Чужие степи – часть восьмая

Глава 4

Олега мы нашли в самом сердце завода — в цеху обжига, возле главной печи. Здесь было жарко, потому что даже в простое, когда огонь в чреве печи затухал, это место хранило жар, словно древний вулкан, лишь притворившийся спящим. Огромная, в два этажа ростом, печь, сложенная из потемневшего шамотного кирпича, напоминала сказочного зверя, прикорнувшего в своем логове. Ее массивная конструкция, размером с добрый грузовик, уходила вглубь цеха, а толстенные, в полтора метра, стены, на ощупь всегда хранили внутреннее тепло, как живое тело. За одну закладку она вмещала в себя почти две тысячи кирпичей-сырцов, и когда топка была в разгаре, от нее исходило почти физическое излучение, заставлявшее кожу покрываться мурашками. В промышленных масштабах прошлого мира это, конечно, была капля в море, но для наших скромных нужд хватало вполне, а порой даже оставалось на мену с кочевыми торговцами — звонкий, качественный кирпич ценился в степи не меньше оружия или соли.

Заводик работал без остановки, день и ночь, в три смены, подчиняясь своему собственному, неспешному и пламенному ритму. В месяц на выходе получалось до ста тысяч штук добротного кирпича. Америку мы, понятное дело, не открывали, технология была старше всех нас, вместе взятых, и восходила к временам, когда главным двигателем прогресса была мускульная сила. Но чтобы добиться даже таких, казалось бы, скромных результатов здесь и сейчас, пришлось изрядно попотеть. Само производство не то чтобы сложное, но нудное до чертиков, и до безобразия кропотливое. Любая оплошность — трещина при сушке, нарушение температурного режима при обжиге — и вся партия шла в брак, превращаясь в груду бесполезного щебня.

Глину, жирную и пластичную, цвета спелой охры, копали неподалеку, километров пятнадцать на север, за мелководной, но капризной речушкой Синюхой, чьи берега весной разливались, превращая подступы в болото. Для удобства там, прямо у кромки карьера, поставили несколько дощатых бараков, больше похожих на сараи, в которых ютилась артель «копальщиков» — угрюмых, вечно перемазанных в липкой, рыжей глине мужиков, чей труд был, пожалуй, самым изматывающим. Добытое сырье грузили на подводы, запряженные выносливыми, низкорослыми степными лошадками, и тащили сюда, на завод. Уже здесь, в глинобельном цеху, глину перемешивали с песком и водой. Поначалу всё делали вручную, месили ногами в огромных корытах, как виноград в древности. Но потом приспособили электромотор, сняли с какой-то убитой сельхозтехники редуктор, сварили из обрезков железа мешалку.

Перемешав до однородной, податливой массы, глину вручную набивали в деревянные формы, сбитые из струганых досок. Сырец, бледно-коричневый, влажный и холодный, потом на тележках отправляли под длинные, низкие навесы на просушку, где он стоял ровными, бесконечными рядами, как застывшее войско перед решающей битвой, напитываясь степным ветром и жарким солнцем. И только потом, спустя дни, окрепнув и побледнев, он отправлялся в нутро этой самой печи — на обжиг, после которого мягкая глина должна была родиться заново, превратившись в камень.

Главная проблема, терзавшая нас все эти годы, — топливо. Дров в степи, особенно вокруг станицы, оставалось не так много, а кушает наша ненасытная каменная утроба прилично. За одну полную топку — несколько кубометров добротных поленьев уходило в жаркое небытие. Поэтому на этом направлении работала целая артель дровосеков и сплавщиков. Выше по течению, километрах в семидесяти, там, где плоская равнина начинала холмиться и переходить в редкие, но уже настоящие леса, валили деревья. Связки бревен потом сплавляли по воде. Способ старый, надёжный, хоть и не быстрый. Думали, конечно, и про уголь — по картам знали, что пласты есть неподалеку. Но без нормальной техники — экскаваторов, бульдозеров, вагонеток — затея выглядела адски сложной. Копаться в шахте голыми руками, да еще и с оглядкой на возможный обвал или ядовитый газ? Нет, проще и безопаснее было пока обходиться дровами, тем более их и транспортировать по реке куда удобнее.

Производительность завода, конечно, не ахти какая, но нам хватало. Все дома в станице, вот уже лет семь как, строили только из своего кирпича. Помимо жилых помещений — которых за это время выросло прилично, целый новый поселок, — кирпич шел на укрепления. Те же главные сторожевые башни, их по периметру стояло четыре штуки, строили хоть и долго — на каждую ушло примерно по году, — но зато сделали на совесть. Башни получились квадратные, пятнадцать на пятнадцать метров в основании, приземистые и громадные, высотой с пятиэтажный дом. Стены — метровые, а в основании и того больше, полутораметровые, из многослойной кладки с забутовкой щебнем. Под каждой — глубокий подвал-бомбоубежище, он же склад провизии и боеприпасов. Там же, в недрах, копали колодцы с водой, проводили потайную вентиляцию, маскируя выходы среди камней и кустарника. Двери, кованые из рельсовой стали, — из пушки не пробьешь. А из подвалов, как кровеносные сосуды, расходилась сеть подземных ходов-улиток: один — в саму станицу, другой — к первой линии окопов, и еще один, самый секретный, уходил далеко в степь, за линию периметра, на случай самого худшего.

Кроме башен, успели построить несколько капитальных подземных укрытий, засыпанных сверху многометровым слоем грунта и щебня. Все население, конечно, там не спрячешь, но детей, женщин и самых ценных специалистов — запросто. От той же бомбежки, например.

Олег стоял спиной к нам, склонившись над столиком и что-то сверяя по засаленной, в глиняных потеках тетради, но каким-то шестым чувством, уловил наше присутствие. Он обернулся, его лицо, покрытое тонкой сероватой пылью, озарила усталая, но искренняя улыбка. Он вытер ладонь о брезентовый фартук и шагнул навстречу.

Пожав протянутую руку, он с ходу поинтересовался результатами полета,

— Ну что, Василий, как слетал? — спросил он.

— Волнительно, — подобрал я самый точный эпитет. — Очень волнительно.

— Пап, дядя Вася предлагает меня к самолётам приставить, ты как, не против? — затараторил Дмитрий, выскакивая из-за моей спины. Его глаза горели нетерпением, и вся его поза выражала готовность сию же секунду рвануть на летное поле.

— Дядя Вася? — недоверчиво, с легкой отеческой усмешкой повторил Олег. — Предлагает? Ты ничего не путаешь, сынок? С самолетами возиться — это тебе не кирпичи таскать.

— Ну а что такого? — вступился я, похлопывая парня по плечу. — Пусть пацан посмотрит, железки пощупает, а то не всё ж ему тут, с тобой, у печи век коротать. Дело нужное, а руки молодые, лишними не будут.

У каждого из нас, кроме основной службы, была ещё «гражданская» работа, без которой жизнь в станице просто бы остановилась. Олег не был исключением. Он, как и многие из умеющих держать оружие, по полгода пропадал на вахтах в Городе, в оставшееся же время находил пристанище здесь, на кирпичном заводе, достаточно ловко и, как казалось, почти интуитивно управляясь с этой огромной, капризной печкой.

Я поначалу удивился такому странному, на первый взгляд, выбору — ведь где Олег, а где кирпичи? Но оказалось, что когда несколько лет назад, он принял «лекарство», (не без моей помощи разумеется) в его организме произошли не самые приятные, но уникальные изменения. Летом это было почти незаметно, но вот в зимние месяца, новоприобретенная особенность давала о себе знать в полной мере. Олег замерзал. Буквально. Стоило столбику термометра опуститься ниже нуля, он, как хладнокровная ящерица, впадал в некое подобие анабиоза — глубокого, беспробудного сна, вывести из которого его было почти невозможно. Поначалу, когда он только осознал свою новую природу, отсиживался у раскаленной печи дома, но потом нашел куда более разумный и полезный для всех выход из ситуации. «Я как батарейка, от огня заряжаюсь, — как-то объяснил он мне, стоя у жаркого жерла. — Чем сильнее полыхает, тем мне комфортнее, тем больше во мне сил.» Кроме очевидных минусов, был у этой его особенности и неожиданный плюс, относительный, конечно, но всё же. Он совершенно перестал бояться огня. Точнее, даже не так — огонь перестал причинять ему какой-либо физический вред. Олег мог свободно, без малейшей дрожи, сунуть обнаженную руку в жерло растопленной печи, чтобы поправить прогоревшее полено, и кроме обуглившейся ткани рукава, не чувствовал ничего — ни боли, ни даже пощипывания. Пламя, облизывая его кожу, словно обтекало ее, не оставляя следов ожога. Это было пугающее и завораживающее зрелище.

Так что летом Олег был как все — нормальным, а как только первый снег укрывал степь, так он становился нашим «огнезависимым» стражем у кирпичной печи, живым талисманом завода, чей странный недуг обеспечивал станицу кирпичом долгими, суровыми зимами.

— Я ж не предлагаю его за штурвал сажать, мал ещё… — тихо сказал я, следуя за взглядом отца.

Олег молчал. Его обветренное лицо было непроницаемым, но я видел — по легкому подрагиванию мышцы на скуле, по тому, как он чуть глубже вздохнул, — он сомневается. Последние события наложили на него свой отпечаток. Он боялся за сына, за его будущее. Но Дмитрий так рвался на аэродром, так смотрел на отца — широко раскрытыми, сияющими глазами, в которых смешались мольба и безграничная вера, — что железная воля Олега дала трещину.

Он тяжело вздохнул, достал папиросу, затянулся, и выпустив дым из легких седым облаком, махнул рукой.

— Ладно, пусть попробует. Может, действительно… что-то получится…

— Так я пойду? — Дмитрий едва не подпрыгнул от радости, его лицо вспыхнуло такой ослепительной улыбкой, что, казалось, даже солнце померкло. Он уже сделал стремительный рывок в сторону взлетной полосы.

— Куда? — окликнул его Олег, и в его голосе вновь зазвучали привычные командирские нотки.

— На аэродром!

— Ишь ты, какой быстрый… — усмехнулся отец, смотря на нетерпеливую фигурку сына. — Сначала смену доработаем, потом вместе сходим! — «Огорчил» он пацана, но в его глазах мелькнула теплинка.

Дмитрий остановился как вкопанный. Его плечи опустились, а на лице читалось неподдельное огорчение.

— Пап, но ты же сам говорил, что сегодня не будет больше топок? — прозвучало это почти как обвинение.

— Не будет, — спокойно подтвердил Олег. — Только, кроме этого, тут работы навалом. Так что давай, бери совок и золу начинай выносить.

Дмитрий тяжело вздохнул, словно на его мальчишечьи плечи свалилась не подъемная ноша. Спорить он не стал — с отцом это было бесполезно. И, шаркая ногами, медленно поплелся на выход.

Мы с Олегом молча смотрели ему вслед, пока его фигура не скрылась за ржавыми створками ворот. Лишь тогда Олег перевел на меня свой тяжелый, изучающий взгляд и кивком в сторону аэродрома спросил, имея в виду Ан-2:

— Вижу, старичка притащили?

— Ага, — кивнул я. — Теперь пошустрее будет, полегче.

Олег помолчал, вглядываясь в стену. Он словно обдумывал что-то важное, взвешивал каждое слово.

— Зенитных орудий много нашли? — наконец продолжил он свой неспешный «допрос».

О том, что в этом мире появились самые настоящие фашисты, пусть и с поправкой на странности нового времени, знали уже все. И о том, что у них много самолетов, очень похожих на те, с которыми воевали наши деды и прадеды, тоже было известно. Разумеется, такое знание не прошло бесследно. Люди ломали головы: как, чем мы будем от них отбиваться? И когда по аэродрому пополз слух о найденных на заброшенной подземной базе зенитных орудиях, народ заметно приободрился.

— Пока только пару штук откопали, — ответил я, снова чувствуя тяжесть этой проблемы. — Одна — почти новая, с консервации. Вторая — конструктор, повозиться придется.

— Мало, — покачал головой Олег. — Капец как мало. Надо минимум с десяток, а лучше двадцать. Чтобы гарантированно прикрыться. Парой небо не удержать.

— Знаю, — я развел руками. — Но пока что есть, то есть. Хуже, если бы не было ничего.

— А с нашими что? — сменил тему Олег. — Над рекой прошлись?

— Да, прошлись. Но сам понимаешь, толку от такого поиска — чуть. Они ж не дураки, если живы и слышат самолеты, всяко по кустам попрячутся.

— Да уж… не дураки, — мрачно согласился Олег. — Только вот почему не вернулись, черт побери? Хоть пешком даже? Уже бы давно должны были быть.

— Мало ли что… Может, мешает кто-то. Или еще чего. Да и расстояние большое — это по воде, по течению, хорошо, а пешком-то, сам понимаешь, через какие дебри идти… А если раненые? Или больные? Там и здоровому нелегко.

— Да, кстати, о больных, — словно вспомнил что-то второстепенное, сказал Олег, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучали живые нотки. — Андрюху вчера видел. Привет тебе передавал.

— Он что, уже встаёт? — искренне удивился я, вспоминая его бледное, восковое лицо и горячечный бред в нашу последнюю встречу. Мне даже тогда показалось, что его не спасти.

— Не то слово, — Олег вдруг усмехнулся, коротко и хрипло. — Он не просто встаёт. Он уже барышень к себе водит, представляешь?

— Так его что, из больнички отпустили? — не верил я своим ушам.

— Сбежал, — многозначительно подмигнул Олег. — Ночью, говорят, через окно. Кинулись к нему с утра, а он уже дрова колет, как ни в чем не бывало. Говорит, надоело киснуть. Ну, парень — кремень.

Я только покачал головой, не зная как комментировать.

Последний раз я видел Андрея сразу после возвращения, потом как-то не сложилось навестить — будни закрутили. Интересовался его состоянием у Ани, урывками, между вылетами и разгрузкой-погрузкой. Она отмахивалась: «Жив», — и бежала по своим делам. И вроде бы вот, словно вчера это было, но по факту уже почти месяц прошел. Он вполне мог окрепнуть и встать на ноги. Тем более, когда есть такой мощный стимул. До женского пола он всегда был охоч, что в его первом воплощении, что теперь, во втором.

— Ясно, — протянул я, мысленно представляя эту картинку: Андрей, еще немного болезненный, но уже с хитрой ухмылкой, флиртующий с санитарками.

— А вообще как дела? — перевел я разговор, отбрасывая лишние мысли. — Что нового на рабочем фронте?

Олег тяжело вздохнул, вытер ладонь о спецовку.

— Да обычно. Буднично даже, — он мотнул головой в сторону склада ГСМ. — Вот, на днях из города самосвальный прицеп притащили, подубитый местами, но в целом живой. Очень помогает. А то ведь всё лопатами, лопатами…

В его словах была простая, бытовая правда. Такие мелочи — найденный прицеп, бочка солярки, ящик гвоздей — значили здесь порой больше, чем громкие победы.

— Леньку не видел? — спросил я, вспомнив про старого товарища.

— Нет, он сейчас на Западной башне обосновался, командует там. Заказ приходил от него вчера на кирпич. Пять тысяч штук просит, причем срочно.

После воскрешения Леонид долго, мучительно приходил в себя. Делал он это единственным известным ему и, как он считал, проверенным способом — алкогольными возлияниями. Год, если я ничего не путаю, буквально не просыхал. Казалось, он пытался выжечь из себя память о произошедшем, растворить в спирте сам факт своего временного не-существования. Забыл и про жену, и про маленького сынишку. Только и делал, что «квасил», уходя в беспамятство каждый вечер и с трудом приходя в себя каждое утро. Но потом как бабка отшептала. Он завязал. Ни капли. Словно заново родился. Я сначала даже подумал, не вспомнил ли он что-то из того, что происходило, когда он летал за мной призраком. Но нет, не вспомнил. Или просто не хотел говорить, запечатал эти воспоминания наглухо. Он вообще сильно изменился — стал молчаливее, суровее. А сейчас ещё и возрастное добавилось, ворчать больше стал, появилась какая-то закрытость, уединенность. Старость не радость, как говорится, а у него эта «старость» была с оттенком перенесенной травмы.

Я вот тоже поначалу наивно полагал, что моя бешеная регенерация станет эликсиром молодости. Мол, стареть не буду, буду вечно в расцвете сил. Но нет, план не сработал. Время брало свое, появлялись морщины, неотвратимо подкрадывалась седина. С одной стороны, жалко — кто же не хочет оставаться молодым? А с другой… с другой, возможно, это и к лучшему. Смотреть, как стареют и уходят близкие, самому оставаясь неизменным, — это неправильно. Не по-людски. Это участь одиноких богов или монстров, но не нас, простых людей, пусть и застрявших в этой аномальной реальности.

— Пять тысяч кирпичей… — я вернулся к заказу Леонида. — Что строить-то собрался? Дот? Бункер?

Олег пожал плечами, разводя руками в недоумении.

— Хрен его знает. Обычно в заказе назначение пишут, а тут — нет ничего. Только количество да пометка «срочно». Может, лаз очередной копают?

Мы обменялись понимающими взглядами. Вырытые в земле тоннели были нашей головной болью. Их укрепляли на совесть, и кроме привычных бревен и досок, для критических участков и подпорок использовали кирпич. Через каждые десять метров, если память не изменяла, кроме бревен ставили кирпичные колонны, для надежности.

— Пять тысяч… — я прикинул в уме. — Тогда длинное что-то выходит. Очень длинное. Хотя, может, не один лаз, а несколько сразу? Или просто решили старые коммуникации капитально укрепить? Мало ли.