Чужие степи – часть восьмая

Глава 27

Семеныч медленно подтянулся ближе к щели.

— Немцев много? — выдохнул я почти беззвучно.

Семеныч замер, считая. Его губы шевельнулись:

— Сорок… не меньше. Было больше, часть ушла с техникой вчера на рассвете. Броня, грузовики.

Сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

— Наши… все здесь? — мой взгляд скользнул по темным силуэтам в клетке.

— Нет, — почти беззвучно прошептал он, едва кивнув в сторону леса. — Дальше, в лесу, еще одна… такая же.

— Вчера… позавчера… приводили кого? Новых? — я боялся услышать ответ.

Семеныч на мгновение задумался, затем отрицательно мотнул головой.

— Не видел. Не было.

Значит, сына здесь нет. Ни в этой клетке, ни во второй. Неприятное, леденящее чувство горечи разлилось внутри, но не отчаяние. Была еще вторая база, плюс «точка с кострами», откуда ушла техника. И если он попал в плен… мог быть там. Но сначала — проблема здесь и сейчас.

Я отодвинулся, давая себе время для мысли. Вытащить полтора десятка человек из-под носа у сорока вооруженных немцев… Любой громкий звук — ломающееся дерево, лязг цепи, крик — и лагерь проснется как один большой, злой организм. Атаковать? С одним автоматом против роты? Безумие.

Нужен был ключ. Или способ открыть эту грубую деревянную дверь, скрепленную цепью и массивным висячим замком, тихо. Или… отвлечение. Серьезное, громкое, которое заставило бы всех немцев побежать в противоположную сторону. Мой взгляд сам потянулся туда, где в лунном свете темнели бочки с горючим.

Мысль о взрыве была соблазнительной, но я тут же отбросил ее. Хаос и огонь задержали бы немцев, но не освободили пленных. В панике часовые могли открыть беспорядочный огонь по клеткам. Нет, нужна была точность. Тишина.

Я снова прильнул к щели. Семеныч все так же смотрел на меня, его глаза блестели в темноте.

— Ключ? — выдохнул я.

Он кивнул, едва заметно, и беззвучно прошептал:

— У офицера. Палатка с флагом, рядом с кухней. Спят там двое.

Это была ниточка. Опасная, но единственная.

— Буди своих. Готовься. Тишина — абсолютная, — приказал я, и он снова кивнул, уже сдвигаясь вглубь, чтобы осторожно растолкать ближайших соседей.

Я отполз от клетки, сливаясь с землей, и пополз в указанном направлении. И тут небо решило добавить мне проблем. Сначала на лицо упала тяжелая, холодная капля. Потом еще одна. Через минуту редкие удары переросли в сплошной, густой шум. Дождь. Не мелкий и противный, а настоящий ливень, хлеставший по брезенту палаток, превращавший землю в скользкую жижу. Луна исчезла, поглощенная свинцовыми тучами. Видимость упала почти до нуля, но зато мой шум теперь тонул в грохоте воды.

Я полз, ориентируясь по смутным силуэтам. Полевая кухня возникла прямо передо мной. И рядом — большая палатка, у входа которой на коротком флагштоке болтался промокший, обвисший флажок.

Я замер у полога, прислушиваясь сквозь шум дождя. Изнутри доносилось тяжелое, мерное похрапывание. Не один человек — двое, как и сказал Семеныч. Я приподнял край брезента у земли, заглянул. Темно.

Приготовил нож, проскользнул внутрь. Темнота была абсолютной. Дышал, давая глазам привыкнуть, соразмеряя вдохи с храпом. Первый офицер спал ближе ко входу, рядом, на табуретке, лежала его одежда. Мысль о том чтобы зарезать немцев, отступила на второй план. Может громко выйти, убить человека бесшумно сложно, тем более когда ни черта не видать. Сначала проверю карманы, если не найду ключ, тогда вернусь к первоначальном плану.

Медленно, стараясь не шуршать и радуясь долбящему по ткани дождю, обыскал одежду на стульях. В боковом кармане мундира первого офицера мои пальцы сразу же наткнулись на связку ключей — несколько небольших и несколько массивных, похожих на нужный. Я сунул связку в карман.

Перед тем как уйти, на низеньком столике нащупал планшет с документами. Можно было еще порыться, наверняка добыча была бы богатой, но время истекало. С каждой секундой риск, что кто-то зайдет или сменится часовой, рос.

Я выполз обратно под хлещущий дождь. Вода заливала лицо, стекала за воротник, превращая дорогу обратно к клетке в сплошное, темное, грязное чистилище. Я полз, вернее, почти плыл по размокшей земле, местами хорошенько проваливаясь в липкую жижу. С одной стороны, я мысленно материл эту погоду, с другой — благодарил: грохот ливня и раскаты грома, следовавшие за ослепительными вспышками молнии, заглушали любой случайный звук.

Очередная вспышка на миг вырвала из тьмы промокший лагерь: палатки, лужи, блестящие, как ртуть, и темный силуэт клетки. И в ней — не спящие, а собранные, притихшие фигуры. Все они уже были на ногах, прижавшись к передней стенке. Семеныч сделал свое дело.

Я добрался до массивной двери, скрепленной толстой цепью и висячим замком. В темноте, на ощупь, вытащил связку ключей. Пальцы, окоченевшие от холода, с трудом нащупали один из крупных. Попытался вставить его в скважину — не подошёл. Проклятье. Вспышка молнии помогла мельком увидеть связку. Попробовал другой, тот что был слегка мельче. Металл скрежетал, но не поворачивался. Шум дождя заглушал звук, но мне казалось, что скрежет разносится на весь лагерь.

Вдруг откуда-то донеслись приглушенные, хлюпающие шаги. Часовой, совершающий обход. Я вжался в грязь у основания клетки, сливаясь с тенью. Через щели между кольями я видел, как в следующей вспышке промокшая плащ-палатка мелькнула метрах в десяти. Солдат, наклонив голову от дождя, прошел мимо, даже не взглянув в сторону клетки. Непогода работала на нас.

Как только шаги затихли, я снова принялся за замок. Третий ключ. Вставил, почувствовал, как что-то проворачивается. Надавил. Раздался глухой, металлический щелчок, приглушенный дождем. Семеныч, стоявший у самой двери, быстро, еще до моей команды, ухватился за цепь, не дав ей звякнуть, и та бесшумно утонула в грязи. Затем я потянул дверь на себя. Она подалась, открывшись на узкую щель. Первым, беззвучно, как тень, выскользнул Семеныч. За ним, один за другим, начали выбираться остальные. Движения были медленными, осторожными, но без паники. Эти люди, прошедшие через ад плена, инстинктивно понимали цену тишине. Пригибаясь, они выстраивались во тьме, превращаясь в еще одну бесплотную тень в сердце лагеря. По суше с такой толпой, среди которых наверняка были ослабленные, уйти невозможно. Только вода. Вытолкнуть катер на течение, спуститься вниз по реке, а там, на расстоянии, разобраться с управлением и запустить моторы.

Выждав какое-то время, я махнул рукой, и застывшая под ледяными струями толпа двинулась к берегу. От клетки до катера метров сто, не больше, но ночью, да еще в том состоянии в котором находились пленники, шли они крайне медленно. Я всё это время пристально всматривался в темнеющие под дождем палатки, в каждую секунду ожидая окрика или выстрела. И только когда первые из покинувших клетку, скользя и падая в грязи, исчезли в черной воде, направляясь к темному силуэту катера, двинулся следом, догоняя Семеныча.

Догнав, схватил его за руку, притянул к себе, чтобы быть услышанным сквозь шум дождя.

— Вторая клетка? Где точно?

Он, не раздумывая, ткнул пальцем в сторону леса, чуть правее места откуда мы пришли.

— Там, метрах в семидесяти. Прямо под вышкой.

Я кивнул, сжимая в кармане связку ключей. У того замка должен быть такой же ключ.

— Поднимайте якорь, пробуйте вытолкать эту посудину на течение. Если я успею — успею. Нет… — я не договорил, но он понял.

Семеныч кивнул, а я, не оглядываясь, побрел обратно, за следующей партией.

Добраться до второй клетки было еще тяжелее. Часовые, спасаясь от ливня, съежились под навесами, но бдительности не теряли. Я полз, буквально втискиваясь в грязь при каждой вспышке молнии, замирая при любом шорохе. Лагерь потихоньку начинал просыпаться — где-то послышался кашель, голос, наверное ругающий погоду. Время истекало.

Наконец, я увидел вышку — темный скелет из жердей с маленькой будкой наверху. Под ней, в еще более глубокой тени, угадывался еще один бревенчатый загон. И прямо у входа, под навесом из плащ-палатки, прижавшись к стволу дерева, стоял часовой. Он курил, укрывая сигарету полой плаща, и его лицо, освещённое на мгновение тлеющим огоньком, было обращено к клетке.

Подобраться к нему сзади невозможно — открытое пространство. Оставался один вариант. Я выждал, пока он снова затянется, и в этот момент, когда свет от уголька на мгновение ослепил его ночное зрение, метнулся из тени в тень, преодолевая несколько метров открытого пространства. Он что-то почувствовал — дёрнулся, но было поздно. Я был уже в полуметре, поднявшись во весь рост. Его глаза расширились, он попытался вскинуть карабин, но моя рука с ножом оказалась быстрее. Лезвие вошло под ребра, направленное вверх, к сердцу. Он хрипло выдохнул, обмяк. Я поймал его тело, не дав упасть, и оттащил под кусты, в грязь.

Ключ с той же связки подошёл к замку с первого раза. Внутри, услышав скрежет, уже шевелились. Когда я распахнул дверь, на меня уставились десятки глаз — полные страха, недоверия, немой надежды. Их было человек пятнадцать, многие с перевязками, кто-то не мог встать без помощи.

— Тихо, — прошипел я. — За мной. К реке. Быстро.

Вопросов не задавали. Просто шли за мной как за поводырем. Двигались медленно, падали, ползли и ковыляли, цепочкой, прижимаясь к любым укрытиям.

Думал всё, опоздаем, но мы достигли обрыва как раз в тот момент, когда катер, огромный и темный, медленно, нехотя, отходил от берега, подхватываемый течением.

— В воду! Все, в воду! К катеру! — скомандовал я уже громче, чем следовало, но шум дождя заглушал звуки. Ударила молния, тут же громыхнуло, следом ещё раз и ещё.

Люди, превозмогая слабость и страх, плюхались в ледяную воду, тянулись к темному борту. С катера им протягивали руки, затаскивая на борт. Сам я полез в воду последним. Кто-то схватил меня за одежду, втащив на скользкую палубу.

Катер медленно, но верно выходил на стремнину.

Спасенные, мокрые, дрожащие от холода, рассаживались где попало: прислонившись к надстройкам, растянувшись на влажном дереве палубы. Дышали тяжело, кашляли, но всё равно, выглядели они гораздо лучше чем полчаса назад, в своих клетках.

Семеныч и трое мужиков исчезли в рубке. Оттуда доносился приглушенный мат, споры и скрежет металла — они пытались понять, как управлять этой немецкой машиной. Через открытую дверь я видел, как Семеныч тыкал пальцем в разные рычаги, а Мотыга — бывший капитан нашего плота, крутил штурвал.

На носу катера, возвышаясь над палубой, темнела его «зубастая» часть — пушечная турель. Это было угловато-грозное сооружение под круглым бронещитом. Ствол, не слишком длинный, но толстый, указывал на солидный калибр — видимо, 20 или 37 миллиметров. Её, как муравьи, облепили несколько человек. Один ощупывал механизмы вертикальной и горизонтальной наводки, пытаясь найти спуск. Другие копошились у основания, разбираясь с механизмом заряжания. Это было инстинктивное действие — найти то, что может стрелять, на случай погони.

Я прислонился к стенке рубки, пытаясь отгородиться от хлещущего дождя хоть немного, и достал рацию. Включил, но как не пытался, ответа не было, проливной дождь создавал непроницаемую завесу для радиоволн.

Из рубки высунулось перекошенное от напряжения лицо Семеныча.

— Запускать? — крикнул он.

Я покрутил головой, вглядываясь в темный берег. От лагеря отошли метров на семьсот, по идее уже можно заводить машину, уповая на то что шум дождя глушит не только ради волны.

— Давай! — крикнул я.

Стоило мотору заработать, как тот же час прекратился дождь.

На смену гулу ливня пришла мокрая тишина, нарушаемая лишь негромким, ровным урчанием дизелей катера на малых оборотах и плеском воды о борт. Звук мотора оказался удивительно тихим, почти призрачным в холодном ночном воздухе. Я перевел дух: в лагере, нас вряд ли услышат.

Но успокаиваться рано. Планер. Он оставался там, в ложбине, и бросать его было непозволительной роскошью.

Я протиснулся в рубку. Мотыга стоял у штурвала, его пальцы уверенно лежали на рукоятках.

— Держите курс вниз по течению, — сказал я, перекрывая шум двигателя. — Основная задача — уйти как можно дальше.

— А ты? — Мотыга оторвал взгляд от компаса.

— Вернусь за планером, он еще понадобится.

Он хмыкнул, но кивнул. Для сантиментов места здесь не было. Я вылез из рубки, подхватил свой мешок и быстро перетряхнул его. ВАЛ, рацию, патроны, нож — оставил в мешке, планшет с немецкими бумагами передал Семенычу — в них могла быть нужная для наших информация. Маскхалат тоже выложил, мокрые все, завернется кто-нибудь. Сам насквозь промокший, я не видел смысла прятать одежду мешок, понимая что толку всё равно не будет. Обувь снял только, плыть в сапогах неудобно.

Еще раз оглядев заполнивших палубу людей, без лишних церемоний перелез через борт и спрыгнул в темную, холодную воду. Отплыв немного, обернулся на катер, который медленно растворялся в предрассветной мгле, и поплыл к правому берегу. Расчет был прост: Противоположный берег должен быть чистым, доберусь до места где оставил планер, переплыву еще раз, ну и всё, улечу оттуда.

Пока плыл, замерз окончательно, поэтому выбравшись, отжал мокрую одежду, сделал несколько приседаний, чтобы разогнать кровь, и не одеваясь, побежал вдоль кромки воды, держась в тени прибрежных кустов. Цель была теперь одна — добраться до планера, успеть до рассвета. А там… там снова будет выбор: идти к той, второй, еще не проверенной базе, где мог быть сын, или возвращаться на катер. Но об этом я позволил себе подумать позже. Сейчас надо было просто идти.

Добравшись до участка берега, который, по моим расчетам, находился напротив ложбины где «прятался» планер, я не стал останавливаться. Течение здесь было сильным, снесет обязательно. Поэтому пробежал ещё метров двести. Ориентиром мне служил одинокий куст на том берегу, который я запомнил еще при посадке.

Добежав до нужной точки, положил мокрую одежду сверху на непромокаемый мешок с оружием и рацией. Получился своеобразный плавучий сверток, который можно было толкать перед собой.

Зашёл в воду. Холод ударил с новой силой, заставив зубы выстукивать дробь. Течение сразу же подхватило меня и понесло вниз, к намеченному кусту. Я корректировал курс, борясь с потоком, толкая перед собой драгоценный груз.

Выбравшись на противоположный берег, чувствовал себя выжатым, как тряпка. Но времени на отдых не было. Быстро, дрожащими руками, надел мокрую, холодную одежду. От неё теперь было ещё хуже — она высасывала остатки тепла. Но подниматься в воздух голым не хотелось.

Закончив с переодеванием, двинулся вглубь берега, к знакомой ложбине. Ни ветра, ни шорохов. Только хлюпанье воды в сапогах и собственное тяжелое дыхание. Тучи висели низко, и хоть уже светало, видимость оставляла желать лучшего.

Планер стоял там, где я его оставил. Быстрыми, привычными движениями проверил основные узлы. Всё было в порядке. Закрепил груз, пристегнул его ремнями. Сел на холодное сиденье, вжавшись в промокшую спинку.

Перед запуском мотора на секунду задумался о «подарке» дяди Саши. Две мины всё ещё висели под фюзеляжем.

Моторчик отозвался не с первого раза, кашлянув и заглохнув. Сердце упало. Вторая попытка — та же история. Я выругался сквозь стучащие зубы. На третий раз, когда я уже почти отчаялся, движок схватился, затарахтел и перешёл на неровное, но рабочее жужжание.

Прогрев немного, добавил газу. Планер дрогнул и покатил по мокрой траве, тяжелее, чем в прошлый раз. Грунт раскис, колеса вязли. Он долго не хотел отрываться, и когда всё же пошел в набор, я с облегчением выдохнул.