Чужие свадьбы, я и Кирилл

Глава 4. Новоселье втроем

Телефон зазвонил в самый момент, когда я мыла пол и чувствовала себя человеком, который хотя бы контролирует пространство. Пузырьки пены бежали по ведру, и жизнь казалась управляемой: вот грязно, а вот чисто. Просто формула счастья, если не вдаваться в подробности.

На экране высветилось имя: Кирилл.

Внутри что-то щелкнуло, будто кто-то невидимый включил аварийный генератор сердца. Оно выдало пару лишних ударов пробный пуск перед апокалипсисом.

— Привет, — сказал он. Голос тот самый — уверенный, чуть хриплый, как будто из рекламы кофе для сильных и добрых. — Слушай, идея огонь! Я за! Мы приедем вечером.

Пена на полу остановилась, как в замедленной съёмке.

— Мы? — переспросила я, медленно выпрямляясь и вытирая руки о футболку. — В смысле мы?

— Ну я и Лера. Посмотреть квартиру.

Мир не рухнул, он просто тихо отодвинулся, чтобы я сама споткнулась. Воздух встал колом, будто даже кислороду стало неловко.

Пауза длилась ровно столько, чтобы успеть прожить маленькую драму в трёх действиях.

Акт первый: Что?

Акт второй: Почему вместе?

Акт третий: Поздно отменять.

— Ага, конечно, — сказала я тоном человека, у которого в душе пожар, но лицо — инструктаж по технике безопасности. — Жду. Спасибо, что позвонил.

Он что-то ещё сказал про “захватим кофе” и “посмотрим вместе интерьер”, а я уже не слышала. Мозг ушел в авиарежим, где вместо мыслей всплывают списки дел: вынести мусор, спрятать эмоции, стереть с пола отчаяние.

Когда звонок оборвался, я осталась стоять посреди кухни, держа тряпку как знамя капитуляции. Кирилл. Лера. В одном предложении. В одном глаголе“ приедем”.

Два человека, у которых, похоже, всё просто. И одна я с ведром и внезапным чувством, что вымыла себе место под плаху.

В голове мелькали идиотские мысли: может, я не так поняла? Может, “мы” — это он и его рюкзак? Или он просто вежливо включил девушку в множественное число, как бонусную запятую в тексте? Но нет. Кирилл не тот, кто делает запятые случайно.

Я открыла окно, душно. За окном лил питерский дождь, уверенный, как судьба. В таких каплях хочется написать заявление об отставке из взрослой жизни. Небо серое, как сообщение “он набирает текст”. И так же обманчивое.

“Мы приедем вечером”. Фраза короткая, но бьет как диагноз.

Я представила, как они заходят: Лера в белых кедах и уверенности, Кирилл с сумкой и тем взглядом, от которого хочется выключить себя. Они осмотрят полки, спросят, где ванная, и скажут “как уютно”. А я буду улыбаться, потому что у меня талант притворяться хозяйкой, когда на самом деле гость.

Я посмотрела на часы. До “вечера” оставалось шесть часов. Достаточно, чтобы привести квартиру в порядок и окончательно разрушить душевное равновесие.

“Жду”, — сказала я ему. И впервые поняла, что это не просто вежливость. Это диагноз.

В «Софии» я рассказала всё Вере. Потому что если в жизни случается эмоциональный ураган, ты идешь не к психологу, а к Вере женщине, у которой и жизненный опыт, и словарный запас позволяют лечить фразами. И это бесплатно.

Она слушала молча, с тем видом, будто я зачитываю начало романа, в котором она — редактор. Когда я закончила, она спокойно отпила кофе из кружки с надписью «Смерть скуке» и спросила:

— Так значит, он к тебе съезжается, но с девушкой?

— Ну… да, — выдохнула я.

— И ты согласилась?

— Не успела отказаться.

Вера кивнула, как будто я только что подтвердила какую-то жизненную теорему.

— И правильно. Иногда мужчину проще вырастить под рукой, чем ловить по объявлениям.

Я моргнула.

— Вера! Он не мой!

— Все мы чьи-то, просто иногда — с опозданием, — сказала она с видом человека, который однажды опоздал на самолёт, но всё равно долетел.

Я вздохнула. Вера, как всегда, рассуждала на частотах, недоступных остальным смертным. У неё для всего найдётся афоризм, даже для катастроф.

Она поставила кружку на прилавок и вдруг спросила:

— Знаешь, почему магазин называется «София»?

— Почему? — нет смысла отвергать безысходность.

— Это имя первой жены моего мужа.

— Простите, первой жены?

— Да. Мы жили втроём три месяца, пока она не уехала на Брайтон-Бич.

Я уставилась на нее, уверенная, что сейчас последует «шутка дня». Но нет. Вера продолжала спокойно сортировать закладки для книг и говорить буднично, как будто рассказывает рецепт пирога.

— Я тогда думала, что сойду с ума, — сказала она. — А оказалось, привыкла. Она пекла оладьи, я варила борщ, он бегал между нами с чашками. Даже мило.

— Мило?! — у меня чуть не задёргался глаз.

— Конечно. Пока не уехала, жила, как человек. А потом всё вернулось в норму. Так что, — она подмигнула, — если не можешь выбить соперницу, попробуй подружиться.

— Вы шутите?

— Нисколько. Жизнь — это длинная коммуналка с плохой звукоизоляцией, — сказала Вера и спокойно добавила: — Главное, чтобы хоть кто-то мыл за собой кружки и унитаз.

Я села на стул, чувствуя, что реальность слегка поплыла.

— Спасибо, Вера, но я не готова жить в коммуналке под названием “Любовный треугольник”.

— Не переживай. Все сначала “не готовы”, а потом даже мебель переставляют, чтобы всем хватило места.

В этот момент мимо прошёл Игорь в очках, с коробкой книг, как воплощённое смущение. Он явно подслушивал.

— Вика, — сказал он тихо, — если что, у нас дома есть свободная комната. Мама будет рада.

— Спасибо, но я не готова к третьей мировой.

Он улыбнулся смущённо и ушёл, а Вера хмыкнула:

— Видишь? Мужчины повсюду. Даже если ты просто стоишь у полки с классикой. Главное — не перепутай Чехова с жизнью: у него всегда все уезжают, а у тебя кто-нибудь, может быть, останется.

Я вздохнула и протёрла прилавок, стараясь не думать, кто именно и с кем собирается “остаться” в моей квартире сегодня вечером.

Вера подкинула сверху:

— Почитай биографию Маяковского. Там всё про любовные треугольники. Тебе понравится, он тоже страдал, но с рифмой.

Я фыркнула:

— Я не хочу страдать, даже с рифмой.

— Ну и зря, — отрезала Вера, — страдание — это топливо великих. У кого боль, у того и стихи. У кого всё спокойно, те пишут бухгалтерские отчёты.

Она с удовольствием отхлебнула кофе, будто подогрела вдохновение, и заговорила уже с выражением лектора на вечере поэзии:

— У него, между прочим, был настоящий любовный треугольник. Лиля Брик, её муж Осип и сам Маяковский. Они жили, писали, ревновали и при этом умудрялись не убивать друг друга. Он любил Лилю до безумия, а она его и мужа одновременно. Представь, они все жили в одной квартире!

— Что, прямо вместе?

— Прямо вместе. Делили дом, стол, постели, иногда даже идеи. Лиля редактировала его стихи, Осип помогал издавать, а сам Владимир Владимирович ходил с сердцем, как с бомбой. И всё это — под вывеской дружбы и искусства.

Она задумчиво провела пальцем по краю чашки:

— Он, бедняга, писал про любовь, как про геометрию. И не просто геометрию, авысшую математику чувств. У него даже строчки такие были, послушай.

Вера поправила очки и, почти не глядя в книгу, начала читать, как будто эти слова всегда ждали момента прозвучать в «Софии»:

Любовь — не прямая, а ломаная линия,

где угол острее, чем совесть моя.

Один я смеюсь, другая обижена,

третья рисует прощай на стекле дождя.

Я — точка в треугольнике вечной геометрии,

где чувства сходятся, как в узел трамвайных рельс.

И если любовь — это формула метрики,

то я не вписываюсь в ваш Евклидов текст.

Она закрыла книгу, будто закончила молитву, и вздохнула:

— Вот видишь? Даже в гении не хватило места для спокойствия.

— Спасибо, Вера, утешили, — сказала я. — Значит, мне теперь тоже пора искать мужа для моей соперницы, чтобы всё было по классике?

— Не торопись, — усмехнулась она. — Маяковский хоть и сжёг себя в чувствах, но писал, что без любви ни одна строка не горит. Может, твой Кирилл не поэт, зато у него шанс стать хотя бы вдохновением.

Я поклялась, что не буду жить в поэзии, но, похоже, уже живу в рифме. Может мне написать романс? Или шансон?

Дома я устроила генеральную уборку века такую, после которой квартиру можно показывать в рекламе моющих средств или в документалке о женщинах на грани. Мыла полы, пока не начала видеть в отражении свое уставшее лицо и собственную глупость. Пыль стирала, как будто вместе с ней могла стереть ревность. Носки рассортировала по цвету аурыбелые к надеждам, серые к сомнениям, одинокие в стирку. Даже батареи протерла, хотя им, кажется, всё равно, кто в квартире дышит.

Потом стояла посреди кухни, с ведром и тряпкой, и ловила себя на мысли, что всё это не уборка, а акт отчаянного самоуважения. «Почему я так стараюсь ради мужчины, который придёт с другой женщиной?», спросила я у собственного отражения в чайнике. Оно не ответило, только помутнело от пара.

Я понимала, что это нелепо полировать кухонные шкафы вместо границ, мыть окна, через которые всё равно видно только дождь. Но руки продолжали двигаться, будто каждая тряпка была моей последней попыткой навести порядок хотя бы в одной вселенной.

Когда закончила, швабра стояла у стены, как жезл поражения. Я опёрлась на неё и подумала: ну вот, теперь всё блестит кроме меня.

Жить с парнем, которого хочешь, и его девушкой, как быть статистом в собственном фильме. Ты вроде на площадке, слышишь реплики, запах кофе, смех, но твоя сцена давно вырезана. Улыбаешься, говоришь «нет, мне не мешает», а внутри репетируешь крик, который никто не услышит за саундтреком чужого счастья.

Убираешь кухню, чтобы не думать, как они делят подушку. Гладишь скатерть и чувствуешь, как вместе с ней выравнивается самооценка. Снаружиспокойствие, внутри геометрия боли: любовь втроём при комнатной температуре.

И всё равно ждёшь их возвращения, потому что хуже тишины бывает только тишина без него.

Когда Кирилл с Лерой приехали, я стояла у двери, как экскурсовод по собственной глупости. Всё уже блестело: пол, посуда, даже зеркало, где отражалась моя нервная улыбка. Я репетировала ее весь день: немного радости, немного безразличия. Улыбка человека, которому всё равно, хотя всем известно нет.

— Проходите, — сказала я голосом, который не принадлежал мне.

Лера вошла первой. Она сияла не от счастья, а от уверенности, что всё под контролем: длинные волосы, белые кеды, лёгкий запах шампуня и новой жизни. Тип девушки, у которой даже шторы лежат как надо. Кирилл помог ей снять куртку, а потом улыбнулся мне так, как улыбаются старым друзьям, которые не должны ничего чувствовать.

— Классное место, — сказала Лера, окинув взглядом комнату. — Можно тут повесить зеркало? Я люблю, когда свет отражается.

— Можно, — ответила я. — Хоть в каждой комнате.

Кирилл засмеялся. Его смех, тёплый и невинный, прошел по мне, как ток.

— Вот за это я тебя и люблю — всё с иронией.

Слово “люблю” прозвучало не для меня, но ударило точно. Маленький, неосторожный осколок нежности, который застрял где-то под рёбрами. Я даже не моргнула, только кивнула, будто мне действительно смешно.

Они ходили по квартире, осматривались, как новые жильцы в сериале о счастливых людях. Кирилл открывал шкафы, стучал по подоконнику, говорил что-то про “отличную вентиляцию”. Лера говорила про уют и “прекрасную энергию пространства”. А я шла за ними и чувствовала, как каждая комната становится чужой. Вчера это была моя квартира, сегодня их декорация.

— Тут красиво, — сказала Лера, — особенно кухня. Такая домашняя и чистая.

Я чуть не рассмеялась. Конечно, чистая. Я в ней только что отмыла всю свою гордость.

Кирилл достал из сумки пакет, поставил на стол.

— Я привёз кофе. Будем делить пополам, как договаривались.

Я смотрела на этот пакет как на символ новой жизни. Половина кофемоя. Всё остальное нет.

Лера подошла к окну, выглянула на улицу.

— Вид какой романтичный, — сказала она. — Особенно дождь.

Кирилл обнял её за плечи. Просто, привычно. А у меня сердце внутри сделало вид, что споткнулось. Я взяла чашки, чтобы спрятаться за действием. Вода шумела в чайнике, и этот звук казался громче, чем нужно. Когда они сели на диван, я налила кофе в три кружки, одинаково, будто равенство спасёт.

— За начало, — сказал Кирилл.

— За уют, — добавила Лера.

А я подумала: за самообладание. За терпение. За Сталина!

Мы выпили. Смех, разговоры, пустяки всё выглядело нормально. Только внутри всё перекосилось, как картина, которую никто не поправил.

И вдруг я поняла: это и есть начало. Начало моей новой ролидевушки, которая живёт с парнем своей мечты и его девушкой. Без сценария, без дублей. И, как назло, без права выйти из кадра.

Ночью я услышала, как Лера говорит из комнаты:

— Зай, не забудь меня поцеловать.

Сначала тишина. Потом тихий смех, лёгкий шорох одеяла, звук дыхания, которое невозможно не услышать, если ты лежишь в соседней комнате и считаешь секунды между их словами. Казалось, что даже стены слушают, и им стыдно.

Я перевернулась на другой бок, спрятала лицо в подушку и впервые за долгое время захотела плакать не из-за них, а из-за себя. Из-за того, что всё вроде правильно: жильцы довольны, кофе куплен, полы блестят, а внутри всё крошится. Хотелось хоть как-то выключить чувства, но единственное, что я могла выключить, это свет.

В телефоне открыла заметки. Пальцы дрожали, будто от холода, хотя в комнате было тепло и пахло их шампунем. Напечатала медленно, почти печатным почерком, чтобы не стереть лишнего:

Запись № 179.

Никаких коммуналок любви. Даже если жильцы мечта и её приложение. Даже если кажется, что это временно. Свадьбы не будет?!

Посмотрела на экран. Текст был короткий, но в нём уместилось всё: усталость, злость, и какая-то тихая, почти взрослая жалость к себе.

Я отложила телефон, выключила свет и прошептала в темноту:

— Добро пожаловать домой, Кирилл.

Ответа, конечно, не было. Только стук капель по подоконнику, как аплодисменты пустого зала после плохого спектакля, который всё равно кто-то сыграл до конца.

Если вам понравилось — добавьте книгу в библиотеку

Это очень помогает истории расти.

И пишите, что чувствуете — я читаю всё.