Чужие степи – часть восьмая

Глава 18

Это был знакомый почерк — тяжёлые, отрывистые очереди с характерным металлическим лязгом. Сердце на мгновение ёкнуло, готовясь к реву моторов, разрывам авиабомб.

Я инстинктивно запрокинул голову, вглядываясь в яркое, без единого облачка небо. Ни силуэтов, ни следов, ни дрожащего в воздухе гула.

Дед Матвей, припав к стене, сжимал своё ружьё, его взгляд так же метался по небу.

— Чаво? — прошипел он, и в его голосе прозвучало непонимание, смешанное с суеверным страхом.

Покрутив головой, я заметил как над линией почерневших от времени крыш, медленно расползаются в безветренном воздухе несколько маленьких, грязно-белых облачков — дым от разрывов.

— Леонид? — пробормотал я, больше для себя. — Тренируются? Но… по какой мишени?

Дед не расслышал что я сказал, и убедившись что на небе никого нет, успокоился.

— Так чаво, чай-то идем пить? — дернул меня за рукав он.

Я замер на секунду, глядя на дедову сторожку, но грохот зенитки развеял все мысли о отдыхе.

— Не до чая теперь, дед, — бросил я через плечо, уже отворачиваясь. — Держись тут.

И, не дожидаясь ответа, рванул прочь от склада, в сторону летного поля. Ноги сами несли меня по утоптанной дорожке, обходя колеи и островки бурьяна.

Ан-2 стоял на привычном месте. Рядом, возле крыла, копошились двое механиков, что-то протирая тряпками. И чуть поодаль, прислонившись к стойке шасси и по обыкновению куря самокрутку, стоял дядя Саша.

Я подбежал, слегка запыхавшись.

— Дядя Саша! Это что было? Куда палили?

Летун медленно, будто нехотя, перевел на меня взгляд. Глаза были злыми и раздраженными. Он затянулся, выдохнул едкий дым и, не отрываясь от меня, с силой плюнул в пыль у своих ног. Жест был красноречивее любых слов.

— Тренируются…

— По какой мишени? — не унимался я, оглядывая чистое, пустое небо. — Я ничего не видел.

Дядя Саша сжал губы, и его скула дёрнулась.

— По бумажной. Змея, Вась, на веревке запустили, и давай лупить по нему. — Он снова плюнул, на этот раз с таким отвращением, будто вкусил чего-то горького. — Идиоты.

Воздушный змей… Ну… Как вариант, наверное. Не самый лучший, конечно, но лучше стрелять по бумажному змею, чем вообще ни по чему.

— Ладно, с мишенью ясно. А наш-то «орел» готов?

Дядя Саша медленно, с явственным раздражением, прищурил один глаз, глядя на меня из-под густых, седых бровей. Взгляд его был привычно-снисходительным, будто я опять спросил что-то само собой разумеющееся.

— А когда он не готов был? — процедил он сквозь зубы, держа самокрутку в уголке рта.

В этот момент с края летного поля, со стороны станицы, появилась фигура. Шла она неспешно, даже как-то величаво, но походка была не уверенной, а усталой, будто каждый шаг давался с трудом. Это был Сергей Алексеевич.

Бывший глава поселка сильно сдал с того момента когда я видел его в последний раз. Щеки обвисли, некогда уверенный, начальственный взгляд стал блуждающим и нерешительным. Но держался он по-прежнему прямо, и в его осанке угадывались остатки былой важности. Он остановился в паре шагов от нас, положив руки за спину, и его взгляд перебежал с дяди Саши на меня, а потом на самолет.

— Здорово мужики. — буркнул он глуховато.

Дядя Саша лишь кивнул, выпустив струйку дыма в сторону, всем своим видом показывая, что разговоры с «бывшими» — ниже его достоинства.

— Приветствую. Какими судьбами? — спросил я. Сразу Сергей Алексеевич не ответил, взгляд его скользнул мимо, будто ища опоры на знакомых очертаниях фюзеляжа. Он сделал несколько неуверенных шагов к самолету, протянул руку и потрогал обшивку, потер ладонью холодный металл. Потом заглянул в темный прямоугольник открытой двери салона.

— С вами полечу, — заявил он тихо. — До базы. Останусь там.

Дядя Саша аж поперхнулся дымом. Он вытащил самокрутку из рта и уставился на бывшего главу, будто на привидение.

— Ты? Туда? Ты чего? — вырвалось у него хрипло. — Там же… подземка. Там жить-то нормально нельзя!

— Мне и здесь жить нельзя, — отрезал Сергей Алексеевич. Он снова посмотрел в зев салона. — Места хватит?

Я молча наблюдал, и картина складывалась сама собой, жестокая в своей ясности. Тяжко ему. История его была у всех на слуху: как после ранения он остался жить, но перестал ходить. Как опустился, утонул в самогоне, с трудом вынырнул оттуда, справился, смог. Как нашёл в себе силы, даже прикованный к коляске, снова стать полезным — учет вел, распределял. Потом был пожар. Когда его жена с дочерью не успели выбраться из дома, а он… Он выбрался. Говорили, увидел пламя — и встал. Просто встал и побежал, оставив и коляску, и, кажется, последнюю часть своей души. Огонь выжег из него инвалида, но оставил пепелище. После этого он снова начал пить. Не в запой, так, чтобы забыться. Все предложения хоть какой-то должности, даже самой номинальной, он отвергал с таким отвращением, будто ему подносили чашу с ядом. Людей сторонился, работал на общих работах на периметре — молча, исправно, механически, как заводной автомат.

— Места хватит, — ответил я на его вопрос, прежде чем дядя Саша успел выдать новую порцию возражений. — Но ты уверен? Там, Сергей Алексеич… Там жизнь не сахар.

Он медленно кивнул, не отрывая взгляда от самолета.

— Я и здесь не живу, Василий. Дышу. И то… через раз. — Он обернулся, и в его усталом лице было что-то окончательное.

Дядя Саша хмыкнул, затянулся, да так, что самокрутка зашипела. Потом с отвращением выбросил её, и потушил окурок сапогом.

— Вещи собрал? — спросил он грубовато, но уже без прежнего раздражения. Вопрос был сугубо практическим. — Там, под землей, шаром покати. Одеяло теплое бери. И табак, если есть. Без него с ума сойдешь.

Сергей Алексеевич кивнул, не глядя на него.

— В сторожке всё. Два мешка.

— Больше бери, не помешает, — дядя Саша мотнул головой в сторону салона. — Место есть.

Сергей Алексеевич молча кивнул.

— К вечеру подходи. Как стемнеет. Только не опаздывай, ждать не будем. — ворчливо произнес дядя Саша, на что Сергей Алексеевич развернулся, и ничего не сказав, пошел в сторону ворот.

Я стоял и смотрел ему в спину, вспоминая каким когда-то был этот человек.

— Чего уставился, как сова на пень? — раздался рядом хриплый голос. Дядя Саша прищурился на меня. — Иди-ка ты, Василий, домой. Лететь в ночь, темнота — не тетка, сонным за штурвал лезть не годится. Выспись, пока есть время. Здесь без тебя обойдёмся.

Он был прав. Да и спать на самом деле хотелось. Поэтому я лишь кивнул, и зашагал прочь.

Как обычно, дома никого не было. После бомбежки, когда осколками посекло кучу народа, работа в больнице не кончалась. Графиков, смен и нормированных дежурств не существовало. Было состояние «на ногах», и состояние «без сил». Аня жила в первом, иногда переходя во второе. Она открывала глаза утром — и шла в больницу. Часто — еще затемно. Возвращалась — когда падала с ног. Дочь могла зайти днем, перекусить или еще чего, но судя по тому что на столе ничего не изменилось после моего ухода, она не приходила.

Я съел оставленный на столе кусок жареного мяса, запил еще тепловатым чаем из термоса и, не раздеваясь, повалился на койку. Сон накрыл почти мгновенно — тяжелый, беспробудный, без сновидений.

Разбудил меня резкий, настойчивый стук в окно.

Открыв глаза, я сообразил что к чему, и поднявшись, приоткрыл занавеску. За окном уже сгущались сумерки, но света еще хватало, чтобы разглядеть.

Перед воротами стояла машина. Обваренная листами железа «Тойота» — угловатый, уродливый, но крепкий броневичок на огромных колесах.

Стучал в стекло молодой парень. Я узнал его — один из ребят что обычно крутились в штабном блиндаже. Звали, кажется, Виктор.

— Чего? — спросил я хрипло, прочищая горло.

— В штаб вызывают, — быстро произнес парень. — Срочно.

— Что случилось?

— Не знаю. Но там все ходят хмурые. Бери что надо и поехали.

Я кивнул, больше не спрашивая. Скорее всего пришли данные от разведки, и они, думается, не очень хорошие. Но это, конечно, не точно.

Через минуту я уже сидел на мягком, пружинящем пассажирском сиденье бронированной «тойоты». Виктор резко рванул с места, и машина, урча перегруженным мотором, понеслась по пустынным улочкам.

Я откинулся на спинку, смотря в узкую смотровую щель, забранную грубой решеткой. На улице середина лета, но из щели дул прохладный, насыщенный пылью ветер. Мы проносились мимо темных силуэтов домов, мимо одинокой фигуры с ружьем у колодца, мимо разбомбленной бани на которой уже во всю копошились люди. Я попытался сосредоточиться, вспоминая: 'Сколько раз я сегодня уже был в штабе? Утром заходил, потом — после собрания. Третий раз, получается. Для одного дня — перебор. Штаб был местом, куда приходили за приказами и плохими новостями, поэтому я не сильно любил ходить туда.

Машина тормознула у бетонных болков, подъехав максимально близко к низкому, земляному фасаду блиндажа. Виктор заглушил двигатель.

Я вылез, расправил плечи и толкнул тяжелую, обитую железом дверь.

Контраст был оглушительным. Если снаружи еще витала прохлада летнего вечера, то внутри стоял густой, спертый и невероятно едкий чад. Воздух был сизым от табачного дыма, настолько плотным, что на мгновение перехватило дыхание. И шум — низкий, многоголосый гул напряжённых голосов, прерываемый резкими, отрывистыми репликами.

Блиндаж был битком набит. Человек пятнадцать, не меньше. Все мужики, все знакомые. Некоторые сидели, другие стояли, прислонившись к земляным стенам или столу. Места не хватало, люди теснились плечом к плечу, и от этой тесноты и духоты становилось еще невыносимее.

За столом, заваленным картами, бумагами и кружками, сидел Твердохлебов. Он смотрел прямо перед собой, тяжелым, неподвижным взглядом, в котором читалось какое-то глухое, беспросветное бешенство. Рядом, сгорбившись, расположился Штиль. По обыкновению, он что-то быстро, почти исступленно писал в блокноте, и его лицо в тени казалось восковым, а карандаш скрипел по бумаге с яростным, злым звуком.

Под потолком, на проводе, болталась лампочка, бросая неровные, прыгающие тени на лица собравшихся. Эти лица были одинаково мрачными. Здесь не было ни любопытства, ни оживления. Была сосредоточенная, подавленная тревога.

«Ну точно», — холодно и четко щёлкнуло у меня в голове, пока я протискивался к столу, — «что-то случилось. И случилось капитально». Пахло не просто проблемой. Пахло бедой.

Я протиснулся сквозь стену спин и плеч. Едкий дым щекотал горло, вызывая спазм. Я сдержанно кашлянул, прикрыв рот кулаком.

Звук заставил Твердохлеба медленно поднять голову. Его взгляд, мутный от усталости и концентрации, скользнул по мне, задержался на секунду.

— А, Василий, — произнес он глухо, без интонации, и сразу же опустил глаза обратно на карту, будто моё присутствие было лишь неизбежной помехой, учтенной в его тяжелых раздумьях.

Но прежде чем я успел что-то спросить, кто-то схватил меня за локоть. Я обернулся. Рядом, прижавшись к стене, стоял Павел, один из радистов. Его лицо, обычно спокойное, сейчас было бледным, а глаза бегали. Он притянул меня ближе, и его шепот, горячий и сдавленный, прозвучал прямо в ухо, пробиваясь сквозь общий гул:

— Группа… — он глотнул воздух. — На засаду напоролась. По рации успели передать… ведут бой. И… всё. Молчок. Вторая, те что на лодках пошли, вообще на связь не вышли.

Я как в воду глядел. Это не просто плохие новости, это беда. Две группы, полтора десятка мужиков — опытных, подготовленных — пропали. И если с теми что по реке пошли еще есть шанс, то первые, скорее всего, погибли.

Засада? — Первое что пришло в голову. Но чтобы устроить её, нужно знать о маршруте, о времени, о цели. Случайность? Возможно. Но в этом мире случайности слишком часто оказываются не случайными.

Для всех парни просто ушли в степь, обычное дело, постоянно кто-то куда-то ходит. Вряд-ли кто-то со стороны мог знать о целях разведчиков. Остаются те кто был в курсе о метках на карте. Таких немного. По пальцам пересчитать. И все вне подозрений. Нет, тут что-то другое.

И что теперь делать? Отправлять вторую группу? Ночью? Это самоубийство.

Твердохлебов вдруг резко поднял голову и обвел всех ледяным взглядом. Гул мгновенно стих.

— Хватит шептаться, как бабы на кухне, — его голос прозвучал хрипло. — Связисты… — он нашел глазами Павла. — Каналы связи держать открытыми, эфир слушать по всем возможным частотам. Если хоть пискнут — сразу докладывать.

— С вылетом что? — спросил я, дождавшись когда он закончит.

Твердохлебов задержал на мне взгляд дольше, чем этого требовала простая констатация моего присутствия. В его глазах, красных от бессонницы и дыма, мелькнуло что-то сложное. Он медленно поднялся, отодвинув стул со скрипом.

— Вылет… — он произнес это слово так, будто пробовал его на вес. — Пойдем-ка. Подышим. Здесь… не думается.

Он грузно направился к выходу, не оглядываясь. Толпа молча расступилась, пропуская его, а за ним и меня. Штиль даже не поднял головы, продолжая скрипеть карандашом, будто выцарапывая ответ из бумаги.

Мы вышли. Свежий воздух ударил в лицо, как ушат ледяной воды после духоты блиндажа. Я глубоко вдохнул, очищая легкие от чада, и закашлялся.

Твердохлебов прошел метров двадцать, остановился у груды покрытых брезентом ящиков и, достав из кармана кисет, принялся медленно, с огромным сосредоточением, крутить цигарку.

— Лететь надо, — наконец сказал он, прикуривая. Огонек зажигалки осветил на миг его лицо.

Он затянулся, выпустил струйку дыма, следя, как ее уносит ветер.

— Но вот что, Василий, — он повернулся ко мне, и его голос стал тише. — С этого момента все, что касается полетов, готовности машин, графика, экипажа — только между нами. Ты, я, дядя Саша, Штиль. И все. Никаких лишних ушей. Никаких разговоров в присутствии кого бы то ни было. Понятно?

Я смотрел на тлеющий кончик его самокрутки и медленно кивал. Его слова не были неожиданностью. Они лишь подтверждали мои собственные опасения. Где-то здесь крыса, среди тех, кого мы считали своими, кто знал о разведке. Возможно, не по злому умыслу. Но результат один — пятнадцать человек в лучшем случае в плену, в худшем — в сырой земле.

— Понятно, — ответил я так же тихо.

Он ещё раз тяжело взглянул на меня, как бы проверяя, донес ли, и, не дожидаясь дальнейших вопросов, развернулся и зашагал обратно к блиндажу.

Я не стал возвращаться в душный блиндаж, а сразу пошел сторону летного поля, поглядывая на затягивающееся тучами небо. Темнело быстро, АН-2 был едва различим — темное пятно в самом конце полосы, и тусклый красный огонек. Он то вспыхивал, то почти гас. Я подошёл ближе.

Дядя Саша сидел в старом, брезентовом раскладном кресле, откинувшись назад. Цигарка, зажатая в углу рта, тлела, освещая его покрытое морщинами лицо и седые щетинистые брови. Он дремал не затушив сигарету, что было совсем на него не похоже.

Я кашлянул, негромко. Он медленно приоткрыл один глаз, потом второй, фокусируясь на мне.

— Ты… — хрипло произнес он, вынимая почти потухшую самокрутку изо рта и с отвращением швыряя ее в темноту.

— Разведчики пропали, — сказал я. — Первые на засаду напоролись. Успели передать, что бой приняли, и всё. Вторые — просто на связь не вышли.

Дядя Саша не шелохнулся, но в темноте я почувствовал, как его фигура стала еще неподвижнее. Он медленно, с каким-то тихим, внутренним скрежетом поднялся с кресла, отряхнул колени.

— На засаду… — повторил он без интонации, как будто пробуя на вкус это чужое, смертельное слово. Потом резко сплюнул в сторону. — А нам что? — спросил он прямо, уставившись на меня сквозь темноту. Его голос был низким, хриплым от сна, но в нем не было ни капли растерянности. Только привычная, готовая к худшему собранность. — Лететь? Или как?

— Лететь, — ответил я, но в обход.

— Крюк? — переспросил дядя Саша, и в его голосе зазвучало нечто среднее между насмешкой и раздражением. — Ты в курсе, сколько это лишнего горючего?

Он не ждал ответа. Вместо этого его взгляд медленно пополз вверх, к небу, которое теперь было не просто темным, а тяжелым, свинцово-серым от набухших влагой туч. Они плыли низко, рваными клочьями, затягивая последние просветы.

Дядя Саша вдруг хмыкнул.

— Видишь? Низкая облачность. Если залезть в эту муть, нас ни с воздуха, ни с земли не разглядеть будет. Ни визуально, ни, может, даже по шуму — облака звук гасят. А на выходе… если повезет, уже за зоной риска будем.

Я посмотрел на него, потом на тучи.

— Ты уверен? — спросил я.

— В молодости, на Северах, бывало, в худшую погоду гонял, — отозвался дядя Саша, и в его голосе на миг прозвучала тоска по тем временам. — Приборы в порядке, голова на плечах. Чего нам бояться?