Чужие свадьбы, я и Кирилл

Глава 15. Кухонная система 4–2–1

Павловск изображал из себя маленькую Европу: дорожки вымыты до зеркала, деревья стоят по линейке, воздух будто прошёл проверку на внутренний покой. Начало лета без дождя^ почти нарушение местных законов. Всё выглядело слишком прилично, чтобы быть по-настоящему питерским.

Мы со Степаном шли рядом и не нуждались в словах. Он нёс кофе и одну розу — простую, без упаковки, будто тестировал мир на минимализм.

— Без повода, — сказал он. — Иногда поводы всё портят.

— Тогда это почти революция, — ответила я. — Обычно у меня всё важное начинается со скандала.

Он усмехнулся, легко, без вызова:

— Посмотрим, может, на этот раз получится без разрушений.

Я кивнула, сделала глоток кофе и подумала: вот так, наверное, и выглядит взрослая версия романтики^ когда не обещают вечность, а просто идут рядом и не мешают твоему дыханию.

Мы свернули к пруду, где уточки выглядели счастливее, чем большинство пар на лавках. Разговор сам себя завёл, про свидания, про людей, которые описывают себя, как товар с опцией возврата.

— Один позвал меня в июне и попросил прийти в шубе и сапогах, — сказала я. — Я подумала: стилизация, арт-директор. А оказалось, что это фетиш. Ушла, пока он не начал рассказывать, что “женщина должна шуршать”.

Степан рассмеялся. В его смехе не было ни неловкости, ни снисхождения.

— У меня была своя драма, — признался он. — Девушка спросила знак зодиака. Я сказал “козерог”. Она встала и ушла. Сказала, что это тупик по Венере.

— Венера у нас вообще всех подставляет, — вздохнула я. — Мы живём в мире, где фетиш и звезды решают больше, чем психология и общение.

— Хорошо хоть законы ещё не пишут под ретроградный Меркурий, — ответил он.

— Пока, — уточнила я. — Дальше, судебные приговоры по натальной карте.

Он усмехнулся:

— Законы, те же звёзды, просто светят реже и холоднее.

Я посмотрела на воду. В отражении мы выглядели как два человека, которые не ищут совпадений, но случайно идут в одном направлении.

Небо потемнело, сначала как угроза, потом как повод. Петербург умел превращать любую погоду в сюжет.

— Поедем к вам? — спокойно предложил Степан. — Хочу увидеть, как вы живёте. Не из любопытства, из уважения к месту действия.

Я усмехнулась.

— Место действия, коммуналка чувств и бытовых ошибок. Там даже чайник боится кипятить лишний раз.

— Тем интереснее, — сказал он, как будто приглашали не в хрущевку, а в музей человеческих компромиссов.

Я хотела ответить «лучше не надо», но дождь уже начинал капать, как будто подталкивал: «ну, рискни». И всё. Решение принял не разум, а маршрут. Пока мы ехали, я успела трижды передумать: сначала «зачем», потом «а вдруг», и под конец «пусть будет».

Когда его пальто коснулось моего локтя, я поняла, что поезд уже пришел в мою реальность с пассажиром, у которого билет только в одну сторону.

Дома полный состав. Кирилл и Лера на кухне, как с картинки «идеальная пара до рекламы моющего средства». Она в лёгкой сорочке, волосы собраны, осанка безупречная. Он в новой футболке, той самой, что я гладила утром, пока не сожгла судьбу. Их «мы» выглядело синхронно и отрепетировано, как постановка под хэштегом #совместимость.

Я после парка, с ветром вместо укладки и одной розой в руке, чужой и не к месту. Лера улыбнулась чуть шире, чем требовалось:

— О, гости.

Кирилл бросил коротко:

— Не ожидал.

Степан кивнул спокойно и уверенно, как человек, который привык входить в чужие пространства без извинений.

— Я тоже, — сказал он. — Но приятно познакомиться.

Он оглядел кухню, сел и добавил, глядя на полки и кружки:

— У вас уютный хаос. Это комплимент.

Кирилл напрягся, будто слово «уютный» задело за живое. Я почувствовала, воздух сменил полярность. Между ними возникло напряжение, как перед грозой, которую никто не заказывал.

Кирилл улыбался. Вежливо, ровно, с тем выражением, которое носят мужчины, когда в комнате появляется конкурент. Только глаза говорили другое: холоднее, внимательнее, как будто он подсчитывал шансы.

— И где вы познакомились? — спросил он, облокотившись о стол.

— На дороге между реальностью и «Порту», — ответила я, не отводя взгляд.

Степан кивнул:

— Случайность в рамках закона.

— Звучит как протокол допроса, — заметил Кирилл. — Вы по работе или по увлечению так точны?

— Просто по привычке, — спокойно ответил Степан. — А вы?

Кирилл пожал плечами.

— По настроению.

Воздух стал плотнее, чем разговор. Лера рассмеялась, но смех прозвучал, как попытка выключить сигнал тревоги.

— Может, всё-таки кофе всем?

— Или глинтвейн, — добавила я. — Для профилактики войн.

Никто не ответил. Лето заглянуло в комнату через открытое окно и тихо заняло место свидетеля. Всё выглядело мирно, но под поверхностью шёл шёпот ревности, у каждого свой.

— Давайте играть в крокодила! — предложила Лера с той живостью, которой спасают неловкость. — Проверим, кто кого чувствует.

Команды сложились сами собой: Кирилл и Лера против нас со Степаном. Пары получились как в жизни. Случайные, но показательные.

Лера начала первая. Махала руками, изображала то ли страсть, то ли пожар.

— Любовь! — крикнула она.

— Пожар, — ответил Кирилл.

— Почему пожар?!

— Потому что тоже жжёт и неожиданно.

Смех, нервный, но искренний. Я почувствовала, что это не просто игра, это тест на близость. Моя очередь. Я показала «гусара». Кирилл понял сразу.

Потом «записку», он даже не дождался, пока я покажу жест.

«Жираф», он угадал, глядя на выражение моего лица.

Мы угадывали друг друга без слов, до интонации, до дыхания.

Степан наблюдал, молчаливо и внимательно. Потом усмехнулся:

— Видимо, старая команда.

Когда настала очередь Леры и Степана, всё поменялось. Они понимали друг друга с полуслова. Юрист и блогер. Странное совпадение, но работало идеально. Он угадывал все её намёки, даже те, что не требовали угадывания. Кирилл скрипел зубами, делал вид, что смеётся.

В конце игра превратилась в формулу отношений:

четыре — угаданных мной и Кириллом,

два — у Леры и Степана,

один — наш общий промах, когда я попыталась изобразить «мир».

4–2–1. Мир в цифрах. Чувства в остатке. И где-то между этими числами прячется ответ, кто с кем на самом деле играет.

Я смотрела на бумажку со счетом и думала: вот бы существовало приложение, где совпадения определялись не по анкетам, а по крокодилу. Кто угадывает тебя по одному жесту твой человек. Кто просит «объяснить», тот выбывает.

Без гороскопов, без опций «ищу серьезные отношения». Просто ты, мимика и взаимопонимание.

Жаль, жизнь не умеет в такие фильтры. Она упрямо даёт шанс всем. Даже тем, кто не понимает ни других, ни самого себя.

Лера вдруг поднялась из-за стола. Быстро, будто решение было давно готово.

— Я к подруге, — сказала она, застёгивая браслет. — Не ждите.

Степан поднялся почти одновременно, вежливо, как человек, который привык подбирать конец чужих фраз.

— Я тоже поеду. Спасибо за вечер.

Он повернулся к Лере:

— Тебя подвезти? — вопрос прозвучал нейтрально, но в воздухе повис оттенок «я просто предлагаю».

— С удовольствием, — ответила она, не глядя на него, а прямо в глаза Кириллу.

Тот не шелохнулся. Только пальцы под столом сжались в кулак, будто пытались удержать невидимую грань терпения.

Никто не добавил ни слова. Лера взяла сумку, Степан кивнул мне. Дверь закрылась за ними мягко, без звука. И тишина вошла в комнату, как новый персонаж. Без приветствия, без объяснений.

Я вообще ничего не поняла. Почему? Зачем? Эх …

Мы остались с Кириллом одни. На столе четыре кружки, одна трещина и слишком много воздуха. Он уставился в чашку, будто пытался найти там ответ на что-то личное.

— И что ты в нём нашла? — спросил он, не поднимая глаз.

— А ты в ней? — ответила я.

Он усмехнулся без веселья:

— Он покупает жизнь деньгами. А ты любишь тех, кто покупает.

— А ты — тех, у кого есть форма. Содержание — по желанию, — парировала я.

Кирилл откинулся на спинку стула.

— Удобно, да? Говорить о чувствах, сидя в чужом платье и мечтая о чеке.

— А тебе удобно прикрываться бедностью, чтобы казаться глубже.

Пауза. Иногда тишина бьёт громче любого крика, прямо в сердце, не промахиваясь.

— Ты меркантильная, — сказал он наконец.

— А ты поверхностный. Мы оба притворяемся, что это диагноз, а не защита.

Он молча встал, собрал со стола две кружки, будто пытался забрать с собой хоть какую-то логику, и пошёл к двери.

— Спокойной ночи, — бросил он, не оборачиваясь.

Дверь закрылась с тихим щелчком, как точка в чужом предложении, где ты даже не подлежащее.

Мы остались с Кириллом одни. На столе четыре кружки, одна трещина и слишком много воздуха. Даже чай, казалось, остыл от неловкости. Кирилл молчал, уставившись в чашку, будто там можно было прочитать смысл всего, что между нами не случилось.

— И что ты в нём нашла? — спросил он наконец, не поднимая глаз. Голос тихий, но с той интонацией, где ревность притворяется безразличием.

— А ты в ней? — ответила я.

Он усмехнулся, без искры.

— Он покупает жизнь деньгами. А ты любишь тех, кто покупает.

Я подняла взгляд:

— А ты — тех, у кого есть форма. Содержание для тебя — пункт факультативный.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.

— Удобно, да? Говорить о чувствах, сидя в чужом платье и мечтая о чеке.

— А тебе удобно прикрываться бедностью, чтобы выглядеть честнее. Только честность без тепла, это просто холод.

Мы замолчали. Воздух между нами стал плотным, как натянутая простыня перед бурей. Иногда молчание звучит громче любого крика, особенно когда оба знают, что крик был бы признанием.

— Ты меркантильная, — сказал он тихо. Не в обвинение, а как приговор без апелляции.

— А ты поверхностный. И оба мы слишком умные, чтобы это признать. Притворяемся, что это диагноз, а не броня.

Кирилл встал. Медленно, будто взвешивал каждое движение. Собрал со стола две кружки, хотя мог взять одну. Наверное, хотел забрать хоть часть логики, которую мы потеряли между репликами.

— Спокойной ночи, — сказал он. Голос ровный, но взгляд короткий, режущий.

Я не ответила. Просто смотрела, как он уходит, как закрывается дверь — мягко, почти бережно. Щелчоки тишина. Как точка в чужом предложении, где я не подлежащее и даже не запятая, а пауза между словами, которые никто так и не сказал.

Я осталась одна. Кухня дышала чужими голосами, которые уже ушли. Экран мигнул: Игорь. «Я рядом. Можем увидеться».

Я перевернула телефон экраном вниз. Пусть рядом будет кто угодно, только не прошлое.

Через минуту — Степан.

«Довёз. Всё спокойно. Ты как?».

Я перевернула снова. Слишком вежливо, чтобы тронуть, слишком правильно, чтобы согреть.

Три мужчины. Три вектора. Я центр этого треугольника без геометрии, где стороны не сходятся. Один зовёт в хаос, другой в порядок, третий непонятно куда. Хочется одного простого, честного, моего. Только непонятно чего. Внутри гул, как в пустой станции: поезда уже ушли, а эхо всё ещё ходит по тоннелю, будто не верит, что финал действительно состоялся.

Я взяла листок и карандаш. Начертила таблицу: 4–2 — 1.

Четыре — угадывания с Кириллом.

Два — у Леры со Степаном.

Один — наш общий промах.

Я смотрела на цифры, как на уравнение, где решение известно, но не радует. Может, это и есть формула совместимости^ не по звёздам и не по гороскопам, а по количеству совпадений в молчании. Кто угадывает твой жест без слов^ тот и свой.

Я положила листок на стол, карандаш покатился и остановился у края, как мысль, не решившая, падать или остаться. Всё равно система не сходится. Не потому что цифры неверны, а потому что я не игрок. Я официантка, у которой на подносе всегда чужие чашки. И ни одна из них не моя.

Запись № 193.

Совместимость — это не любовь на троих, а кто угадывает твой жест с первого движения. Если крокодил молчит, не ищи субтитры.