Чужие свадьбы, я и Кирилл

Глава 24. Китай, который мы не берём

Конец лета в Питере всегда приходит по-воровски: ещё вчера был июль, а сегодня уже тянет надеть носки, купить плед и пересчитать все свои решения за год, будто это отчёт перед самой собой.

Я лежу на кровати, смотрю в потолок и думаю: это лето пролетело как свадебный банкет в три смены. Только вместо тортов рукопись, вместо тамадыВера, вместо букета флешка с макетом книги, которую мы кормили нервами, чаем и внезапными озарениями.

Мы успели так много, что иногда кажется — это был не сезон, а марафон по человеческим жизням. Десятки интервью. Чужие клятвы, произнесённые так, будто их сушили на батарее. Драки из-за салфеток. Полуночные признания в уборных. Мамы, которые любят слишком громко. Папы, которые плачут тайком. И дети единственные честные люди на любой свадьбе.

Теперь я знаю, зачем свадьбы бывают им. Но мне всё ещё приходится чесать затылок, когда вопрос касается меня. Для других я могу объяснить всё: зачем кольца, зачем банкет, зачем фотограф, зачем тётя Тамара с тостом длиной в жизнь, зачем эти безумные конкурсы, которые пережили даже девяностые.

Но если спросить: «Вика, а твоя свадьба какая?» — внутри снова открывается пустой документ. Черновик без заголовка.

Текст книги готов. Почти. Марина-менеджер хранит макет как хрупкую икону. Вера спорит со шрифтом, как будто именно он удерживает мир от падения. Игорь спорит с бюджетом, будто цифры должны устыдиться и сами перестроиться в нужный порядок.

Я перечитываю главы и ловлю странное спокойствие: мы сделали честно. По-настоящему. Так, чтобы ни один герой не посмотрел на нас косо.

А про себя понимаю главное: свадьба — это не про «счастье навсегда», не про «взял и понёс». Это момент, когда люди вслух договариваются: что именно они будут друг другу ломать, чинить, переделывать, отдавать, нести, беречь, скрывать, открывать. Какой объем боли выдержат. Какой объём любви смогут построить. И что готовы делать, когда у одного из них закончится терпение.

Свадьба — это не ответ. Это честное начало. Или честная попытка.

«София» теперь живёт на повышенных оборотах, как маленькая литературная электростанция. Раньше это был просто книжный, тихий, домашний, с привычным скрипом двери и запахом новых страниц. Теперь, полупаломничество. Почти культ. Почти легенда, которую Вера рассказывала бы сама о себе, если бы кто-то опередил её.

Молодожёны приезжают сюда как в чек-поинт судьбы:

делают фотосессию между полками

дают короткое интервью Вике-авторке (то есть мне)

трогают витрину «Решения и перемены», как талисман на удачу

Некоторые даже закрывают глаза, будто витрина должна дать знак, стоит ли им жениться вообще.

Они рассказывают свои истории, иногда как анекдоты, иногда как исповеди:

— Мы расписались за сорок минут до родов…

— Мы помирились в очереди в МФЦ и решили, что раз уж мы там, почему бы и нет…

— Я сделал предложение по видеосвязи, потому что застрял в аэропорту Антальи…

Я записываю, ловлю фразы как рыбу: одна блестит, другая дергается, третья пытается уплыть. Кирилл снимает, будто делает документалку про вымирающий вид «честные чувства». Вера ходит по залу, как хозяйка не просто магазина, а целой новой религии.

— Это культовое место, — важно говорит она очередной паре, поправляя им позу так, будто это влияет на будущий брак. — Здесь концентрированная карма браков. Тут или сразу видно, или потом догонит.

Первые тестовые экземпляры книги уже ушли по знакомым: Вера раздаёт их, как в дефицитные времена колбасу. Только с припиской:

— И чтобы потом спасибо сказали честно, а не формально. Я отличаю.

И книга начинает жить своей отдельной жизнью, как ребенок, который внезапно научился ходить и уже не спрашивает разрешения.

Люди пишут мне в директ, как будто я диспетчер свадебной судьбы:

«У нас на свадьбе жених сбежал с барменом, можно вам историю?»

«Мы расписались, потому что отменили ипотеку. Это считается счастливым финалом?»

«А можно прочитать вашу книгу до развода, чтобы знать, к чему готовиться?»

Я читаю. Отвечаю. Иногда смеюсь вслух. Иногда закрываю глаза. Иногда молчу дольше, чем положено, потому что некоторые истории тяжелее, чем кажутся. И потому что впервые в жизни я вижу: книга — это не просто текст. Это зеркало. И люди в него смотрятся.

В один из дней в «Софию» заходят двое. Не молодожёны, не «предсвадебные», не инфлюенсеры, которые ищут правильный ракурс. Скорее люди, которые уже давно всё поняли про жизнь, любовь и зачем держать друг друга за руку в автобусе.

Ему под семьдесят. Ей тоже. Оба аккуратные, собранные, в движениях, то спокойное достоинство, которое появляется, когда уже ничего никому не доказываешь, а просто живёшь, как умеешь.

— Мы по записи, — говорит женщина. — Нас Вера сама звала.

И тут Вера вылетает так, как не вылетала ни к одному инфлюенсеру, ни к одной стеснительной невесте, ни даже к журналистам.

— Мои любимые! — она распахивает руки. — Это они! Те самые!

Мы садимся за стол, и время слегка делает паузу.

— Мы вместе… — мужчина бросает на женщину тёплый взгляд. — Пятьдесят лет.

— Скоро пятьдесят один, — уточняет она без пафоса, как будто поправляет рецепт пирога. — Пожениться всё руки не доходили. Работали. Ремонт делали. Двое детей, потом родители… Потом снова ремонт…

— Мы даже кольца не носим, — признаётся он, показывая ладони. — Но все всё понимали. Оно как бы и так было.

Женщина кивает:

— А потом прочитали в газете про вашу книгу. Про свадьбы. И подумали: ну сколько можно тянуть резину? Надо уже как люди.

— Внуки смеются, — добавляет он. — Говорят: «Вы что, сожительствуете?» Нам стыдно стало. Решили реабилитировать репутацию.

Вера сияет так, будто только что доказала существование кармы лично.

— Вы хотите… свадьбу? — спрашиваю я, почти шёпотом.

— Хотим ЗАГС, — спокойно отвечает женщина. — Без платья. Без цирка. По-честному. Но вы… — она кладёт руку на мой блокнот, — запишите нас. В вашу книгу.

«Свадьба через пятьдесят один год». Чтобы дети знали: поздно — это миф. Если вместе, то вовремя.

Я записываю. Пальцы дрожат так, будто это не интервью, а что-то вроде благословения. Вера наклоняется ко мне и шепчет в ухо, не скрывая восторга:

— Ты понимаешь? Это всё мы устроили. Мы! Магазин и книга. Мы дали людям идею — и они дошли до ЗАГСа!

И впервые за долгое время я с ней полностью согласна. Иногда книга — это не про прошлое. Иногда книга — это про то, что ещё только решится случиться.

Проект начинает пахнуть деньгами так очевидно, что это чувствуют даже стеллажи, они будто начинают стоять ровнее, как люди на собеседовании. Игорь почти переселился в «Софию»: ходит с ноутбуком, отвечает на звонки, переговаривается с какими-то «потенциальными партнёрами», иногда даже забывает пить воду.

Марина ночами шлифует презентации для инвесторов:

— Уникальный проект. Петербург, свадьбы, честные истории. Живой бренд-контент, который сам себя несёт…

Говорит так уверенно, будто вот-вот продаст концепцию Минкульту, а потом ещё и соседнему дому.

И вот в один из таких «деловых» дней дверь звякает, и входит Кирилл. И сразу понятно: что-то не так.

Не растрёпанный. Не в свитере «я художник, я так вижу». Не с камерой, болтающейся на ремне. А собранный: выглаженная рубашка, аккуратный рюкзак, на лице выражение человека, который наконец нашёл момент «надо поговорить» и теперь сам этого боится.

— Нам надо поговорить, — говорит он.

И я внутренне добавляю ещё один пункт в свою коллекцию тревожных предчувствий.

Мы садимся за маленький столик между «Психологией» и «Юмор». Ирония судьбы: где ещё обсуждать решения, которые могут изменить жизнь.

— Ко мне пришли ребята с платформы, — начинает он. — Делают документалки, сериалы, большие проекты про людей. Про настоящих. Они видели наши материалы. Им понравилось всё: свадьбы, стиль, наша подача. И… как мы работаем вместе.

— Звучит хорошо, — осторожно отвечаю я, потому что знаю: хорошие новости он приносит не в глаженной рубашке.

— Им нужен фотограф. И автор. — Он смотрит прямо, не отводя взгляда. — Но проект — в Китае. На год.

Китай падает, между нами, с таким звуком, будто кто-то уронил чемодан без колёс.

И без ручки.

— Год? — уточняю я, хотя слово уже никуда не денется.

— Минимум. Съёмки, монтаж, подготовка… Это огромный проект. Сильная команда. Хорошие деньги. И… да. Я сказал «да».

Он говорит спокойно, но я слышу под слоями уверенности его собственное биение: страх ошибиться и восторг, который он даже прятать не пытается.

— И они хотят… меня? — спрашиваю я.

— Они хотят нас, — поправляет он, слегка улыбается. — У них линейка проектов: про новые семьи, переезды, смешанные браки, дистанционную любовь… Всё то, что мы уже делаем, только в масштабе. Им нужен твой голос. Я сказал, что без автора, половина истории. Они готовы подождать твоё решение. Ну… пару дней.

Пара дней. Я человек, который две недели выбирает продвинутую зубную щётку, чтобы она была «и функциональной, и не давила на мой внутренний эстетизм». Но он смотрит, и я понимаю, ответ нужен быстрее, чем мой мозг умеет.

— Я… подумаю, — говорю я.

— Конечно, — кивает он. — Я не давлю. Но… Вика, это шанс. Не просто работа. Окно в мир.

Марина в углу уже строит таблицу:

«Китай — да/нет», «расходы — выгоды», «риски — возможности».

Она будет менять цвета ячеек до ночи.

Игорь шепчет кому-то в телефон:

— Да-да, международка, перспективы, глобальный рынок…

Вера ходит по магазину, как шаман у костра, и приговаривает:

— Континент! Новые свадьбы! Новые истории! Я всегда мечтала, чтобы наша книга уехала в большой мир. Пусть сначала уедете вы!

А внутри у меня тишина. Та самая. Перед решением, которое может ничего не изменить… или изменить всё.

Вечером мы сидим у меня на кухне. Лампа тусклая, чай остывает быстрее мыслей. За стенкой Марина и Игорь. Они шепчутся, смеются, спорят о процентах, KPI и планёрках. Их «мы» звучит уверенно, ровно, как новенький договор, где всё прописано мелким, но понятным шрифтом.

Наше «мы» не оформлено ни в одном ЗАГСе, ни в одной таблице, ни в одном пункте «ответственные лица». Наше «мы» существует где-то между строчками, как сноска, которую видят только двое.

— Я не знаю, — говорю я честно, честнее, чем хотела. — Лет пять назад я бы собрала чемодан за ночь. В Китай, в Перу, в Приморск… куда угодно. Лишь бы рядом был человек, под которого можно подстроиться.

Режим, биение сердца, расписание всё.

— А сейчас? — спрашивает Кирилл тихо, будто боится спугнуть мысль.

— А сейчас у меня… жизнь, — говорю я, и сама удивляюсь, насколько непривычно это звучит. Будто впервые заявляю права на собственную территорию. — Квартира, «София», книга, мама, Марина, Вера, лимон в чате.

Все эти маленькие несерьёзные вещи вдруг стали моими фундаментами. Я только этим летом начала её чувствовать, как свою, а не как черновик к чужой истории.

Он молчит. Не обижается. Не предлагает решения. Просто слушает.

— Я хочу, чтобы ты поехал, — говорю я. — Правда. Это твоё. Ты всегда мечтал о большом проекте. О незнакомых городах, о людях, о том свете, который у всех разный, но в объективе становится единым.

Это твоя мечта, не моя.

— Я хочу, чтобы ты была рядом, — спокойно отвечает он. Не драматично, не умоляюще, просто как факт. — Но если ради этого тебе придётся снова жить в чьём-то графике… я не уверен, что это правильно.

Раньше в наших диалогах такого не было. Раньше он хватался за идею «мы», я за идею «не потерять». А сейчас… он тоже учится отпускать. Не только меня. Свою картинку будущего тоже.

И в этот момент я понимаю: мы оба выросли. Разными траекториями, но в одном направлении, к честности.

Ночью мы лежим на моей кровати. Не как пара, не как бывшие, не как почти-любовники, а как два человека, которые наконец перестали играть в бесконечную партию «кто первый произнесёт серьёзное вслух и не убежит в ванну».

Комната полутёмная, за окном редкие машины, где-то вверх по трубам идёт тёплая вода, и всё это почему-то звучит как фон к нашему самому честному диалогу.

— Я не поеду, — говорю я в темноту. Не громко, но окончательно.

— Точно? — уточнять он не пытается — просто спрашивает, чтобы услышать мою уверенность.

— Точно.

Он кивает и я слышу это «окей» не ушами, а кожей. Спокойное, принимающее. Не сломанное.

— Я всё равно поеду, — добавляет он после паузы.

— Правильно, — вздыхаю я. — Хоть кто-то из нас должен осуществить мечту в этой истории. Вера же не справится.

Мы смеёмся тихо, как люди, которые наконец перестали путать юмор с самооборной.

Ни надрывов, ни недосказанностей, просто два голоса, которые больше не пытаются спорить с реальностью.

— Ты всё равно мне нравишься, ты в курсе? — говорит Кирилл.

— Я знаю, — отвечаю я.

Молчание.

— И я тебя люблю.

Слова выходят удивительно ровно. Не как признание «поймай меня, я лечу»,

а как констатация факта, который не требует ни доказательств, ни годовых отчётов.

Кирилл выдыхает — медленно, мягко.

— Но? — спрашивает он так, будто точно знает, что «но» будет не про него, а про меня.

— Но я больше не готова жить в чужом расписании, — говорю я. — Даже в самом прекрасном.

Я только этим летом начала жить в своём. Как в новой квартире, где наконец-то поставила мебель туда, куда хочу я. И, кажется, впервые не хочу с него съезжать.

Мы замолкаем. За стенкой Марина и Игорь закрывают ноутбук, шепчутся, смеются, у них всё по графику, даже поцелуи, наверное, по регламенту.

А у нас — наконец ни одного регламента.

— Я буду писать тебе, — говорит он.

— Пиши, — улыбаюсь. — Только давай без обещаний. Ни «подождём друг друга», ни «пусть всё решит судьба».

Судьба вообще слабый менеджер, если честно. Пусть решаем мы. По ходу.

Он тянется, целует меня в лоб, осторожно, как что-то важное.

— Ты стала жестокой, — шутит он.

— Я стала честной, — отвечаю. — Это разное.

И впервые за долгое время понимаю: честность может быть очень мягкой. Если её не бояться.

Аэропорт Пулково умеет притворяться местом надежды, но по факту это огромная, блестящая комната прощаний, куда люди приезжают не улетать, а проверять свою способность отпускать. Мы приезжаем всем составом. Наша мини-группа поддержки, редакции и семейной терапии.

Вера в своих боевых велосипедках, в которых она, кажется, родилась и будет хоронить все великие идеи. На плече у неё огромная сумка «на удачу», внутри которой наверняка половина «Софии» и три талисмана разных религий.

Марина и Игорь, как делегация «партнёры проекта», почти с табличкой встречающих, только без оркестра.

Я, как человек, который впервые никого никуда не удерживает. Даже себя.

— Ты там нам находи материал, — говорит Вера, обнимая Кирилла так, будто он едет не в Китай, а на войну за честность. — Китай страна с потенциалом. Там наверняка есть, кому развестись ярко и вдохновляюще.

— Буду, — смеётся он. — И вышлю вам истории. Настоящие. Не те, что корпорации хотят.

Марина протягивает ему распечатку, идеально отцентрированную, с закладками, цветовым кодом и графой «риски».

— Тут расписание созвонов, дедлайны по фотобазе, список идей для второй книги… Если что, корректировки можно вносить онлайн.

Она говорит спокойно, но по глазам видно: она бы упаковала его в чемодан, лишь бы он питался вовремя и не терял зарядку.

Игорь жмёт руку крепко, почти братски:

— Если что-то понадобится по контракту — пиши. И… спасибо. Мы сделали крутой проект. Честный. Это редкость.

Они отходят. И остаёмся только мы. В какой-то странной тишине, в которой гул аэропорта будто накрыл кто-то прозрачным пледом.

— Ну что, — говорит он. — Есть шанс передумать. Китай большой, чемодан вместительный. Могу даже взять ручную кладь побольше.

— У меня уже есть чемодан, — отвечаю. — И он стоит у меня дома. Полупустой. И впервые за много лет — это не признак одиночества. Это признак того, что я, кажется, нашла место, где хочу быть.

Мы целуемся. Не так, как в кино, где «последний шанс», хлюпанье музыки и операционный свет. А как два человека, которые честно признают: между нами было важное. И оно никуда не денется, даже если мы поменяем координаты.

— Можем попробовать отношения на расстоянии… — начинает он, чуть небрежно, но с надеждой, как будто спрашивает «а вдруг герой всё-таки выжил?».

— Не надо, — перебиваю. — Не говори ерунды.

Если мы начнем подписывать договоры, которые никто не выполнит, мы начнём врать.

Давай просто будем жить. Каждый свою жизнь. И если где-то по дороге маршруты снова пересекутся, тогда и решим.

Он смотрит на меня долго так, будто пытается запомнить не лицо, а состояние.

Потом кивает.

— Ладно, писательница, — улыбается. — Тогда я поехал быть большим фотографом.

— А я остаюсь быть средней, но честной, — отвечаю. — Пиши иногда. Без обязательств. Без обещаний. Просто потому что хочешь.

Он уходит к контролю. Не оглядывается. И это, неожиданно, приятно. Потому что я впервые в жизни не чувствую себя оставленной. Я чувствую себя оставшейся в своей истории, на своей земле, в своей жизни, которую наконец-то перестала отдавать под чьи-то графики.

Вечером я снова лежу в своей кровати, в той же позе, что в начале главы, в той же комнате, с тем же окном, которое смотрит на питерское «вечное почти-утро». Но потолок уже кажется другим. Не потому, что его перекрасили, а потому что я та, что под ним лежит — немного сместилась по оси.

Телефон светится на тумбочке.

Непрочитанное сообщение от мамы («ты ела?»), две новые истории от подписчиков для возможной второй книги («мы расписались после трёх часов ссоры в Леруа, это считается романтикой?»), и пустая заметка.

Пустая та самая, что раньше пугала. Теперь зовёт.

Я набираю медленно, как будто чернила внутри меня, ещё подогреваются:

«Запись № 200. Я не одинока, я выбрала свой статус сознательно. Я не брошенная, я осталась. У меня есть квартира, книга, работа, люди, которых я люблю, и города, в которые я ещё поеду сама, а не «в чьём-то графике. Я не невеста. Я автор»

Я добавлю свою историю в чужие свадьбы и точка.