Чужие свадьбы, я и Кирилл

Глава 18. Три угла и одна прямая

«София» будто дразнилась, каждая полка подсовывала мне подсказки: «Страсть и разум», «Тихая жизнь», «Любовные треугольники». Я переставляла книги, как будто могла поставить собственные чувства. Страсть налево, разум направо, а спокойствие в центр, на отдельную полку с пометкой “временно недоступно”. Все выглядело аккуратно, кроме меня.

— Извините, — появился мужчина в очках, интеллигентный, с тем самым выражением, которое выдают только гуманитарии с кризисом среднего возраста. — Мне бы… что-то про любовный треугольник.

— Вас интересует теория или практика? — спросила я автоматически, устало, но с улыбкой. Он смутился, как будто я застала его за чем-то личным.

— Надеюсь, теория. Пока ещё.

Я вытащила с полки три книги.

— Вот: классика, психология и, если захотите страдать, современная проза.

Он взял их осторожно, как будто каждая страница могла укусить.

Когда дверь за ним закрылась, я поймала себя на мысли, что дрожу не от холода. Любовные треугольники в книгах всегда выглядят симпатичнее, там герои делают выбор за тебя. В жизни всё сложнее: углы живые, острые, и ты сама вершина, у которой кончается воздух.

Вера впорхнула в «Софию» с той уверенностью, с какой другие входят в телестудию и сразу заняла центр кадра.

— Ну все, новости века, — объявила она. — У меня теперь свой любовный треугольник.

— Опять? — уточнила я, убирая книги в стопку.

— Не «опять», а наконец-то устойчивый, — гордо пояснила она. — Я, отпускной любитель и мой старый знакомый. И, представляешь, все довольны.

— Поздравляю, — сказала я. — Геометрия счастья, фигура со стабильной ревностью.

— Не саркастничай, — щелкнула она пальцем. — Это современный формат. Никто никого не спасает, никто не врёт про «единственного». Каждый живёт, как хочет, но вместе. тем более в нашем то возрасте. Все уже все поняли.

Она говорила легко, будто речь шла не о чувствах, а о новой подписке на комфорт.

Я посмотрела на неё внимательнее. Волосы идеально уложены, губыярко, глаза ярко. Вера всегда выглядела так, будто знает рецепт жизни, который нам не выдают.

— Ты не уходишь? — вдруг насторожилась. — Только не говори, что тебе срочно нужно куда-то. Ты всегда сбегаешь, когда разговор пахнет личным.

— Я на месте, — сказала я спокойно.

— Вот и славно, — довольно кивнула она. — Потому что ты сейчас в идеальной фазе: между хаосом и осознанием. Это как шампанское, шипит, пока не выдохнется. Самое вкусное состояние.

Я кивнула, но внутри подумала, что её «вкусное состояние» похоже на чай с перцем: вроде бодрит, а потом обжигает изнутри. И не для всех.

Я молчала, потому что знала — Вера не поймёт.

А я хочу не вместе “как-нибудь”, а вместе “как-правда”.

Но если сказать это вслух, она только усмехнется и ответит:

— Правда, Вика, — это скука с расписанием.

И, возможно, будет по-своему права.

Зазвенел дверной колокольчик. Тонко, как нерв. Вера, не поднимая головы от записей, кивнула:

— Я отскочу на пять минут. Дыши. И, пожалуйста, не пиши никому «срочно поговорим». Это всегда плохое начало.

— Даже если хочется?

— Особенно тогда, — сказала она, уже исчезая за дверью.

Я осталась одна, мирно переставляла книги с «Как отпустить прошлое» на «Как не влюбиться в коллегу», когда дверь распахнулась с таким драматизмом, будто в магазин ворвался финал сериала.

— Вика! — сказал Игорь. Нет, воскликнул.

На нём было всё то же пальто, что и год назад, но взгляд другой. Как у человека, который наконец-то решился на подвиг, а потом не знает, куда деть руки. В руках цветы и маленькая коробочка. На лице уверенность в том, что сейчас всё станет правильно, как в инструкциях к бытовой технике.

— Я всё понял, — начал он с пафосом. — Хватит играть в независимость. Я готов.

— К чему именно? — осторожно уточнила я.

— Ко всему! — ответил он, будто делал предложение не мне, а мировой гармонии. — Переезжай ко мне. Ты не будешь больше работать, я обеспечу. С родителями жить не будем, куплю квартиру. Хочу семью, сына, назовём Никитой, в честь деда.

Он говорил быстро, словно боялся, что реальность не успеет за его скоростью.

Потом достал из кармана коробочку. Щёлк. Кольцо блеснуло, нарочито, как рекламный щит с лозунгом «Живи, как в кино».

Я вдохнула. Хотелось как-то мягко, но получилось просто:

— Игорь… нет.

Он моргнул, как человек, который случайно нажал не ту кнопку в презентации.

— В смысле «нет»? Я всё продумал! Всё идеально.

— Вот в этом и проблема, — сказала я тихо. — Всё идеально, кроме меня в этой схеме.

Он растерянно засмеялся, потом нахмурился.

— Ты опять боишься стабильности. Я знаю таких. Им подавай страсть, нервы, неопределённость! А потом плачут под сериал.

— Возможно, — согласилась я. — Но мне хотя бы не скучно с собой.

Он шагнул ближе, поставил цветы на прилавок.

— Ты даже не посмотрела кольцо. Оно дорогое, не просто так.

— Я верю. Просто я не ношу чужие сценарии. Даже с бриллиантами.

Он выдохнул, будто я выбила из него весь воздух.

— Я… не готов к такому.

— Я тоже, — ответила я. — К жизни без себя внутри.

Игорь опустил взгляд. Цветы в его руке померкли, как кадр без света. Он кивнул, поставил коробочку на прилавок — аккуратно, почти с уважением.

— Всё равно позвоню, — сказал он. — Просто… не могу иначе.

— А я могу, — ответила я.

Дверь хлопнула тихо, но эхом отозвалась в груди. Я стояла посреди «Софии», окруженная книгами про любовь, и вдруг поняла, что ни одна из них не предупреждает, что иногда самое трудное «нет» — это честное «да» себе.

Я вышла на Невский, как на длинную, нескончаемую мысль. Люди текли в обе стороны, кто-то с кофе, кто-то с усталостью, кто-то с делами и мечтами, и город принимал всех одинаково спокойно, как старый музей, привыкший к посетителям с разбитыми сердцами.

«Степан и я через сорок лет, — представила я. — Тишина, два кресла у окна, шахматы, чай в одно и то же время. Спокойно. Но без света. Мы, как хорошо вымытые чашки: чисто, но пусто».

«Я и Кирилл? Картинка не собирается. Много искр, но дом от этого не зажечь. Тепло на секунду, потом снова холодно».

«Я и Игорь? Это стабильность с функцией “контроль”. Я управляю им, его мама мной. Вечный корпоратив под лозунгом “всё под надзором”».

Я свернула во двор-колодец, где стены слушали лучше, чем люди, и рассмеялась вслух.

— Вика, — сказала я себе, — ты опять путаешь любовь с режиссурой. Влюбляешься не в людей, а в сценарии. А потом репетируешь боль по тексту, который сама написала.

Кафе на углу встретило меня зеркалами и одиночеством на всех столиках. Я заказала американо без молока, без сахара, без оправданий. Горький, честный, как утро после важного решения. Сделала первый глоток и телефон ожил, будто знал, когда ударить по равновесию.

Степан: «Как день? Когда увидимся?»

Кирилл: «Можно поговорить?»

Игорь: «Прости. Я перегнул. Но предложение в силе».

Три окна. Один экран. И я между ними, как пунктир между адресатами.

Я поставила чашку, наблюдая, как по стенкам медленно стекает след кофе. «Мужчин в стране меньше, чем женщин, — вспомнила я из какого-то интервью. — А у меня трое на линии. Это не статистика. Это гарем с переработками».

Представила: личный гарем имени Вики. Один варит пасту, другой спорит с миром, третий пишет финансовый план моего будущего. Все заняты мной, но ни один не знает, кто я на самом деле. В финале я, уставшая султанша с синдромом менеджера по чувствам.

Смешно. И немного страшно. От мысли, что, возможно, любовь теперь всегда будет выглядеть как переписка с тремя чатами.

Все решено… Ну, скорее всего, да.

Вернулась в «Софию», как домой, где всё на своих местах, кроме меня. Игорь всё ещё сидел у прилавка, с тем лицом, что бывает у людей после несостоявшегося чуда.

Вера, как хозяйка эмоционального кризиса, разливала чай по кружкам. Её голос звучал мягко, но с железом под бархатом:

— Мы ценим ваши чувства, молодой человек. Но чувства — это глагол, не существительное. Их нужно делать, а не объявлять.

Игорь встал, осторожно, будто из стекла. Поставил чашку, посмотрел на меня.

— Прости. Я, кажется, слишком всё упростил. Мы ведь друзья и коллеги, верно?

Я кивнула.

— Верно. И давай так и оставим. Без побочных эффектов.

Он сжал губы, хотел что-то добавить, но передумал. Просто развернулся и ушёл. Дверной колокольчик звякнул тихо, как точка в переписке.

Вера сделала глоток чая и посмотрела на меня поверх чашки:

— Если что, он не пропадёт. Мужчины с иллюзиями всегда всплывают. Главное, ты сама не утони в их попытках тебя спасти.

Я усмехнулась, чувствуя, как под смехом шевелится усталость.

— Пытаясь не утонуть, — сказала я. — Как умею.

— Главное — не ныряй обратно, — ответила Вера. — Спасай себя, а не сюжет.

Вечером я стояла у двери Степана, как школьница у кабинета директора, готовая к выговору, но без чувства вины. Он открыл сразу, будто ждал, хотя я не писала. Его квартира встретила тем же порядком: идеальные линии, ровный свет, ни одной эмоции не вне полок. Всё на своих местах, кроме меня.

— Заходи, — сказал он спокойно и отступил, уступая проход.

Я прошла, не снимая пальто. Воздух пах аккуратностью. Даже его молчание было вежливым.

— Я пришла сказать правду, — начала я, и голос дрогнул, как чайная ложка в пустой чашке. — Наши отношения ошибка. Не потому что ты плохой. Наоборот, ты слишком хороший. Просто я тебя не люблю. И если продолжу, начну использовать твою доброту как оправдание своей нерешительности.

Он слушал, не перебивая, только чуть сжал пальцы и снова отпустил.

— Спасибо, что честно, — произнес наконец. — Больно, но понятно.

Я кивнула.

— Прости.

— Не за что, — сказал он. — Не вышло — это тоже форма выхода.

Мы постояли напротив, в неловкой тишине, где даже слова боялись шуметь. И вдруг стало ясно: мы оба выросли за этот короткий роман. Не в любовь, а в ясность.

Он проводил меня до лифта, не касаясь, не удерживая взглядом. Просто стоял, пока двери не закрылись. Я видела его отражение в зеркале кабины, все спокойно.

И подумала: вот так, наверное, и выглядит финал взрослых отношений, без сцен, без громких фраз. Просто две честности, встретившиеся посреди вечера. Мелодрама без музыки. Но с уважением.

По дороге домой я зашла в цветочный киоск и купила букет, не себе, а кухне. Пусть тоже вспомнит, что такое жизнь. Иногда мебель нуждается в празднике больше, чем люди.

Когда открыла дверь, квартира встретила тишиной, в которой даже свет звучал осторожно. Всё на своих местах и никого. На столе лежала записка. Его почерк уверенный, без сомнений:

«Попробую наладить с Лерой. Она в Екатеринбурге. Поеду к ней. Не исчезаю. Просто должен попытаться».

Я перечитала дважды. Потом поставила цветы в вазу, медленно, будто этим могла заполнить пустоту. Вода зашумела в стекле, и это был единственный звук, который не лгал.

Села за стол. Стол, стул, я, простая геометрия одиночества. Тишина не давила, она просто была. Как вежливость после разрыва.

— Правильно, — сказала я вслух. — Каждый должен попробовать своё «да».

Пауза. Я усмехнулась.

— Иначе так и будем годами играть в крокодила, пытаясь угадать не жест, а совесть.

Кухня молчала, но, кажется, понимала. У кухни есть цветы в вазе, у меня никого.

Телефон дрогнул, аудио от Веры. Я включила. Ее голос звучал, как теплый компресс после нервного дня:

— Любовь — не музей, Вика. Экспонаты можно трогать. Но если не хочется, не трогай. И не извиняйся за это. Ты никому ничего не должна. Даже прошлому.

Я улыбнулась, глядя на экран, где бежала звуковая волна, её уверенность в звуке. Набрала ответ: «Сегодня я выбрала не человека. Я выбрала себя. Надеюсь, это не прозвучит как эгоизм».

Ответ пришел почти сразу, смайлик и короткое:

«Прозвучит как нормальная женщина. Растешь».

Я поставила чайник, достала из холодильника всё, что не успело испортиться, и соорудила салат. Без рецепта, но с философией выживания. Заварила чай, открыла заметки.

Запись № 195. Количество мужчин меняется непредсказуемо.

Я перечитала, кивнула и выключила свет. В квартире стало тихо и спокойно. Как будто внутри тоже кто-то наконец перестал спорить. Но все осталось непредсказуемо? Или предсказуемо? Непонятно.