Чужие свадьбы, я и Кирилл

Глава 17. Ругань на свадьбе

Степан подвёз меня к «Софии» на своей идеальной машине. Такой гладкой, что даже дождь, кажется, просил разрешения упасть. Он поцеловал в щёку. Коротко и точно, как подпись под документом: без эмоций, но с юридической силой.

Когда я вышла, Вера уже стояла на пороге и светилась, как гирлянда, подключается к чужому счастью.

— Ну наконец-то! — сказала она с восторгом начальницы отдела личной жизни. — У тебя появился мужчина, а не сюжет!

— Вера…

— Так, без «Вера». Как оно?

Я покраснела не от скромности, а от понимания, что врать ей бесполезно.

— Хорошо. Очень.

— Прекрасно, — кивнула она с довольным видом. — Значит, ты ещё живая.

Я усмехнулась. Вера всегда измеряла любовь не по количеству чувств, а по признакам жизни. Если глаза блестят, значит, всё в порядке с кровообращением. Если не блестят, значит, пора менять мужчину или лампочку

Через десять минут после того, как я успела сделать вид, будто работаю, в дверь «Софии» вошел курьер с лицом человека, которому поручили доставить счастье наложенным платежом. В руках два огромных букета. Один белый, почти светящийся, другой густой, как поздний вечер после признаний.

— Это вы? Виктори? Вера? — сказал он, глядя на нас по очереди, будто не решался определить, кто из нас больше заслужил цветы.

— От Степана, — добавил он и исчез, оставив после себя аромат сюжета, который я не заказывала.

Вера прижала свой букет к груди с видом женщины, которой наконец выдали визу в страну личного счастья.

— Девочка моя, — сказала она торжественно, — такого не бросают.

— А с чего я должна его бросать? — удивилась я.

— Сердцу не прикажешь, — произнесла она с загадочностью, достойной гадалки с телевизора.

— А можно конкретнее?

— Нельзя, — усмехнулась она. — У сердца, Вика, древняя лицензия на туман. Оно работает без гарантий, но с сюрпризами.

В метро я смотрела на своё отражение в запотевшем окне и пыталась не придумывать будущее. Но мозг, как всегда, включил сценариста без запроса. «Если вдруг ребёнок… как будет отчество? Степановна? Звучит, как бухгалтер из отдела кадров. Кирилловна? Еще хуже, будто девочка, которая читает стихи на родительском собрании, а мама плачет от неловкости».

Я фыркнула, поймав себя за руку, буквально. «Стоп. Какой ребёнок? Мы сходили на три свидания и один раз остались. Это даже не сериал, это пилотный выпуск без бюджета».

В соседнем вагоне мальчик ел мороженое и читал инструкцию к игрушке, так же серьезно, как я анализировала свою жизнь. Хотелось тоже вернуться в тот возраст, когда всё просто: если вкусно, значит, правильно.

Поезд дернулся, и я мысленно приказала себе: «Мозг, вернись на станцию “сегодня”. Без пересадок на “воображение”. Без детей и отчеств…. пока что».

Я забежала домой переодеться к банкету, привычный ритуал: черные брюки, белая рубашка, хвост, немного тонального крема, чтобы лицо не выдало бессонницу. Но с порога ощутила, воздух другой. Не просто тишина, а какая-то стерильность.

В прихожей странно пусто. Там, где раньше стояли Лерины коробки с надписями «летнее», «зимнее», «не выбрасывать», теперь только следы на пыли. Ни следов, ни запаха духов, ни того легкого хаоса, который создавал ощущение, будто в квартире живёт жизнь.

Я заглянула на кухню. Кирилл сидел за столом, опершись о ладони. Смотрел в одну точку, как будто надеялся, что она моргнет и даст объяснение.

— Лера?.. — спросила я тихо, почти виновато.

Он не сразу отреагировал. Только моргнул, как человек, которого вернули издалека.

— Уехала, — сказал он. Голос глухой, будто прошел через фильтр апатии.

— Куда?

— Не знаю. Всё забрала.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Просто уехала.

Мы замолчали. Его молчание было не о гордости, не о холоде. Я стояла у дверного проёма, держась за косяк, будто за поручень на ходу. Хотелось спросить: «Из-за меня?», но язык не повернулся. Эти слова звучали бы как провокация, а не сочувствие.

Я выбрала другое — просто остаться рядом.

— Хочешь кофе?

— Не хочу ничего.

Сегодня он не Кирилл, а тень человека, который ещё не понял, что остался один.

Я молча взяла сумку.

— Мне на банкет, — сказала, и в этом было всё: попытка уйти, чтобы не быть свидетелем чужого разбора полётов.

— Иди, — ответил он, глядя мимо. — Тебе идет, когда ты куда-то идёшь. Я позже буду.

Я кивнула и вышла. Дверь закрылась тихо, но внутри звенело, как после хлопка.

Свадьбу сегодня оживляла гадалка. Хрупкая женщина в ярком шелковом платке, с глазами цвета старого янтаря и голосом, в котором всё время звучало «еще один секрет». Пока жених с невестой задерживались на фотосессии, она обходила столы, раздавая судьбу, как визитки.

— Удача ждёт у порога, — говорила она одному. — Дорога зовёт. И небо по подписке, если успеете до конца банкета.

Гости смеялись, подставляли ладони, фотографировали её для сторис. Казалось, ей и правда верили, хотя бы на один вечер.

Перед уходом гадалка остановилась у нас с Кириллом.

— У вас линия сердца смелая, — сказала она мне, глядя прямо в глаза. — Вы встретите решение, которого сами от себя не ждёте.

Потом взяла ладонь Кирилла, скользнула пальцем по его линии жизни и усмехнулась:

— А у вас любовь уже случилась. Просто вы делаете вид, что это простуда.

Мы замерли. Хотелось отдернуть руку, но она уже успела сказать то, что нельзя опровергнуть шуткой.

Торжество шло по всем правилам свадебного жанра. Белый шатёр, фотозона с золотыми буквами, тосты «за родителей», за «взаимопонимание», за «чтобы как у всех, но чуть лучше». Воздух густел от шампанского и чужих обещаний. Салфетки в форме лебедей, конфетти в форме сердец, ведущий с микрофоном, который знал, как говорить одновременно громко и бессмысленно.

— А теперь конкурс! — объявил он с тем восторгом, которым обычно начинается катастрофа.

Гости оживились, невеста поправила фату, жених уже слегка сиял от тостов.

Тамада вытащил из пакета пачку бумажных следов, вырезанных из белого картона.

— Вот, друзья! Дорога любви! Жених идет к своей невесте, но на каждом шаге, говорит комплимент! — торжественно пояснил он.

Музыка сменилась на что-то из эпохи «Свадебного марша в стиле диско». Жених выпрямился, шагнул на первый след и уверенно произнес:

— Любимая!

Аплодисменты. Второй шаг:

— Красавица!

Третий:

— Хорошая моя!

Все умиляются, снимают на телефоны.

И вот, четвертый шаг. Пол слегка скользкий, каблук предательски уходит в сторону. Жених теряет равновесие, машет руками, как птица, у которой отменили взлет, и, падая на бок, выдыхает громко, от души, с интонацией, которую не спутать ни с чем:

— Бл***!

Пауза. Даже саксофонист замер, не решаясь взять следующую ноту. Невеста закрыла лицо букетом. Мама невесты покраснела за всех. Кто-то прыснул, кто-то хихикнул, потом смех стал лавиной.

Ведущий сработал как профессионал, взял микрофон, улыбнулся и объявил:

— Ну вот и первое честное слово в семейной жизни!

Зал захлопал. Жених встал, обнял невесту, все облегченно выдохнули. Я стояла с подносом, ловя бокал, который чуть не упал от вибрации общего веселья, и подумала:

«Вот она, семейная жизнь в миниатюре. Шёл по любви, споткнулся, выругался, все посмеялись, а потом сделали вид, что ничего страшного».

Пока официанты выносили горячее, зал гудел, как улей на шампанском. Мы с Кириллом нашли укрытие у стойки бармена, между ведром с льдом и стопкой бокалов. Место было нейтральное: ни война, ни перемирие.

Я повернулась к нему.

— Что случилось с Лерой? — спросила тихо, почти шёпотом, чтобы не расплескать чужой праздник.

Он не ответил сразу. Смотрел в сторону, будто ждал, что бармен подскажет правильные слова.

— Ничего, — сказал наконец.

— «Ничего» не собирает вещи ночью и не исчезает без записки, — напомнила я.

Он сжал пальцы на стакане.

— Иногда просто надо уйти, — сказал он, не поднимая глаз. — Даже если никто не выгоняет.

Его голос был ровным, но в этой ровности звучала усталость, как эхо слишком долгих объяснений, которые всё равно ни к чему не привели.

— Как Степан?

— Мы провели вместе ночь, — сказала я ровно, глядя прямо.

Кирилл напрягся, будто эта фраза прошла по коже током.

— Ты его любишь?

— Я не знаю, — ответила слишком быстро.

Он усмехнулся — сухо, без радости.

— Удобно, да? Любить «потом». Когда всё уже безопасно.

— А ты — не любить «никогда»? — парировала я.

Он вздрогнул, как от пощёчины.

— Я хотя бы не покупаю чувства, — сказал жестко.

— Зато ты их дешевишь, — ответила я. — Скидки на эмоции, как на кофе по утрам.

Мы смотрели друг на друга, как двое, которые стояли слишком близко у края сцены и не знали, кто из нас должен сделать шаг первым, чтобы сорваться или спастись. Смех, тосты и музыка гремели где-то позади, но весь мир сузился до этого взгляда.

Он выдохнул первым.

— Пора к столам, — сказал, беря поднос. — У нас работа.

И пошёл вперёд, будто разговор был просто лишним шумом.

А я осталась на секунду стоять у стойки, глядя на бокалы и понимая, что хрупкость не в стекле. Хрупкость в людях, которые всё ещё делают вид, что не чувствуют.

После полуночи я поехала домой одна. Кирилл остался, «дела», сказал, не глядя. В его голосе было что-то от осени: вроде спокойно, но всё умирает. Дом встретил тишиной и собственным отражением в окне лицо, как после длинного дня и коротких иллюзий. Я упала на кровать, даже не сняв обувь. Город шумел где-то далеко, будто чужая вечеринка, на которую меня не позвали.

Телефон вспыхнул. Лера. «Извини, что пишу. Мы поссорились. Он во время… назвал меня тобой. Я не хочу мешать вам. Уехала, потому что так честнее».

Я перечитала сообщение трижды. Каждое слово било в грудь отдельно.

«Он назвал меня?» — думала я. — «Меня?»

Ком в горле был не от боли, а от странного осознания: кто-то наконец сказал вслух то, чего я боялась подумать. Хотеть оказалось слишком просто. А вот что делать с этим, никто не учил.

Я перевела дыхание, убрала телефон под подушку и легла на бок, глядя в пустоту. Мысли носились, как чемоданы в сортировочном центре после отмены рейса: «Кирилл хочет меня? Любит? А Степан? Или я просто станция пересадки между их историями?» Наверху мозга мигал один ярлык, «поздно думать».

Я уже почти проваливалась в сон, когда в замке тихо провернулся ключ. Звук, будто выстрел в тишине. Я подскочила. Майка, трусы, голые колени, босые ступни на тёплом полу, весь мой «вечерний образ» неожиданно стал слишком честным.

Вышла в коридор. Свет из окна падал полосой, как сцена, и я на ней без сценария.

На пороге стоял Кирилл. Уставший, мокрые волосы, куртка в каплях дождя. Взгляд, в котором не было защиты, только что-то оголенное, почти опасное.

Он посмотрел на меня и сказал тихо, будто боялся спугнуть воздух:

— Ты не спишь.

— Нет, — ответила я.

Мы стояли напротив, разделённые двумя шагами, расстояние между «уйти» и «остаться». Снаружи шумел дождь, внутри молчала совесть. И вдруг я поняла: никакая гадалка не предскажет, чем закончится момент, когда один просто вошёл, а другой не смог отступить.

— Лера… написала, — произнесла я, чувствуя, как пересыхает горло. — Сказала правду?

Кирилл закрыл глаза на секунду — будто собирался с силами признаться не мне, а себе.

— Да.

— Почему? — спросила я тише, чем планировала.

— Потому что я идиот, — сказал он с горькой усмешкой. — И потому что… — он замолчал, слова будто застряли где-то между ребер. — Потому что это случилось с тобой.

Воздух стал густым, как перед грозой. Сердце билось, как сигнал тревоги, а мозг шептал: «Осторожно. Это снова тот же круг». Внутри начался тендер, кто получит право решать мою жизнь: чувство или инстинкт самосохранения.

— Уходи, — сказала я наконец, и мой голос звучал спокойнее, чем я ожидала. — Мне нужно понять, где я. Не между — а где.

Он стоял секунду, словно хотел запомнить всё: коридор, свет, мои босые ступни на полу. Потом кивнул.

— Я рядом.

Дверь закрылась мягко, почти бережно. Я стояла в коридоре, слушая, как стихает его шаг. И впервые за долгое время выбрала не драму, а паузу, короткую, честную, без обещаний.

Я вернулась в комнату, села на край кровати и открыла заметки — мой единственный способ не сойти с ума от чувств.

Запись № 194. Никаких конкурсов с риском упасть. Ни на свадьбе, ни в жизни. Комплименты только на твёрдом полу, решения тоже.

Иногда ругань, это не злость, а отчаянная попытка достучаться до правды без нежности. А иногдапросто страх произнести её вслух.

Я натянула одеяло до подбородка, вдохнула темноту и позволила себе редкую роскошь, уснуть до ответа.