Чужие свадьбы, я и Кирилл

Глава 19. Объяснение пустое

Квартира дышала эхо, не просто звуком, а воспоминаниями. Лера уехала, Кирилл уехал, а счёт за аренду остался, как собака, которая верна только долгам. Раньше я собирала деньги «с миру по нитке»: от Леры вовремя, от Кирилла после напоминаний, и всегда с фразой «я потом». Теперь это «потом» наступило, и платить предстояло только мне.

На карте хватало, технически. Но морально я жила в музее временных экспонатов Каждая кружка, каждая тень от рамки на стене напоминала, что всё это когда-то было “на троих”. Теперь всё “на одну”, и от этого даже чайник свистел как-то одиноко.

Я включила ноутбук. Серый экран отразил меня, немного бледную, немного сильную, как плохое фото на паспорт новой жизни. Открыла сайт объявлений и стала писать:

«Сдам комнату. Девушка. Без парней, без зверинца, с чувством меры и тапочками. Ятерпимая, но не всесильная. Кухняобщая, совесть тоже». Нажала «опубликовать» и засмеялась. Мой текст звучал так, будто я искала не соседку, а моральную поддержку с базовыми навыками выживания.

Но где-то глубже под шуткойбыло другое чувство. Не тревога, а усталость от постоянных «мы». Я вдруг поняла, что привыкла жить как переводчик чужих голосов. Лера «давай покрасим стены», Кирилл «оставь как есть». Я всегда посредине, человек-запятая, который разделяет, но не принадлежит.

Теперь в квартире звуки стали громче. Скрип двери, как обвинение. Шорох штор, как напоминание, что воздух тоже ушёл вместе с ними. Я прошлась босиком по коридору.

Пол холодный, словно квартира ещё не решила, принимает ли она нового жильца, или всё это репетиция тишины.

Открыла холодильник. На верхней полке сиротливый лимон и баночка варенья, которую Лера забыла или специально оставила, чтобы я не казалась себе окончательно покинутой. Внизу бутылка молока с вчерашней датой, но всё ещё терпимо, как я сама.

Я вернулась к ноутбуку. Курсор мигал, словно подбадривал: «Ну? Что дальше?» Я добавила в объявление строку: «Порядочной девушке скидка за адекватность».

Сохранить. Опубликовать.

И подумала, что одиночество — это тоже работа. Его нужно организовать, структурировать, вовремя оплачивать и иногда сдавать в аренду, чтобы не сойти с ума.

Я встала, подошла к окну. На улице июнь, город жил на полную громкость. Снизу доносился лай, смех, кто-то выгуливал собаку и себя. А я стояла на подоконнике с кружкой чая и впервые за долгое время чувствовала в этой тишине есть что-то живое.

Может, свобода? Скорее, просто эхо, которое наконец перестало звучать чужими голосами.

Нашла коробку и пошла по квартире в рейд мародера. Тихо, как будто могла потревожить духов недавнего прошлого. Сначала — Лерино.

Заколка-«бабочка» блестит, будто всё ещё ждёт, когда её наденут на светлые волосы и выбегут на работу с фразой: «Я опоздала, но красивая».

Фотография с Кириллом оба смеются, как люди, которые еще не успели поссориться. На заднем плане солнце, которого в Питере не бывает так часто, чтобы его не считать чудом.

Магнит-черепаха на холодильнике с надписью «Пхукет, 2019». Теперь черепаха одна, и вроде бы ползёт вперёд, но в сторону прошлого.

Дальше Кириллово.

Тюбик пасты в стакане, почти пустой, но выдавленный с такой тщательностью, будто борьба за каждую каплю — это борьба за контроль.

Флакон туалетной воды на полке, пахнет им. Пахнет вечером, когда он еще не знал, что всё закончится.

И книга «Сто лет одиночества». Закладка на шестой странице. Шестой! Как будто кто-то попытался понять мир, но передумал после первой главы. Я усмехнулась, «впечатлительная попытка». И всё равно аккуратно поставила книгу в коробку, будто в ней лежит не литература, а осколок прошлого, на который можно порезаться.

Села на пол. Пыль, холод и немного жалости к самой себе. «Сто лет одиночества» — это как вообще? Это когда ты разговариваешь только с чайником, и он тебя перебивает? Или когда никто не звонит, потому что уверены, у тебя всё под контролем? Представила себя через десять, двадцать, сорок лет.

Я и мои банки для круп, каждая подписана аккуратно, ровным почерком: «гречка», «рис», «жизнь». Никакой драмы, только порядок и надежный Wi-Fi. Страшно не от одиночества, а от его комфорта.

Захотелось позвонить маме. Набрала. Не взяла. Экран погас, и я рассмеялась. Ну да. Жизнь тоже иногда ставит на беззвучный, особенно когда ты звонишь слишком поздно.

Сняла крышку с флакона Кирилла и пшикнула в воздух. Один раз, почти неслышно. Запах расползся по комнате, и всё вокруг на секунду ожило. Кровать будто ждала, что кто-то сейчас уронит туда куртку. Стул, что его отодвинут коленом. Даже свет стал теплее, как будто узнал знакомый голос.

Я стояла посреди этой призрачной декорации и не двигалась. Комната притворилась, что он просто вышел за зарядкой, а я, что всё ещё можно вернуть.

Улыбнулась по инерции, и в этой улыбке было больше горя, чем в слезах. Иллюзии, как Stories, живут сутки, но оставляют след. А запах, как память: выветривается последним.

В «Софии» Вера встретила меня с видом министра по делам несчастной любви, уверенно, громко и с лёгким запахом мятного оптимизма. Она стояла за прилавком, как врач, готовая выписать диагноз без анализов.

— Свободна сегодня, — сказала, не глядя в журнал. — Официально. Приказом от здравого смысла.

Протянула конверт.

— И вот тебе премия. Десять тысяч. Потрать их на что-нибудь, кроме мыслей.

— Спасибо, — ответила я, подозревая подвох.

— Не благодари. Деньги любят движение. Особенно в баре.

— Я не хочу в бар, — вздохнула я.

— Хочешь, — отрезала Вера. — Просто путаешь «не хочу» с «я взрослая и устала». А это разные болезни.

Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы прочитать лекцию о зрелости, самоуважении и пользе тишины, но взгляд Веры был железный.

— Иди, — сказала она мягче. — Посмотри на людей, которые ещё не знают, как им повезло, что они не думают, как ты.

Я кивнула, чувствуя, как внутренний спор проигрывает внешней логике.

Когда она положила конверт в мою ладонь, я вдруг вспомнила про аренду и про то, что взрослость, это не умение пить кофе без сахара, а способность говорить «да» деньгам и «нет» драме.

Премию я взяла. Бар под вопросом. Но мысль о том, что жизнь всё ещё готова мне платить, пусть и мелкими купюрами, показалась неожиданно утешительной.

Лето в Петербурге, как культурная программа: красиво, просветительно и без лишней интимности. Воздух пропитан событиями, но не участием. Город живет по расписанию: выставки, концерты, тургруппы с флажками. А я просто шла, без цели, будто случайный персонаж в чужом фильме.

Позвонила подруге № 1 — занята. Подруге № 2 — «ой, сегодня не могу». Подруге № 3 — на море. Окей. Вселенная подтвердила статус: «временно не в расписании».

Я свернула к киоску с шавермой, купила горячую, завернутую, как надежду, и села на лавку. Петербург мимо шёл, звенел, разговаривал. Люди ели мороженое, строили планы, ругались из-за парковки, у всех был кто-то рядом.

Я смотрела на шаверму и вдруг подумала:

«Если бы я была шавермой, то кем именно? Лаваш держит форму, терпеливо обнимает хаос. Соус всё портит и делает вкусно. Морковь ответственность, курица надёжность, огурец свежесть. А я кто?»

Откусила. Рука в соусе. Джинсы в соусе. Сумка почти в соусе. Вздохнула.

«Вот и ответ», — сказала я сама себе. — «Стоило моргнуть — и вся жизнь уже на коленях».

Протянула салфетку, вытирая липкий след. Город мимо шуршал машинами и разговорами, а я чувствовала себя частью большого питерского контраста, чистые фасады, запачканные мысли. Кусочек шавермы выпал на асфальт. Голубь мгновенно клюнул его и улетел довольный, с крошкой счастья. Я улыбнулась: «Вот так, наверное, и выглядит жизнь, кто-то ест соус, кто-то ест остатки».

Поднялась. На остановке завизжал трамвай, и я пошла домой, обдумывая, что, может, зря отказалась от бара. Но, с другой стороны, шаверма дешевле, честнее и не обещает любви до утра.

У подъезда стоял Игорь, с тем лицом, с каким обычно заходят в переговорную: уверенно, с планом, с чувством, что всё сейчас разрулит. В руках ничего, но по походке было видно: он пришел с предложением, от которого, по его версии, не отказываются.

— Я подумал, — сказал он с интонацией человека, который редко думает, но, если уж подумал — значит, судьба. — Давай я перееду к тебе. Или ты ко мне. Как угодно. Я беру аренду на себя, полностью.

Пауза.

— Тебе — не работать, не волноваться, я всё обеспечу.

Я моргнула. Это звучало как реклама банковского приложения, только с человеческим лицом.

— Игорь, — сказала я, устало, но мягко, как объясняют ребенку, что Дед Мороз — это бюджетный проект родителей. — Сегодня не тот день и не та книжка.

Он нахмурился.

— Почему?

— Потому что я хочу быть одна. Не “временно”, не “переосмыслить”, не “дай мне время”. Просто одна. По-настоящему. Без сносок и приложений.

Он кивнул, решительно, как будто ставит печать на документ, который всё равно не читал.

— Я на связи, всегда, — сказал, отступая на шаг.

— А я — нет, — ответила я. — Но спасибо за попытку.

Он ещё секунду стоял, будто ждал, что я передумаю. А я подумала: если бы мужчины писали инструкции к себе, то в разделе «возможные ошибки» обязательно стояло бы пытался спасать женщину, которой не требовалось спасение. Дверь хлопнула за спиной, и лестничная клетка впервые за долгое время показалась уютной. Никаких свиданий, ни драмы. Просто я, подъезд и ощущение, что сегодня хотя бы один мужчина ушел вовремя.

Дома я включила режим «список контактов». Девочки из университета, коллеги-официантки, Нина, кто-то из старых знакомых.

— «Сегодня вписка?» — «Сегодня сериал».

— «Бар?» — «Дедлайн».

— «Посидим?» — «Тренировка».

Мир живёт, но без меня.

Вере писать, ну это слишком. Если звать спасателя каждый раз, когда скучно, потом уже никто не отличит скуку от беды.

Я положила телефон на стол и подумала, что одиночество, это не отсутствие людей, а их занятость. И тут — дзынь. Незнакомый номер:

«Здравствуйте. Я по объявлению. Марина. Могу подъехать посмотреть?»

Я перечитала трижды.

Ответила: «Конечно. Адрес такой-то».

Поставила смайлик, редкий символ надежды, что сегодня кто-то всё-таки придёт.

Марина оказалась из тех, кто входит и сразу видит, где ставить чашки, уверенно, но без лишнего шума. Светлые волосы, короткая стрижка, быстрые руки, глаза с выражением человека, который уже выжил в собственной буре.

— Мы знакомы? — спросила она, прищурившись. — Вы ведь были на свадьбе, где я упала во время первого танца.

— Простите, — смутилась я, — такого в моей карьере было… много.

— Я та, у которой восемьдесят приглашений и тётя с борщом в боксе для подарков, — подсказала она.

— А! — вспомнила я. — И как вы? Уже не невеста?

— Уже и не жена, — спокойно ответила она. — Муж хотел, чтобы я была как его мама. Но у меня, знаете, другая квалификация.

Она прошлась по квартире, оценивая всё взглядом хозяйки: кухня, ванна, окно, будто сверяла план побега.

— Нравится, — сказала. — Я тихая, работаю много. Вещей — две сумки и швабра характера.

— Швабра — в актив, — кивнула я. — Съезжайся.

Через час у нас появилось ещё два полотенца, маленький чайник и коробка с надписью «Марина / книги / оставить». Я стояла у двери и смотрела, как пустота медленно отступает, сдавая позиции под шум чужих шагов.

«Сто лет одиночества — это миф, — подумала я. — Иногда оно заканчивается за час тридцать и одну новую соседку».

— В честь заселения — в бар? — предложила я, глядя на её коробку с надписью «книги / оставить».

— В честь развода — вино, — поправила Марина и улыбнулась так спокойно, будто эта глава уже закрыта не болью, а здравым смыслом.

Мы оказались в ближайшей «тихой точке», бар без претензий, музыка без амбиций, публика без планов на трагедию. Заказали по бокалу вина, уселись у окна.

— У меня, — начала я, — было три мужчины в очереди: юрист со стабильностью, коллега с внутренним ураганом и менеджер, который сразу предложил план «дети, ипотека, шкаф под счастье».

Марина хмыкнула.

— А у меня был один, зато со всеми тремя ролями внутри. И мама в комплекте, которая знала, как правильно. На второй день брака он сказал, что мы не так застелили кровать. На третий, что мы не те.

— Классика, — сказала я. — Брак как чек-лист: «Пункт первый — одеяло квадратное, пункт второй — чувства круглые».

— И пункт третий — «улыбаться на фото, пока не разведетесь», — добавила она.

Мы рассмеялись. Смеялись долго, от души, как люди, которым наконец можно. К нам подходили парни — приличные, уверенные, с тем типом энтузиазма, что пахнет дезодорантом и самодовольством. Мы улыбались, но не отвечали.

Сегодня был вечер без мужских ролей. Без «должна», «нужно», «а как же». Только две женщины, которые устали быть чьими-то историями и решили хотя бы на час стать своими. Мы допили вино, глядя на отражения в витрине, два лица, похожие на послевкусие свободы. И я подумала: «Кажется, впервые за долгое время я пью не от тоски, а за баланс».

Мы вернулись поздно. Марина укладывала свои две сумки с такой сосредоточенной аккуратностью, будто знала: чем меньше вещей, тем легче дышать. В ее движениях было что-то освобождающее, как у человека, который наконец сбросил чужое ожидание с плеч. Я налила воды, прислонилась к дверному косяку, наблюдая.

— Тебе страшно? — спросила я тихо, не про ночь, а про всё сразу.

— Уже нет, — ответила она. — Я обнаружила, что тишина — не враг. Она просто громкая. Её надо выслушать до конца.

Я кивнула, чувствуя, как эти слова ложатся на сердце точнее любой психологической мантры.

— У меня тоже, — призналась я. — Сегодня я поняла, что вечных вещей нет. Ни одиночества, ни брака. Всё движется. Просто иногда мы пытаемся это остановить, как лифт на своем этаже, а жизнь уже едет дальше.

Марина улыбнулась.

— Главное — не пытаться удержать тех, кто выходит, — сказала она. — А дверь за собой закрывать мягко.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, коротко, но с тем спокойствием, которое звучит честнее, чем любое «держись». Как люди, которые устали от спектаклей и теперь репетируют реальность.

В своей комнате я включила настольную лампу, открыла заметки. Пальцы сами нашли ритм, как будто знали, что нужно написать:

Запись № 196.

Одиночество и брак, две крайности одного коридора. В первом ты слышишь себя слишком громко, во втором слишком тихо. Золотая середина — это когда открываешь дверь не из страха и не из вежливости, а потому что за ней ты.