и твоём умении чувствовать ветер. А «Мессер»… Он был другим зверем. Хищником. Я помнил его дикое рычание мотора, эту чудовищную тягу, которая вжимала в кресло, и едва заметное дрожание ручки управления на скорости — будто самолёт жил своей, напряжённой жизнью и лишь иногда позволял тебе собой руководить.

«Шаг винта…» — я мысленно прокручивал привычные действия. На «кукурузнике» всё просто: газ, обороты, пошёл. Здесь — отдельный рычаг. Нужно не просто дать газу, а синхронизировать угол атаки с оборотами. На малой скорости — один шаг, для набора высоты — другой, для полёта на крейсерской — третий. Ошибёшься — или мотор заглохнет, или винт будет «молоть воздух», не давая тяги.

«Скорость отрыва…» На Ан-2 я отрывался почти не разгоняясь. Здесь — под 160 км/ч. Нужно разогнаться по земле, держа мощную машину строго по прямой, чувствуя, как хвост становится легче, и лишь потом, аккуратно, взять ручку на себя. Слишком резко — свалишься, потеряешь скорость. Слишком поздно — выкатишься за пределы полосы.

«Уборка шасси…» — ещё один ритуал. Не то что на кукурузнике и «фоккере», где шасси не убирается вовсе. Рычаг в кабине. Не забыть убрать после взлёта. И не забыть выпустить перед посадкой. И самое страшное — «посадка». Ночью я посадил его почти на брюхо, впотьмах, интуитивно. Как не разбился, непонятно, можно сказать чистое везение. Но вообще, садиться нормально, с тремя точками, на высокой скорости, с жёсткими стойками шасси, которые не прощают ошибок… Нужна тренировка.

Я смотрел на качающиеся канистры с бензином и понимал: чтобы обуздать этого зверя, мало смелости и удачи. Нужны знания. Нестеров? Он наверняка летал на таких или подобных машинах. А еще дядя Саша. Он, понятно, не имел такого опыта, но основное должен был знать. Знать как этот самолет ведёт себя на вираже, где у него слабые места.

Телега с скрипом свернула с дороги и поползла по кочковатому полю. И вот он показался.

«Мессершмитт» почти лежал на брюхе, как подстреленная птица. Его стройный, акулий силуэт теперь выглядел беспомощным и приземлённым. Следы моей «посадки» были видны невооружённым глазом: мятая обшивка вдоль фюзеляжа, погнутые законцовки крыльев, вмятины на капоте двигателя. Вокруг самолёта копошилось несколько человек. Один, лежа на спине под фюзеляжем, что-то яростно долбил молотком. Двое других осматривали плоскость крыла, постукивая по обшивке.

А в кабине сидел дядя Саша. Он не возился, а сидел неподвижно, уставившись на панель приборов, изредка проводя пальцем по какому-то тумблеру или шкале, будто читая шрифт Брайля.

Телега остановилась в десяти метрах от самолёта. Старик-возница обернулся ко мне и кивком показал — приехали. Я спрыгнул на землю, и подошёл к мессеру. Механик под капотом вылез, увидел меня, кивнул и, вытирая руки о ветошь, крикнул в сторону кабины:

— Карлыч! Гости к тебе!

Дядя Саша медленно повернул голову. Его глаза, узкие и пронзительные, нашли меня. В них не было ни улыбки, ни приветствия, только холодная, оценивающая деловитость. Он жестом показал: «Поднимайся».

Я обошёл хвост, стараясь не смотреть на погнутые законцовки рулей, и подтянулся на крыло. Дядя Саша сидел в пилотском кресле. Я пристроился на правом борту, опершись локтями о край фонаря.

— Ну что? — спросил я первым, глядя на его руки, лежащие на ручке управления и секторе газа.

— Красавец, — неожиданно хрипло сказал дядя Саша, и в его голосе прозвучало почти уважение. — Железо — первоклассное. Приборы… Посмотри. — Он ткнул пальцем в центральную панель. — У них тут на каждый чих отдельная лампочка и стрелка. А это… — его палец перешёл на круглый экран со шкалой. — Радиокомпас. Ведёт на свою волну. Прямо как нитка клубком.

— А с двигателем что?

Дядя Саша нахмурился, и это сразу вернуло его в реальность.

— Двигатель… — Он вздохнул. — Нормально… Но не заводится… Свечи выкрутили, просушили. Вроде ничего не заклинило. — Он посмотрел на меня. — Говорят, ты его на последних каплях бензина посадил?

— На честном слове и на одном крыле, — усмехнулся я.

— Повезло. Сейчас будем систему прокачивать. Топливо привез? — Он кивнул в сторону телеги.

— Привёз.

— Ну вот. Сейчас зальём. А дальше… — Он потёр подбородок. — Дальше будем слушать. Если заведётся и не начнёт троить — твой день. А если нет… — Он развёл руками, показывая на поле вокруг. — Будет куча ценного металлолома.

— А с шасси что? — спросил я самый главный вопрос.

Дядя Саша поморщился, как от зубной боли.

— С шасси… Беда. Гидравлика у них. А гидравлика — порвана. Магистрали где-то перебиты, жидкость вытекла. Вручную, с помпой, не выпустить. Механически — тоже. Заклинило наглухо.

— Снайпера… Хрен ли… Сам научил на свою голову… — беззлобно ругнулся я на зенитчиков.

Дядя Саша хмыкнул.

— Там и осколками зацепило, так еще и очередь пулемета крупнокалиберного… Брюхо по всей длине дырявое…

Я автоматически посмотрел вниз, но слезать не стал, не верить причин не было. Тут или тоже наши постарались, или немцы все же не настолько были увлечены фейерверком, пульнув таки напоследок. И теперь, если я всё верно понимаю, это наша главная проблема. Без шасси самолёт — обуза. Красивая, но обуза. На брюхе можно сесть только раз, и то если повезёт. А это уже было.

— То есть, даже если взлетит… — начал я.

— … то сесть нормально не сможет, — закончил дядя Саша. — Только на живот. Или парашютом покидать, если будет куда и высота позволит. — Он посмотрел на меня пристально. — Ты это понимаешь?

Я понимал. Только парашютов у нас не было, не разжились как-то. И это означало, что каждый вылет на этом «мессере» будет на грани самоубийства. Взлет — риск. Полёт — риск. А посадка… Посадка вообще лотерея.

— Понимаю, — тихо сказал я, глядя на ряды тумблеров. — Но он нам нужен. Хотя бы один вылет.

Дядя Саша долго смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Один вылет, может, и вытянем. Потом — или в утиль, или запчастей ждать. Ну что, — он хлопнул ладонью по приборной доске, — будем пробовать оживлять? Или передумал?

Внизу механики уже подтащили канистры к самолёту. Звякали воронки. Пахло бензином. Я посмотрел на стальные рычаги, на прицел, на штурвал… и почувствовал знакомое, липкое, но сладкое чувство страха и азарта.

— Будем пробовать, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Давайте его будить.