Чужие свадьбы, я и Кирилл

Глава 13. Свидание с законом

Начало лета в Петербурге, как обманка. На календаре июнь, а по ощущениямвсё та же поздняя весна, у которой просто закончились силы объясняться. Воздух ещё не теплый, но уже пахнет надеждой, что дальше будет солнце. Или хотя бы видимость солнца.

Петербург вдруг высох. Никаких луж, никакой привычной влаги, город решил проверить, кто я без дождя. Без своего постоянного оправдания грусти. Свет скользил по крышам, отражался в окнах домов, где давно не открывают форточки, и даже асфальт выглядел уставшим от драмы.

Я шла по набережной в платье, которое вроде как праздничное, но на самом деле просто чистое. Под пальто, конечно: июнь тут умеет кусаться. Ветер с Невы поднимал волосы и мысли, а внутри было странное спокойствие, как перед экзаменом, где не готовилась, но почему-то уверена, что списывать не придётся.

Сегодня, свидание. Не мечта, не кино, не случайный бар после смены. Настоящее. УРА! Там, где люди сидят за столами с тканевыми салфетками и говорят вещи вроде «ещё по бокалу». Там, где никто не кричит, что жизнь несправедлива, потому что у всех план и ипотека.

Ресторан «Порту» встретило меня теплом и запахом дорогого хлеба, того самого, который покупают не ради вкуса, а ради статуса. Здесь всё выглядело так, будто счастье можно заказать курсом дегустации. Официанты двигались плавно, как уверенность в завтрашнем дне, музыка была ровной, без лишних нот, и даже свет казался фильтрованным.

Я пришла на десять минут раньше, не потому, что пунктуальна, а потому что хотела привыкнуть к новой роли. Сегодня я не официантка, не наблюдатель, не стенографистка чужих эмоций. Сегодня я участница. В первый раз за долгое время.

Села спиной к залу, лицом к окну. Петербург снаружи отражался в стекле, немного мутный, но терпимый. Я поправила волосы, проверила телефон, сделала глоток воды и убедилась, что не нервничаю. Почти.

Степан вошел минута в минуту. Тот самый из «Бентли». Без фрака, но с той же выверенной точностью во всём. В нём не было ни одного случайного жеста. Он двигался, как человек, у которого все решения прошли согласование.

— Вы вовремя, — сказал он, улыбаясь уголками губ. — Это уже редкость.

— Просто я не люблю опаздывать на новую жизнь, — ответила я.

Он заказал вино, даже не взглянув в меню. Уверенность — это язык, на котором он думал. И в этом не было ни капли снобизма, только привычка жить без колебаний. Я поймала себя на мысли, что с ним даже молчание кажется законным, а паузы звучат как утверждения.

Петербург за окном замедлил шаг. Первое лето без дождя началось, и я почему-то тоже решила не прятаться под зонт.

Чтобы не утонуть в неловких паузах, я сделала то, что всегда спасает, достала свой профессиональный арсенал свадебных историй.

Рассказала про невесту, уронившую букет в унитаз, и мы всей сменой вытаскивали его, как редкий цветок отчаяния.

Про жениха, сбежавшего в туалет от тёщи и просидевшего там сорок минут, пока гости скандировали «Горько!» в никуда.

Про диджея, который включил песенку Мамонтенка, а потом уверял, что это был «саунд-дизайн судьбы».

Степан слушал не из вежливости. Не перебивал, не пытался сделать умное лицо, не вставлял «а я читал исследование». Просто слышал.

— У вас взгляд оператора, — сказал он, когда я замолчала. — Вы не участвуете, вы фиксируете.

— Это не талант, а профессиональное выгорание, — усмехнулась я. — Я человек, который подаёт бокалы и моральные выводы.

Он засмеялся тихо, не показывая зубов, и от этого смех стал каким-то тёплым, как старое пальто, которое ждало, когда его снова наденут. Я поймала себя на мысли: может, именно так и выглядит взрослая химия, не фейерверк и не ток по венам, а лёгкость быть собой. Когда молчание не тянет вниз, а просто даёт передышку.

Телефон завибрировал. На экране — Игорь. Конечно, именно сейчас. Вселенная как будто специально подсылает прошлое, когда ты пытаешься начать хоть что-то новое.

— Возьми, — спокойно сказал Степан, делая глоток вина. — Все нормально.

Я кивнула и вышла в коридор. Стены были увешаны чёрно-белыми фотографиями чаек над Финским заливом, слишком символично, чтобы не усмехнуться. Чайки кричали даже на снимках, как будто знали, что всё это про свободу, которая всегда мимо.

— Вика! — голос Игоря звенел, как кофемашина в утренней спешке. — Я теперь с видом на Неву! Представляешь? Офис, деньги на обеды, ассистентка, корпоративный ноутбук. И смарт-доска!

Я усмехнулась, глядя на чайку, застывшую в полёте:

— Теперь ты не просто Игорь. Ты Игорь-с-корпоративным-кофе. Осталось понять, где теперь твоя душа, в бухгалтерии или в теле?

Он рассмеялся, но смех получился короткий, ломкий.

— Знаешь, там всё идеально, кроме смысла. Можно я вечером загляну? Просто вдохнуть пыли, книжной, живой. Я соскучился по хаосу.

Я помолчала секунду, чувствуя, как голос Степана из зала звучит фоном — спокойный, ровный.

— Заглядывай, — сказала я. — Если не утонешь в Неве и в своих регламентах.

— Не утону, — вздохнул он. — Я просто всплываю не туда.

Связь оборвалась. Я задержалась у стены, вдохнула запах дорогого кофе, смешанного с моим простым парфюмом, как будто между двумя мирами.

Когда вернулась, Степан не спросил ни слова. Только посмотрел поверх бокала и сказал:

— Вы меняетесь голосом, когда говорите с «своими». Там появляется живость. Та, которой не учат.

Я пожала плечами:

— Иногда быть живой — самое подозрительное качество в мире, где все стараются быть спокойными.

Он улыбнулся, но ничего не ответил. В бокале отражался светровный, предсказуемый. А я вдруг поняла, что мне снова хочется дождя.

После второго бокала вино окончательно сняло с вечера галстук. Степан откинулся на спинку кресла, снял запонку и чуть прищурился, как человек, который впервые за долгое время позволил себе не следить за формулировками.

— Я из Москвы, — сказал он, глядя куда-то поверх моего плеча, будто там висела карта, на которой его жизнь вычерчена пунктиром. — Приехал открывать филиал. Глава департамента по Северо-Западу, звучит громко, живется скучно. Развелся два года назад, детей нет, драмы тоже нет.

Он говорил спокойно, как о погоде, без тени сожаления, но в голосе проскальзывала хрупкость, как трещина на идеально полированной чашке.

— Я не романтик, я логик, — продолжил он. — Но мне нравятся те, кто ломает систему. Вы — из них.

Я улыбнулась.

— Я просто человек, который всё время теряет инструкцию. Особенно по жизни.

Он кивнул, собираясь ответить, но в этот момент телефон взорвался слишком громким звуком. Один официант чуть не выронил поднос, а Степан усмехнулся:

— Принимается.

— Вера, — прошипела я в трубку, — ты в эфире.

В ответ — только ветер, чайки и восторженный крик:

— Вика! Здесь всё божественно! Мужчины как коктейли красивые, но быстро кончаются! А деньги кончились ещё быстрее! Банкоматы мёртвые, как совесть депутата. Спаси! Возьми из кассы, а если не получится, придумай чудо!

— Сейчас ночь, Вер, — сказала я, чувствуя, как Степан отставляет бокал и слегка наклоняет голову, прислушиваясь.

— Сколько? — спокойно спросил он, будто речь шла о налоговой отчётности.

— Нет, нет, — замахала я руками. — Она просто в настроении драматической оперы…

Вера перекричала море:

— Двести пятьдесят! Только не пугайся! Верну, когда море вернёт приливом!

Я выдохнула. Это была Вера, для которой слово «разумно» звучало как оскорбление. Степан, не теряя ни секунды, достал телефон.

— Дайте номер. Я переведу.

— Вы не обязаны, — прошептала я, чувствуя, как всё во мне сопротивляется — гордость, воспитание, привычка платить за себя даже за собственную ошибку.

— Зато могу, — сказал он просто и нажал «отправить».

Минутой позже Вера выдохнула в трубку так, будто увидела архангела в очках и с лимитом на чудеса:

— Передай ему, что он спас честь литературы на юге страны! Деньги будут потрачены с радостью!

Я отключила звонок и посмотрела на Степана. Он не улыбался, просто крутил бокал в пальцах, будто размешивал вине смысл.

— Спасибо, — сказала я тихо, неловко, как человек, которому впервые не пришлось быть сильной.

Он поднял глаза и ответил без пафоса, почти буднично:

— Не благодарите. Это не геройство. Это просто взрослость, когда можешь помочь и не требуешь аплодисментов.

И в этот момент мне стало немного страшно. Потому что впервые за долгое время рядом оказался мужчина, который не спасает, а просто делает то, что должен. Без слов, без расчета, без театра.

Мы вышли из «Порту», и город встретил нас ярким июньским светом, который бывает только в начале лета, когда вечер вроде бы закончился, но небо всё ещё думает, что утро. Петербург сиял витринами, как сцена после генеральной репетиции: актеры разошлись, а декорации остались стоять, делая вид, что жизнь продолжается.

— Куда теперь? — спросил Степан, доставая зонт, хотя небо было чистым. Профессиональная привычка, быть готовым к форс-мажорам.

— Проверить магазин, — сказала я. — После Веры тревожно оставлять кассу без присмотра. Она, конечно, женщина совести, но совесть у неё в отпуске.

— Тогда поехали в ваш храм книг, — предложил он. — Хочу увидеть место, где рождаются ваши монологи.

«София» встретила нас стандартно, тишина и книги. Внутри было тихо, как в музее после закрытия: ни звука, только дыхание страниц. Лампа у кассы мигала в такт моим мыслям. Всё было на месте, даже тень Веры где-то между полками.

Степан прошёлся вдоль рядов, провёл пальцами по корешкам, как по клавишам старого пианино.

— «Над пропастью во ржи», «Жизнь взаймы», «Посторонний»… — прочитал он. — Хороший набор для первого свидания.

— Это у нас постоянная экспозиция по жанру “всё сложно”, — сказала я.

Он усмехнулся и посмотрел на меня так, будто видел не продавца, а персонажа из книги, которую только начал читать.

— Знаете, Вика, вы очень питерская. Даже когда сухо, от вас всё равно пахнет дождём.

Я не ответила. Только улыбнулась и подумала: вот он, взрослый мужчина без хаоса. Уверенный, предсказуемый, умеющий слушать и платить без дрожи в голосе. Всё как должно быть. Почему же не щёлкает? Почему внутри тишина, а не музыка?

Я вернула ему 250 тысяч рублей, которые Вера тратила сейчас на свою радость где то там далеко.

Мы вышли. Ночь окончательно легла на город. Он проводил меня до двери, дождался, пока я открою замок, и поцеловал в щёку. Вежливо, почти официально, как ставят печать на договор.

— Берегите себя, — сказал он. — И ключи от мудрости.

Я кивнула. Ключи звякнули в ладони тяжело, будто напоминая, что мудрость, как и взрослость, всегда весит больше, чем кажется.

Подъезд встретил тишиной и полосой света из-под двери. Она была не заперта. Я толкнула и всё стало слишком ясно.

Сначалачемодан Леры. Потом рука Кирилла на её плече. Они спали. Не страсть, а усталость. Не измена, а возвращение туда, где привычнее.

Я стояла босиком, в пальто, еще пахнущем рестораном, и понимала: снова оказалась в сцене без репетиции. Без скандала, без слёз. Просто момент, когда приходишь не вовремя в собственную жизнь.

Тихо закрыла дверь, прошла на кухню. Налила холодной воды, как необходимость принять факт. Телефон мигнул: Степан.

«Спасибо за вечер. С вами спокойно. Это редкость»

Я набрала: «Спасибо за взрослость. Без иронии»

На столе стояла кружка с трещиной, посуда Кирилла. Я провела пальцем по сколу, как по старому шраму. Иногда доброта путает карты хуже любви. А за стеной кто-то вздохнул и стало ясно: утро начнется раньше, чем я к нему готова.

Запись № 191

Не путай доброту с судьбой. Иногда человек просто оплатил счет, а ты уже придумала будущее. Если в кадре тишина, это тоже звук.

Если вам понравилось — добавьте книгу в библиотеку

Это очень помогает истории расти.

И пишите, что чувствуете — я читаю всё.