Чужие степи – часть восьмая

Глава 13

Меня втолкнули в бревенчатый блиндаж, вкопанный на опушке. За столом из оружейных ящиков сидел офицер в затянутой форме, с холодными, как осколки льда, глазами. Похоже, начальник этой волчьей стаи. Рядом стоял еще один, и двое тех, кто привел меня.

Меня поставили перед столом. Офицер что-то спросил. Его голос был ровным, безразличным. Я молчал, глядя куда-то в пространство. Голова раскалывалась, и сквозь шум в ушах я едва различал слова.

Повторив вопрос и не получив ответа, он кивнул одному из солдат. Тот, без лишних эмоций, с размаху ударил меня кулаком в живот. Воздух с хрипом вырвался из легких, я согнулся, едва удерживаясь на ногах, потом упал на колени. Работа была отлаженной, профессиональной. Били не чтобы покалечить, а чтобы сломать волю. Почки, солнечное сплетение, мышцы на ногах и спине. Боль была глубокой, тупой, растекающейся горячей волной.

Я не кричал. Стиснув зубы, я, сплевывая кровь, шипел одно и то же, снова и снова:

— Говна ты гестаповская… Мразота…

И тогда вперед вышел другой. Молодой, с ухоженными руками и тонкой, гибкой плеткой. Он был в идеально начищенных высоких сапогах. Он не говорил ничего, лишь с легкой, почти ленивой улыбкой наносил удары плеткой по лицу. Кожа на скулах горела огнем. Потом он отложил плетку и, прицелившись, с разворота ударил меня носком сапога в челюсть.

В глазах потемнело. Я рухнул на земляной пол, чувствуя соленый вкус крови во рту. Офицер что-то сказал, и его подручный, с тем же выражением брезгливого отвращения, достал из кармана чистый, сложенный платок. Он наклонился и тщательно протер им носок своего сапога, на котором осталась алая полоса моей крови. При этом он что-то говорил тихим, вкрадчивым голосом, вероятно, комментируя мое «неопрятное» состояние.

Лежа на полу, я видел его начищенные до зеркального блеска голенища и слышал этот спокойный, сытый голос. Казалось, на этом все и закончится. Но нет.

Меня грубо подняли и снова поставили на колени. Офицер за столом достал из ящика небольшую, истрепанную книжечку в кожаном переплете. Немецко-русский словарь. Он медленно, вдумчиво начал листать его, задерживаясь на нужных страницах. Его подручный с плеткой стоял рядом, помахивая ею и с насмешливым интересом наблюдая за мной.

Офицер нашел нужную страницу, ткнул в нее пальцем и что-то сказал своему подручному. Тот кивнул, подошел ко мне вплотную и, глядя в книжку, медленно, коряво выдавил:

— Твой… звание? Капитан? Полковник?

Я молчал, глядя на него исподлобья. В голове стучало: «Скажи капитан. Скажи хоть что-нибудь, чтобы прекратили». Но губы не шевелились. Гордость, отчаяние и ярость сковали их.

Офицер за столом снова что-то сказал. Подручный вздохнул с преувеличенной досадой и с размаху ударил меня плеткой по уху. В ухе зазвенело, по щеке потекла струйка крови.

— Твой… часть… где? Дом? — он снова заглянул в словарь. — Аэродром… где? Координаты?

Я плюнул кровью ему на сапог. Это было глупо, почти по-детски, но иначе не мог.

Реакция была мгновенной. Удар в лицо, на этот раз кулаком. Я снова рухнул на пол. Они подняли меня, и подручный, уже не заглядывая в словарь, продолжил, его русский становился все более ломаным, но вопросы — все более конкретными.

— Сколько… самолет? Юнкерс? Фоккер? Сколько штук? — он тыкал пальцем в воздух, изображая самолеты.

Я закрыл глаза, пытаясь отключиться. Вспомнил лица: Аню, дядю Сашу, даже Олега, который сейчас горел в обломках.

Офицер холодно посмотрел на меня, затем отложил словарь в сторону. Его взгляд говорил, что это только начало. Долгая, изматывающая ночь, полная боли и унижений, только начиналась. А у меня не было сил даже на то, чтобы подняться.

Часа через два, когда мое лицо, да и тело в целом представляло из себя хорошо помученную отбивную, они в конце концов отстали. Двое солдат, молча и без особых усилий, подхватили меня под мышки и, волоча по земле, оттащили в соседнее сооружение — нечто вроде сторожевой будки или крошечного сарая без окон.

Я отполз в самый темный угол, на ощупь найдя стену, и осторожно растянулся на земляном полу спиной вверх. Все тело горело одним сплошным синяком. Лицо распухло, из разбитой губы сочилась кровь, а в ребрах при каждом вдохе шевелилась острая, колющая боль.

И тогда, в полной темноте, я позволил себе усмехнуться. Горькой, кривой усмешкой, которая отозвалась болью в разбитых губах.

«Бейте, — мысленно сказал я им. — Бейте сколько влезет».

Я закрыл глаза, сосредоточившись на внутренних ощущениях. Сквозь боль я уже чувствовал знакомое, противное щекотание в тканях — признаки начавшегося заживления. Синяки начнут сходить через пару часов. Сломанные ребра срастутся к утру. К рассвету от этого избиения не останется и следа, только голод и усталость.

И вот тогда-то у этих гестаповцев и появятся самые настоящие, самые неудобные вопросы. Не «где твой аэродром?», а «почему на тебе нет ни царапины?». Они не успокоятся. Они будут добиваться ответа. Они будут резать, жечь, ломать… и снова и снова с изумлением смотреть, как их работа бесследно исчезает.

Я повернулся на бок, глядя в черноту перед собой. Смерть была бы милосердием. Но только не в моем случае, мне было суждено снова и снова возвращаться в эту будку, целым и невредимым, готовым к новому раунду. Это была не пытка. Это был бесконечный, безнадежный цикл.

Мысль о побеге вертелась в голове навязчивой, и практически безнадежной мухой. Степь вокруг просматривалась на километры. Бежать по этому открытому пространству — самоубийство. Даже для меня. Они поймают, вернут, и начнется новый виток… всего этого.

Я перевернулся на спину, уставившись в черноту потолка. Пыль щекотала ноздри. И тогда план, безумный и отчаянный, начал вырисовываться из мрака. Не бежать. Улететь. Угнать один из их же самолетов. «Мессер» или даже один из этих угловатых бомбардировщиков. Сделать то, чего они никак не ожидают.

Но одному это не под силу. Нужен помощник, снять часовых, заправить технику, прикрыть если что. Нужен был Олег.

Я снова мысленно вернулся к тому огненному шару, что поглотил «Фоккер». Да, Олег принял «лекарство». Так же, как и я. Он не мог умереть. Тем более учитывая его невосприимчивость к огню. Но такой жар… Пламя, которое пожирало алюминий и сталь… Выдержит ли его дар такое?

Сомнения глодали изнутри сильнее любого голода. Я не видел, что осталось от него там, в сердцевине пожара. Может, его дар не справился. Может, он все-таки мертв. По-настоящему.

Я сжал кулаки, чувствуя, как разбитые пальцы с хрустом становятся на место. Если он не придет… тогда мне придется либо смириться с вечным заточением в качестве подопытного кролика, либо попытаться в одиночку.

Я зажмурился, пытаясь отогнать эти мысли. Нужно верить. Верить в силу «лекарства». Верить в упрямство Олега. Он должен выжить. Он должен найти меня в этой проклятой будке. И тогда… тогда мы им устроим такой погром, что их идеальный, скрытый аэродром станет их братской могилой.

Это была слабая, почти призрачная надежда. Но другой у меня не оставалось. Только ожидание. И боль, которая понемногу отступала, оставляя после себя лишь зуд заживающей кожи и леденящий душу страх, что в этой игре я остался совсем один.

Время потеряло смысл. Я проваливался в короткие, тяжелые провалы беспамятства, где бред и реальность смешивались в один клубящийся кошмар. То мне казалось, что я всё ещё в кабине, и Олег кричит где-то сзади. То я снова видел его, неподвижного в огне.

Я лежал, уставившись в темноту, когда скрипнула дверь. Я не шелохнулся, решив, что это снова они. Пришла новая смена для очередного сеанса «убеждения».

Тем более в проеме, под тусклым светом фонаря снаружи, стояла фигура в немецком мундире. Сердце упало. Прислали нового специалиста.

И тут фигура шагнула внутрь, и тусклый лунный свет упал на лицо.

Олег.

Он был бледен как полотно, или даже нет, его кожа на лице и руках была неестественно гладкой и розовой, как у новорожденного. Бледность же ей придавал тусклый лунный свет. И он был одет в форму немецкого унтер-офицера.

Я попытался вскочить, но тело, всё ещё залечивающее переломы, не слушалось. Я лишь судорожно вздохнул, уставившись на него.

— Твоя… одежда… — хрипло выдавил я, не в силах вымолвить больше.

Олег коротко, беззвучно усмехнулся. Его голос был тихим и уставшим, но в нем звучали знакомые нотки.

— Моя сгорела. Думаешь, я как дух, голым по лесу шастать буду? Пришлось… позаимствовать. — Он мотнул головой в сторону выхода.

— А охрана? — прошептал я.

Олег поднес палец к губам, а потом медленно поднял его вверх, указывая на небо за пределами будки.

— На небесах. Встать можешь?

С трудом оттолкнувшись от стены, я поднялся на ноги. Мир поплыл перед глазами, и я схватился за косяк, чтобы не рухнуть. Легкие горели, сердце бешено колотилось. Все внутренние ресурсы ушли на заживление, и теперь тело требовало плату.

— Не могу… — прохрипел я, опираясь лбом о прохладное дерево. — Не могу идти. Жрать… Жрать хочу, Олег.

Олег молча кивнул, его взгляд скользнул по моему осунувшемуся лицу, и он бесшумно исчез в темноте за дверью. Я остался стоять, дрожа от слабости, и слушал ночную тишину, теперь казавшуюся зловещей после его слов об «охране на небесах».

Он вернулся минут через десять, неся холщовую сумку. Из нее он вытащил целую, толстую палку сырокопченой колбасы и сунул мне в руки. Запах дыма и мяса ударил в ноздри, вызвав волну безудержного голода.

Я не стал церемониться. Вцепился в колбасу зубами и оторвал огромный кусок. Жевал жадно, почти не прожевывая, чувствуя, как пища падает в пустоту желудка, словно угли в печь. Жир тек по подбородку, но мне было всё равно. Я откусывал снова и снова, пока в руках не остался один обрезок.

Олег молча наблюдал, прислонившись к дверному косяку и глядя в ночь.

Прошло еще полчаса. Я сидел на земле, прислонившись спиной к стене, и чувствовал, как сила возвращается ко мне с каждой секундой. Голод утих, сменившись приятной тяжестью в животе. Боль окончательно отступила, оставив после себя лишь легкую ломоту в костях, как после хорошей тренировки.

Я оттолкнулся от стены и на этот раз встал уверенно. Ноги держали. Тело слушалось.

— Ну что, — сказал Олег, видя, что я готов. Его глаза блеснули в полумраке. — Отдохнули? Теперь самое интересное.

Я кивнул, разминая плечи. Голод был утолен. Раны зажили. Теперь предстояло утолить другую жажду. Жажду мести и свободы. И самолеты были так близко.

Мы выскользнули из будки, прижимаясь к теням. Ночь была глухой, лишь изредка доносилось какое-то постукивание. Олег мотнул головой в сторону блиндажа, где меня допрашивали. Дверь была не заперта. Внутри — пусто. На столе, рядом с тем самым словарем, лежала стопка карт. Я сунул их за пазуху, и заметив висящий на стене длинный нож в ножнах, позаимствовал и его.

Мы двинулись дальше, к стоянке. Самолеты стояли призрачными силуэтами под сетками. И вокруг них, несмотря на кажущееся безлюдье, маячили четыре темные фигуры. Двое — ближе к нам, у самого леса. Еще двое — по другую сторону, у хвостов бомбардировщиков.

Олег сжал мой локоть и жестом показал: идем по большому кругу. Мы бесшумно, как тени, обогнули периметр, подойдя к дальней паре с тыла. Они курили, негромко переговариваясь. Олег посмотрел на меня, я кивнул.

Это было быстро и беззвучно. Один — мой. Другой — Олега. Подкрались вплотную. Резкий, точный захват, короткий хруст — и тела осели на землю, словно мешки с песком.

Теперь — ближние. Их было проще достать, но риск выше. Пришлось проползти несколько метров по мокрой от росы траве. Они стояли спиной к нам, глядя в сторону лагеря. Олег достал из-за голенища длинный, с узким клинком нож. Я последовал его примеру. Еще один взгляд, кивок — и мы синхронно вонзили клинки.

Олег вытер лезвие о шинель одного из немцев и мотнул головой в сторону ближайшего «мессера».

— Готов к прогулке?

Разумеется я был готов, и вскоре мы уже были возле крайнего самолета.

Олег, стоя на крыле, заглянул в тесную одноместную кабину и тут же всё понял. Его взгляд скользнул по примятой кожаной спинке, по небольшому пространству у ног.

— Не влезу, — констатировал он без эмоций. — Разве что… Сверху.

Идея была безумной. Но других вариантов не было. Уйти на бомбардировщике не выйдет, догонят, да и стоят самолёты так что для взлета этих тяжёлых машин надо убрать с дороги лёгкие. Я кивнул, уже оценивая обтекаемый корпус за кабиной.

— Цепляйся за что сможешь. За гаргрот, за рамку фонаря. Придется взлетать с открытым колпаком.

Олег молча откинул фонарь. Он осмотрел гладкую поверхность, нашел пару ручек и выступов, за которые можно было ухватиться.

— Сойдет, — бросил он. — Только ты не выделывайся с виражами, а то сдует.

План был прост до идиотизма. Я — за штурвал. Он — снаружи. Взлет, набор высоты, и тогда… тогда мы решим, что делать дальше. Главное — оторваться от земли, пока немцы не опомнились. А потом, потом можно будет вернуться, и дать пару очередей по складу с бомбами. Но взорвется ли?

Я забрался в кабину, привыкая к незнакомой приборной доске. Олег устроился сзади, уперев ноги в какие-то выступы и вцепившись руками в металл. Его лицо в проеме открытого фонаря было сосредоточенным и абсолютно спокойным.

— Вроде реально, — донесся его приглушенный голос.

Я обернулся, оценивая.

— Нет, надо привязаться, мало ли придется похулиганить…

Но мысль о взлете тут же показалась самоубийственной. Даже если я заведу мотор, звук станет сигналом тревоги на весь аэродром. Нам либо не дадут взлететь, либо собьют на взлете, как утят.

Я вылез из кабины. Олег, все еще цепляясь за фонарь, смотрел на меня вопросительно.

— Не выйдет, — коротко сказал я. — На шум сбегутся все. Взлететь не дадут.

Олег спрыгнул на крыло, его лицо в темноте выражало досаду, но сразу и понимание.

— Значит, шуметь будем в другом месте. Громко.

Мы сползли с самолета и снова растворились в тенях. Теперь нашей целью был не взлет, а хаос. И мы знали, куда идти, нам нужен был склад боеприпасов. И я уже видел аккуратные штабеля ящиков неподалеку, укрытые брезентом у дальней опушки.

Двигаясь от укрытия к укрытию, мы обошли стоянку по дуге. Здесь охраны не было, может не выставили, а может сторожа спать завалились. Под брезентом лежали авиабомбы — крупные, большого калибра. И среди них — то, что нужно: несколько зажигательных бомб, собранных в отдельную пирамиду.

Олег уже тащил один из ящиков с зажигалками.

— Помнится, у меня неплохо получалось с огнем, — его голос прозвучал мрачно-игриво. — Давай устроим им салют.

Мы принялись за работу. Быстро, молча, снимая брезент и растаскивая бомбы по периметру склада, подкладывая их под штабеля с обычными боеприпасами. Достаточно было одного удачного взрыва, чтобы сдетонировало все.

— Готово, — прошептал Олег, устанавливая последнюю бомбу. — Теперь бензинчику.

Канистру нашли тут же, и даже полную. Зачем она на складе боеприпасов непонятно, но она была.

Облили ближайший ящик, затем провели дорожки к остальным, и ещё одну, самую длинную, так чтобы успеть убраться. Олег перекрестился, бросил спичку, и мы рванули к стоянке самолетов.

Неслись со всех ног, но едва успели добежать до опушки и упасть за толстые стволы сосен, как позади нас ослепительная вспышка озарила лес, и сразу первый взрыв — глухой, утробный удар, от которого содрогнулась земля.

За ним последовал второй. Не такой мощный, но резкий, с противным металлическим скрежетом — это рванули боеприпасы помельче. И тут понеслось.

Цепная реакция превратила пространство в ад. Оглушительные раскаты грома, один за другим, слились в сплошной рёв. Яркие вспышки разрывали ночь, на мгновения выхватывая из тьмы обезумевшие фигуры немцев, бегущих от эпицентра. В небо взлетали языки пламени, обломки ящиков и, даже куски какой-то техники, стоявшей неподалеку.

Воздух стал густым и едким от гари и пыли. Свистели осколки, с шелестом осыпая листву.

Мы лежали, прижавшись к земле, и смотрели, на плод нашего труда. Лагерь, еще минуту назад бывший образцом немецкого порядка, погрузился в хаос и огненный апокалипсис.

Олег поднял голову, его лицо в отблесках пламени было похоже на лик древнего бога войны.

— Ну что, — его голос был едва слышен сквозь грохот. — Теперь им точно не до нас. Пора выбираться.