Чужие свадьбы, я и Кирилл

Глава 16. Пять вопросов и одна футболка

В «Софии» было тихо настолько, что даже воздух казался в отпуске. Вера стояла за прилавком, листала какой-то женский журнал и выглядела как человек, который вот-вот устроит революцию против покоя. Ну или просто перевернет страницу глянца.

— Разошлись, — сказала она, не поднимая глаз. — Этот старик хотел от меня только секс.

Я моргнула, не сразу найдя слова.

— Прямо так и сказал?

— Нет, конечно. Он произнес: “Ты меня вдохновляешь на жизнь”. — Вера усмехнулась. — А вдохновлен он был исключительно частями тела у меня и частью тела у себя.

Я смутилась, словно словила чужое откровение без разрешения и регистрации.

— Мы же девочки, — добавила она, будто объясняя очевидное. — Игоря нет, можем говорить вслух.

— Просто… неожиданно, — выдавила я.

— А вот нечего всё время делать вид, что у нас нет тел, — отрезала Вера. — Прямота, это уважение. Если не говорить честно, начинаешь верить даже себе.

Она перевернула страницу журнала, потом резко закрыла его, словно тема исчерпана. Колокольчик на двери звякнул. В зал вошел мужчина лет сорока: аккуратный, с тем выражением лица, будто ищет не просто книгу, а подтверждение собственной теории о мире.

Вера просияла, как актриса, получившая новую сцену.

— Когда у тебя был секс? — громко спросила она, будто объявляла акцию недели.

Я едва не уронила стопку закладок. Показала глазами на мужчину: мол, Вера, пожалуйста. Тут посетитель.

Она поняла все по-своему. Кивнула и пошла прямо к нему.

— Знакомьтесь. Это Вика, — сказала гордо, как будто представляла новый шедевр. — Она потрясающая, умная, начитанная и вообще редкий экземпляр порядочной женщины. А какое у нее тело?

Да, интересно, а какое у меня тело? По мне так не очень. Надо заняться собой.

Мужчина замер, потом чуть улыбнулся.

— Очень приятно.

Я успела только вдохнуть:

— Нет, спасибо. У меня есть Степан.

Вера довольно прищурилась, а я осознала, что прозвучала так, будто объявила о помолвке в прямом эфире. Когда дверь за клиентом закрылась, Вера с самым довольным видом протерла прилавок и сказала:

— Так, значит, есть Степан. Мне нравится его имя. Серьёзное, без истерики.

Я села на табурет, глядя на полку с любовными романами. «Я сказала “Степан”, не “Кирилл”, — подумала я. — Значит ли это, что я уже выбрала? Или просто проговорилась? А может, это как в ресторане, назвала блюдо, потому что официант смотрел в ожидании?»

Вера вздохнула и положила руку мне на плечо.

— Иди к людям, Вика. Пока не заросла сомнениями. Или хотя бы к Нине. Она вытащит из тебя всё, даже то, что ты прячешь за сарказмом.

Я усмехнулась:

— Это угроза или забота?

— И то, и другое, — сказала Вера. — А теперь иди. У тебя лицо женщины, которая слишком долго ждала подсказку, хотя давно знает ответ. И тебе пора это обсудить с кем то младше шестидесяти.

Я взяла сумку и вышла из магазина. На улице стояло ленивое питерское лето, когда солнце светит из незнание, что это Питер. И вдруг стало ясно: пока Вера говорит о сексе, я всё ещё учусь говорить о жизни.

Нина ответила почти мгновенно, как всегда, когда чувствует, что я на грани.

— Йога через сорок минут, — сказала она. — Приходи. Я уже в леггинсах.

Зал был белый, ровный, будто его нарисовали специально для внутреннего равновесия. Воздух тихий, мягкий, а инструктор, женщина с идеальной осанкой и голосом, способным усмирить даже паническую атаку.

— Вирабхадрасана два. Смотрим вперёд. Не падаем. Дышим.

Мы с Ниной стояли бок о бок, как два потерянных дерева в саду, где давно не сеяли надежды.

— Сделаем тест, — шепнула она, вытягивая руки. — Быстро и честно. Два варианта ответа: Кирилл или Степан. Без пауз, без “а если”.

— Я против психологического насилия.

— Это не насилие. Это диагностика. Гармония, наконец.

— Можем хотя бы дождаться шавасаны?

— Нет. Шаванасы для слабаков. Тогда ты начнёшь думать. А это испортит всё веселье.

Я вздохнула.

— Ладно, давай.

— Первый вопрос: кому ты первой напишешь, если пропадёт свет?

— Кирилл.

— Второй: кто угадает твой жест в крокодиле?

— Кирилл.

— Третий: чью ошибку ты простишь без обсуждения?

— Степана.

— Четвёртый: с кем сможешь молчать и не чувствовать себя виноватой?

— Степаном.

— И пятый: кто не сделает тебе больно специально?

— Степан.

Нина сложила руки в «намасте» и посмотрела на меня так, будто только что диагностировала редкий вид эмоционального раздвоения.

— Два три. Гости проявили характер и выиграли.

— Я не хочу “дом без огня”.

— А “огонь без дома”? — спокойно уточнила она.

Я молчала. Внутри всё будто повисло между вдохом и выдохом.

Инструктор перешла к следующей позе:

— Уттанасана. Склоняемся к земле. Освобождаем голову от ненужных мыслей.

Нина усмехнулась:

— Слышала? Даже йога тебя уже троллит.

Я не выдержала, убрала коврик, как будто он был спасательным кругом, который вдруг утяжелили камнем.

— Извини, — прошептала я. — Мне надо.

— Конечно надо.

— Спасибо за тест.

Я вышла в коридор, где зеркала и запах мокрых полотенец отражали чужую собранность. В телефоне вспыхнули непрочитанные сообщения. От Кириллатишина, от Степана «Как день?». И вдруг стало ясно: тест не про мужчин. Он про меня. Про то, что я всё ещё балансирую между “люблю” и “удобно”, между “жду” и “иду сама”.

Когда я закрыла за собой дверь студии, воздух на улице показался громче. Лето в Петербурге начиналось мягко, почти по-южному.

Вечерний поезд гудел, как сердце города, которое никак не решится на ритм. Я смотрела на своё отражение в окне, оно напоминало уставшую версию оптимизма: вроде жива, но уже не спорит с реальностью.

Пальцы сами нашли телефон. «Если ты не занят…» — написала я Степану.

Ответ пришёл мгновенно, будто он всё это время держал сообщение наготове:

«Никогда не занят, если речь о вас. Заезжайте. Ужин, паста и немного вина».

Я усмехнулась. Четкий план, пунктуация на месте, как в договоре. Степан человек, у которого даже чувства наверняка в алфавитном порядке. И всё же в его предсказуемости было что-то странно утешающее.

Может, потому что я устала быть героиней чужих драм”. Хотелось просто быть в чьей-то тишине, где никто не требует финала, а только предлагает поужинать.

И надо после йоги принять душ и переодеться. Вот это точно здравая мысль.

У Степана было так аккуратно, что даже воздух держал осанку. Каждая вещь знала свое место, и даже стол выглядел так, будто готов дать показания по делу «О порядке и здравом смысле».

Он снял пиджак, закатал рукава, достал тарелки. Движения точные, уверенные, почти юридические.

— Паста простая, — сказал он, ставя передо мной дымящуюся тарелку. — Зато честная. Как свидетели в суде.

— Главное, чтобы без приговора, — ответила я.

— Я обещаю мягкий вердикт, — улыбнулся он.

Мы ели медленно, с тем вниманием, которое обычно оставляют для разговоров. Говорили про всё и ни о чём: клиентов, абсурдные жалобы, «дело о кошке, которая съела документы» и женщину, требующую моральную компенсацию за испорченную тюль. Он рассказывал спокойно, без самолюбования, с легкой иронией, как человек, который умеет держать дистанцию и всё равно быть живым.

Я слушала и вдруг поняла, что это — редкость. Он не спорит, не оценивает, не ловит поводы блеснуть интеллектом. Просто слышит. В какой-то момент я поймала себя на мысли: вот оно, взрослая версия покоя. Не буря, не фейерверк, не история с саундтреком, просто вечер, где никому не нужно оправдываться за то, что ему хорошо.

После ужина он налил вина. Ровно, без жеста соблазна, скорее как символ доверия. Мы сидели напротив друг друга. Я смотрела, как отражение свечи дрожит в бокале, и думала, что иногда покой выглядит подозрительно. Как будто где-то за ним спрятана ловушка.

— Останься, — сказал он вдруг. — Не ради чего-то. Просто потому, что не хочу отпускать тишину.

— Это предложение или вежливость?

— Баланс между тем и другим, — ответил он.

Его голос был ровным, но взгляд с оттенком ожидания.

Я сделала глоток вина, чувствуя, что внутри всё равно начинается драма, тихая, без реплик. Та, где одно слово может перевернуть вечер, как монету между «остаться» и «уйти».

Он открыл шкаф и достал большую серую футболку с Томом и Джерри.

— Символично, — сказала я, принимая её. — Кот и мышь. Кто из нас кто?

— Посмотрим к утру, — ответил он с лёгкой улыбкой.

Он постелил диван аккуратно, как будто готовил место не для человека, а для аргумента, который должен звучать убедительно. Проверил плед, включил мягкий ночник. Потом замер на секунду в дверях.

— Спокойной ночи, Вика.

— Спокойной, — ответила я, и это слово прозвучало как попытка успокоить не его, а себя.

Когда дверь в спальню закрылась, комната наполнилась звуком моего собственного дыхания. Я легла, уставилась в потолок, где от света ночника тени складывались в странные узоры, как мои мысли: переплетенные, запутанные, без точки.

«Если бы он предложил кровать — я бы отказалась?» — подумала я. Ответ не пришёл. Только новое: «А если бы согласилась, разве это что-то изменило бы?» Смешно, как часто мы ведем переговоры с собственными сомнениями, будто ониравноправные партнёры.

Рука сама потянулась к телефону. На экране имя, которое появляется всегда в самые морально подозрительные моменты. Вера. Конечно, Вера.

— Я тебя слушаю, — сказала она мгновенно, будто ждала весь вечер. — Что случилось?

— Я у Степана, — выдохнула я. — Он хороший, спокойный, даже слишком. Но я не знаю. Я на диване, он у себя в спальне. Идти к нему или остаться здесь, изображая принцип?

— Принципы — это как чулки, — сказала Вера. — Красиво, пока не мешают двигаться.

— И ты думаешь, идти?

— Думаю, что если сомневаешься, значит, уже решила. Просто ищешь себе оправдание.

— А если потом пожалею?

— Тогда, милая, у тебя хотя бы будет материал для книги. Никакой сюжет не начинается со слова «воздержание».

Я усмехнулась, но сердце билось так, будто в груди заперли оркестр.

— Я не уверена, — прошептала я.

— Вот именно поэтому и живи, — ответила она. — Уверенные редко что-то чувствуют.

Я сбросила звонок, будто обрезала нить, соединяющую меня с здравым смыслом. Несколько секунд сидела в тишине и вдруг почувствовала чей-то взгляд. Подняла голову в дверях стоял Степан. В пижаме, без пиджака и без маски «идеального юриста».

— Я не подслушивал, — сказал он спокойно. — Просто воды хотел.

Он помолчал, потом добавил с мягкой иронией:

— Но даже если бы подслушал — всё равно понял. Давай останемся людьми. Сегоднядиван. Завтра всё, что решишь сама. По классике третьего свидания.

— По какой именно классике? — спросила я, чувствуя, как в уголках губ появляется почти-улыбка.

— По той, где у человека остается выбор, — ответил он.

Он улыбнулся и ушёл в комнату, оставив за собой только легкий след тишины, в которой вдруг стало слишком тесно для принципов.

Телефон снова загорелся. На экране сообщение от Веры: «Жизнь мимолётна. Не упусти момент».

Я долго смотрела на экран, потом на дверь спальни. Сердце стучало спокойно, без привычной тревоги. Ни страха, ни адреналина, просто ясность. Степан не требовал, не давил, не манипулировал. Он просто был рядом, спокойно, по-настоящему. И вдруг в этой нормальности оказалось больше страсти, чем во всех прежних поцелуях под музыку и грозу.

Я встала, босиком дошла до двери и тихо постучала. В футболке и с пятью ответами на тест в голове.

— Степан?

Он открыл почти сразу, без удивления, будто знал, что я приду.

— Я передумала, — сказала я. — Не про диван. Про страх.

Он чуть отступил, освобождая проход. Никаких фанфар, никаких слов, которые потом стыдно вспоминать. Только двое взрослых людей, уставших от недосказанности.

Иногда самое драматичное — это не признание, а разрешение себе жить, не извиняясь.

Сегодня больше без телефона, никаких записей.