Чужие степи – часть восьмая

Глава 5

Олег закурил, прислонившись затылком к стене печи. В его позе была какая-то затянувшаяся, тлеющая пауза, но вдруг он резко, словно рубильник щёлкнул у него внутри, развернулся, отряхнув пепел с рукава.

— Может, в баньку? — предложил он, и в его низком, хрипловатом голосе прозвучала та самая, чисто мужская, нетерпеливая радость, что сметает все грустные думы одним махом.

Идея построить баню при заводе лежала на поверхности, как само собой разумеющееся, но реализовали её не сразу. То одно мешало, то другое, то какие-то более насущные заботы отодвигали это простое человеческое удовольствие на второй план. Но уж когда взялись — отнеслись к делу со всей серьёзностью, душу вложили. И банька получилась — на загляденье, царская. Просторная моечная, выложенная дубовыми полоками, отполированными до золотистого блеска телами и временем, вмещала разом полсотни человек. Рядом — отдельная парилка, которую можно было подтапливать до нужного жара. Но главным местом была, конечно, раздевалка — просторная, с крепкими лавками из тёмного дерева где можно не только бросить одежду, но и посидеть неторопливо, за кружечкой пивка, или чего покрепче, ведя неспешные, основательные разговоры, в которых рождалась правда жизни. Народу в нашем разросшемся селе было много, свои бани имелись далеко не у всех, поэтому спрос на это место был постоянным и неослабевающим, превратив его в неформальный клуб.

— А сегодня у нас что? — уточнил я, мысленно листая в памяти расписание помывочного комплекса, пытаясь сопоставить его с числом в календаре.

Олег хитро улыбнулся.

— Санитарный день.

Санитарный день — святое дело. Каждый понедельник баня закрывалась, и команда мойщиц наводила в ней лоск, словно на военном корабле, готовящемся к параду. Помещение отдраивали до блеска, так что дерево начинало скрипеть, ошпаривали кипятком, дезинфицировали уксусной эссенцией, от которой слезились глаза и свежо щипало в носу. Заодно устраняли все накопившиеся за неделю мелочи: тут плитка отвалилась, тут доска подгнила, тут кран подтекает. Делов, как водится, всегда хватало, но женщины справлялись с армейской четкостью.

— А что, всё уже помыли? — не унимался я, чувствуя, как предвкушение начинает приятно согревать изнутри, разливаясь по жилам тёплой волной.

— Ага, — кивнул Олег, и его улыбка стала ещё шире, почти блаженной. — Как новая. Парься — не хочу.

Дома баню мы обычно топили по субботам, это был наш незыблемый семейный ритуал, маленький праздник посреди бытовой рутины. Но мне позавчера было решительно не до того — дела закрутили. Поэтому предложение Олега выглядело особенно заманчиво: тишина, покой, горячий пар, смывающий всю накипь прошедших дней, усталость и раздражение.

— У меня и пиво уже приготовлено… — добил меня Олег, видя моё колебание. — Тёмное, какой-то новый сорт, на пробу дали… — Он мотнул головой в сторону угла, где у входа стояла трёхлитровая стеклянная банка, наполненная густой, почти чёрной жидкостью, в которой медленно плавали крупинки солода, похожие на взвесь речного ила.

Пиво, вино, водка, коньяк, виски — теперь у нас делали всё, до чего могли додуматься. Поначалу этим баловались энтузиасты, ведь самогонные аппараты, наследство прежней жизни, имелись почти в каждом втором доме. Но постепенно, с ростом потребностей, кустарное производство алкоголя поставили на поток, централизованно, с соблюдением хоть каких-то стандартизированных технологий. Получалось криво, но душевно и крепко.

— Ладно, — сдался я, чувствуя, как слюнки потекли от одного представления о холодной, горьковатой пене. — Если уж и пиво, считай, уговорил. Когда подходить?

— Да хоть сейчас, — махнул рукой Олег. — Знаешь ведь, наша баня всегда на «пару». Горстку поленьев в топку кинуть — и через полчаса готово…

В этот момент снаружи послышался натужный рёв изношенного мотора, и сразу за ним — визгливый скрип тормозов, больше похожий на крик раненого зверя.

— Здорова, мужики, — в проёме ворот возникла рослая, чуть сутулая фигура Лехи Мельникова. Он смахнул с плеча невидимую соринку, оставив на запылённой куртке светлый след, и осклабился, показывая ровные, удивительно белые зубы. — Греетесь? — пошутил он, оглядывая темнеющую позади печь.

— Типа того, — буркнул Олег, и я заметил, как его плечи непроизвольно напряглись, а пальцы сжали потухшую сигарету. Мельникова он почему-то с первого дня невзлюбил, хотя на мой взгляд, парень был хоть и резковатый, но в целом нормальный. — Ты по делу? — спросил Олег, и в его голосе прозвучала непрошеная, колючая сухость.

— Разумеется, — кивнул Леха, сунул руку в карман куртки и вытащил оттуда смятый листок. — Вот, — сделав пару шагов вглубь помещения, он протянул бумажку Олегу.

Тот развернул её, пробежал глазами, и лицо его тут же омрачилось.

— Ещё пять тысяч? — процедил он, поднимая на Леху взгляд, полный нарастающего раздражения. — В прошлый раз пять забрал, теперь ещё? У него там дворец что ли?

— Ага. Начальник велел передать, что кирпич нужен не позднее послезавтра, а лучше — сегодня, — невозмутимо парировал Леха, привыкший к подобным реакциям.

— А у него ничего не треснет там? — скривился Олег, с силой сминая бумажку в кулаке. — Он не один такой, стройка по всей станице идёт, все как сумасшедшие, кирпич сгребают! А тут вынь да положь, особый случай!

— Это не ко мне, — пожал плечами Мельников. — Меня просили передать — я передал. Я как почтальон Печкин, только без велосипеда.

— Это от Леонида заказ, что ли? — встрял я в разговор, пытаясь сбить накаляющееся напряжение.

— Угу, — хмуро кивнул Олег, не отрывая взгляда от Лехи. Потом резко повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула деловая, цепкая искорка. — Может, прокатишься до него? Узнаешь, что он там такое грандиозное строить собрался, что ему целый кирпичный завод в одни руки подавай? — предложил он мне и тут же переключился на Леху. — Ты же сейчас обратно, к нему?

— Ну да, — кивнул тот. — Только в столовую заскочу, за харчами. Кормить народ надо. Не одними гвоздями сыты.

Отказываться я не стал. Западная башня была не так далеко, да и самому захотелось взглянуть, что же там такое затеяли, что требовало таких жертв. Десять тысяч кирпичей — не шутка, тем более с такой кавалерийской скоростью.

Машина, на которой приехал Леха, оказалась старой, раздолбанной «четвёркой» цвета дырявой ржавчины. Когда-то она была вишневой, но теперь краска облезла, обнажив бурое тело металла. Двери сняты начисто, ветровое стекло прорезала густая паутина трещин, а в крыше зияло прямоугольное отверстие, вроде как от самодельного люка.

— Трофей, — коротко пояснил он, заметив мой изучающий взгляд. — Из последнего рейда.

Чего-чего, а таких вот железных коней-развалюх у нас было в избытке. Что могли, то и тащили, «консервировали». В основном из Города, но бывало, выменивали и у местных. Они использовали такие машины как простые повозки, вынимали всё лишнее, впрягали в них лошадей или быков и таскали по полям. В виду тотального дефицита топлива нам эти авто были не особо-то и нужны, но сработала старая, добрая привычка к запасливости — «авось пригодится». Теперь же, когда бензин понемногу переставал быть запредельной роскошью, народ дружно принялся за реанимацию старой техники, и по улицам то и дело сновали подобные «трофеи», пыхтя и лязгая разболтанными подвесками.

— А это что такое? — спросил я, когда нам навстречу, громыхая и «охая», выполз старенький, вылинявший трактор «Беларус», таща за собой здоровенный, покрытый ржой железный лист, явно от обшивки чего-то монументального.

— В порту баржу заложили, — не отрываясь от дороги, объяснил Леха, ловко объезжая трактор и поворачивая к длинному, низкому зданию столовой, откуда тянуло сладковатым духом вареной крупы и мяса. — Нагнали мужиков, и в спешном порядке трудятся. Хотят к следующему понедельнику успеть.

Про баржу я уже слышал краем уха, но думал, что дело это отложат до лучших времён, сосредоточившись пока на доставке по воздуху. Конечно, водой — удобнее, и грузить можно в разы больше, и расходов меньше. Видимо, и просьба нашего главы поискать «потеряшек» в окрестностях была связана не с одной лишь сердобольностью, как я решил поначалу, а с дальним прицелом на безопасность будущих водных караванов.

— И много уже успели?

— Не знаю точно, но вроде как корпус уже на воде, — ответил Леха, заруливая к столовой и глуша двигатель. — Я недолго!

Он выскочил и скрылся в дверях, а через пару минут вернулся, нагруженный двумя алюминиевыми термосами-бидонами, от которых одуряюще пахло густым мясным супом.

— Щас ещё притащу, поставь пока эти… — бросил он, сгружая свою ношу возле машины. Термосы были тяжёлыми, десятилитровыми.

— Это что, всё на западную? — не удержался я от вопроса, поднимая один из бидонов и чувствуя, как напрягается мышца на предплечье.

— Ага, — ответил Леха, уже уходя обратно. — Там стройка же, народу — тьма. Вот, приходится по нескольку раз на дню возить. Голодный когда, сам знаешь, работы не будет.

Он вернулся с ещё тремя такими же термосами и водрузил на пол между кресел сзади рядом с первыми. Судя по всему, стройка на западной башне и впрямь была не шуточной, раз на прокорм уходили такие объёмы.

Дальнейший путь до башни мы проделали почти молча, слушая, как ветер свистит в дверных проёмах и завывает в рваной дыре на крыше. Я сидел и смотрел по сторонам. Сколько раз я видел эту башню сверху, но вблизи всё видится совершенно иначе, грандиознее. Она росла перед лобовым стеклом, как неприступная скала, сложенная из отливающего багрянцем кирпича, отбрасывая длинную, холодную тень, в которую мы въехали, будто в ущелье. Она была настолько огромной, что, глядя на неё снизу вверх, начинаешь чувствовать себя букашкой, затерявшейся у подножия исполина, и сознание отказывается верить, что это циклопическое сооружение — дело рук таких же, как я, людей. В строительстве конкретно этой башни я участия не принимал, мне хватило работы на южной, но даже глядя на эту чужую работу, я испытывал смутную, щемящую гордость.

И что самое интересное, внешне здесь царило спокойствие, не видно ни людей, ни каких-то свежих следов от проводимых работ, только вбитые в землю колья да растоптанная у основания трава.

— Народ-то где? — повернулся я к Лехе, принимая из его рук тяжеленные бидоны.

— Так внутри. Там перестраивают, наверху, — ответил тот, хватаясь за свои три термоса.

Поднимаясь по протоптанной в глине тропинке ко входу в башню, я заметил, что сверху, через одну из бойниц с торчащим наружу стволом пулемета, за нами пристально наблюдают. Оно, конечно, не страшно, стрелять никто не станет, но всё равно неприятно, когда на тебя смотрят как на мишень.

— Свои, открывай! — пнув тяжёлую дверь ногой, прокричал Леха. Внутри зашевелились, послышались приглушённые голоса, но массивный замок с громким щелчком сдвинулся с места только спустя минуту, и дверь со скрипом отъехала в сторону.

— Ты жрать что ли не хочешь? Чё так долго? — возмутился мой провожатый, передавая бидоны встретившим нас парням. Оба из местных, лет по двадцати, смотрели настороженно, но без боязни, привычными глазами людей, несущих вахту. Одного звали Вадим, я его помнил ещё ребенком, он постарше, а второго, того что младше, Ильёй. Сын нашей библиотекарши, теперь уже покойницы.

— Леонид далеко? — спросил я, ставя термосы на пол.

— Наверху, — коротко ответил младший, Илья, кивая в сторону массивной железной лестницы, уходившей вверх в полумрак.

Оставив Леху с парнями, я стал подниматься.

Высота в пятнадцать с лишним метров делала башню похожей на гигантский каменный колодец, уходящий в небо. Основание, внутренним диаметром в двенадцать метров, казалось необъятным пространством, загромождённым ящиками, свёртками, и бочками с водой. Стены, сложенные из грубого, обожжённого кирпича, были прорезаны частыми бойницами — узкими, как щели, забранными изнутри стальными заслонками на массивных петлях. Свет, пробивавшийся сквозь них, падал на пол косыми, пыльными столбами, в которых кружились мошки.

Лестница, по которой я поднимался, была капитальным сооружением — её сварили из тяжёлого, толстого металла, и она широкими, уверенными зигзагами крепилась прямо к стене, словно стальной хребет этого каменного исполина. Она совсем не чувствовала моего веса, не дрожала и не вибрировала. Да и, наверное, не прогнулась бы и под целым взводом, с полной выкладкой. Ступеньки была рифлёными, чтобы не скользить.

Подъем показался долгим и монотонным. С каждым новым пролётом, с каждым витком вокруг центральной оси, пространство сужалось. Диаметр башни плавно уменьшался от двенадцати метров у основания до пяти на самой макушке. Дышалось чуть тяжелее — нагретый за день воздух поднимался вверх, неся с собой все запахи нижних ярусов. Где-то на середине пути я остановился, чтобы перевести дух, и прислонился к прохладной кирпичной кладке. Отсюда, из этой точки, башня выглядела ещё более грандиозной. Внизу, далеко подо мной, копошились фигурки Лехи и парней, а смотровые щели бойниц казались отсюда тонкими, едва заметными чёрточками. Возникало странное, немного головокружительное ощущение — будто ты внутри гигантской, пустотелой свечи, а сверху тебя поджигает ослепительное солнце, льющееся сквозь верхние амбразуры.

Чем выше я забирался, тем явственнее слышался сверху гул голосов, лязг металла и ритмичные, сочные удары молотка. Света становилось больше, воздух — свежее. Я поднял голову и увидел над собой деревянный настил следующего уровня, из-под которого свисали провода и свежие, ещё пахнущие смолой балки перекрытия. Моя цель была где-то там, на самом верху, в этом эпицентре стройки, под самой крышей-куполом, откуда был виден весь наш мир, как на ладони. И этот подъем, шаг за шагом, от тяжёлого, основательного низа к легкому, наполненному светом и звуками верху, чувствовался не просто как преодоление высоты, а как переход из одного состояния в другое — от привычной, земной тверди к чему-то новому, недостроенному, но уже обещающему небывалую мощь и безопасность.

Наконец лестница кончилась, и оказавшись на последней, самой высокой площадке, я, глядя на нагромождение выставленных очень странно лесов, не мог понять что же замыслил архитектор всего этого безобразия.

— Какими судьбами? — неожиданно появился Леонид, протягивая руку.

— Да вот, мимо проходил, дай, думаю, заскочу, поинтересуюсь чем вы тут занимаетесь… — ответил я на рукопожатие.

— Строим, сам видишь…

— Вижу, только не пойму что это такое… Просветишь?

— Легко. Вон тот приступок справа? — показав рукой куда-то вверх, Леонид сместился левее. — Это не приступок, это основание для фермы. А все эти «леса» — они не для строителей, они для маскировки. Сейчас гляди.

Леонид подошёл к неприметному щиту, с виду — обычный распределительный электрощиток на временной опоре. Он повернул ключ, и внутри что-то щелкнуло. Послышался ровный, нарастающий гул моторов.

И тогда «леса» пришли в движение. То, что я принимал за хаотичное нагромождение балок, оказалось сложнейшим механизмом. Стальные фермы, скрипя и шипя, начали расходиться в стороны, как лепестки гигантского металлического цветка. Они не падали вниз, а плавно отъезжали по скрытым направляющим, убираясь в пазы в стенах башни. Сверху, с шипением пневматики, ушла в сторону часть кровли.

— А теперь, смотри шоу до конца, — сказал Леонид, и в его голосе прозвучала профессиональная гордость.

Из пола, прямо по центру площадки, с глухим лязгом поднялся стальной пьедестал. На нем, прикрытая брезентовым чехлом, зловеще угадывалась угловатая форма. Леонид потянулся, и сдёрнул чехол на пол.

Перед нами, готовая к бою, стояла зенитная установка. Длинный, стройный ствол, сложная система наведения, щиты прикрытия. Она была похожа на хищного жука, замершего в ожидании добычи.

— Красиво, да? — Леонид облокотился о барьер. — Внешне это — безобидная стройка, а в случае чего… — он хлопнул ладонью по холодному бетону парапета, — … в течение сорока пяти секунд эта малютка превращает верхушку нашей башни в неприступный узел ПВО. Никто и не узнает, пока не станет поздно.

— Круто. — оценил я, и вспомнив за чем пришел, поинтересовался зачем ему столько кирпичей.

— Кирпичей? — переспросил Леонид, и тут же, словно переключаясь, махнул вниз рукой, — да тоннель новый роем, почва песчаная, осыпается, подпорки нужны. А что?