Чужие свадьбы, я и Кирилл

Глава 2. Ещё одна история Веры

«София» просыпается позже города. Петербург уже стучит дождём по крышам, а у нас пахнет кофе, бумагой и лёгкой усталостью. Свет из окна размытый, будто город не решился окончательно проснуться. Я включаю лампы, жёлтые, чуть пыльные, тёплые, как свет в старом фильме. Когда они загораются, книжные корешки блестят, будто радуются, что их снова заметили.

За окном плывут зонты, как медузы. Кто-то торопится на работу, кто-то просто спасается от жизни под дождём. В витринах отражаются вывески соседнего кафе и лица прохожих. Иногда кажется, что весь город читается как длинная книга, просто не у всех хватает терпения дойти до конца главы.

Дверь звенит ровно в 10:50, как по расписанию электрички, и в зал заходит Вера. Ей под семьдесят, но одевается она так, будто сама TikTok: велосипедки цвета мокрого асфальта, ярко-желтая сумка через плечо и белые кроссовки, которые видели больше арт-пространств, чем я мужчин. Волосы собраны в небрежный пучок, очки на цепочке, помада коралловая. Старушка из будущего. Или у неё просто поехала кукуха. Не исключено.

— Доброе утро, девочки и мальчики, — говорит она бодро, хотя я тут одна. — Вика, кофе сделала?

— Секунду.

— Без секунд, — смеётся Вера. — У меня сахар по минутам расписан.

Я ставлю чашку на прилавок. Вера пока не пьёт.

— Я тебе рассказывала, откуда у нас такое название — «София»? — спрашивает она, не дожидаясь ответа.

— Рассказывай, — улыбаюсь. У неё каждый день будто премьера.

— Так вот, — начинает Вера, — «София» названа в честь Софии Фрейшнер, поэтессы из Витебска. Первая книга, которую тут продали, была её. Все стихи про картошку. Варёную, жареную, философскую. «Ты, клубень мой, звезда подземного мира» — это цитата.

— По-моему, вы уже рассказывали.

— Неправда, — искренне возражает Вера. — Просто у неё был тираж в шесть экземпляров, и все купили. Знак судьбы!

Она говорит это с таким убеждением, что ей веришь, будто картошка и правда первая муза. Вера не фантазёрка, она просто уверена, что мир устроен именно так, как ей кажется. Я ей немного завидую. Всей душой.

Пока она пьёт кофе, мимо прилавка проходит молодой парень с рюкзаком. Вера кивает ему, будто они старые друзья, и говорит:

— Не забывай, книги надо не просто читать, их надо переживать.

Парень смущённо улыбается, а я вспоминаю, что так она говорит всем. Каждому покупателю, как благословение на чтение.

Дверь снова звенит, и появляется Игорь, наш коллега, младший консультант. Лет тридцать с небольшим, в очках без оправы, застенчивый, вечно извиняющийся за то, что существует. Если бы совесть ходила на работу, выглядела бы точно как он.

— Привет, Вера, привет, Вика, — говорит тихо.

— Привет, Игорь, — отвечает Вера. — Ты сегодня бледный. Опять книги таскал, вместо того чтобы девушкам комплименты делать?

— Я не умею, — смущается он. — Да и кому?

Он смотрит на меня. Я делаю вид, что протираю витрину.

— Тогда хотя бы пригласи кого-нибудь после смены на кофе, — говорит Вера. — Кофеин — это форма любви. Или формат, как-то так.

— Я попробую, — отвечает он.

Мы переглядываемся, и он вдруг добавляет:

— Вика, может, сходим после работы куда-нибудь, просто посидим.

— А ты не слишком устал?

— Нет, всё хорошо, — говорит он, и тут из носа кровь. У него, конечно.

Классика моего жанра: как только кто-то предлагает встречу, организм сразу саботирует. Игорь хватается за салфетку, краснеет, а Вера уже командует, будто хирург:

— Садись, голову вперёд, не зажимай. Вика, перекись, быстро.

Я подаю ватный диск, холодный пакет из морозилки.

— Не обижайся, — говорю. — Лучше домой. Это не свидание отменяется, это организм говорит: «Полежи».

Он кивает, глаза мокрые, нос тоже.

— Спасибо. Я потом напишу, ладно?

— Ладно. Только без крови.

Когда за ним закрылась дверь, в воздухе остался запах аптечки и растерянность. Я смотрю на салфетку с каплей крови и думаю: как только появляется кто-то нормальный, организм подбрасывает спецэффект. Игорь из тех мужчин, у которых даже тревога вежливая. Если бы он опоздал, извинился бы заранее.

Вспомнилось, как мы впервые открывали смену. Он стоял за кассой, мучился с программой и шептал:

— А где буква Ё?

— Её нет, — сказала я. — Это же «София», тут даже алфавит интеллигентный.

С тех пор он каждое утро здоровается: «ё-моё, доброе утро». Маленький человек с большим упорством. Его руки — честные, книжные, чуть в чернилах, с мозолем от сканера. Наверное, единственный, кто действительно любит книги, а не скидки.

Иногда думаю, что таких, как он, природа создаёт специально, чтобы остальные не скатились в цинизм. Он тихий, нескладный, но когда говорит «спасибо», в этом больше смысла, чем в половине признаний, что я слышала.

Вера сказала бы: «Это знак». Но я не верю в знаки. Знаки — это совпадения, которым мы даём имена, чтобы не признаться себе, что всё хаос. И всё же я смотрела ему вслед чуть дольше, чем стоит.

Может, жалость — это любовь без разрешения на действие. А я вроде взрослая, должна знать: не жалеть, а действовать. Только непонятно, что и с кем.

На всякий случай открываю заметку, но Вера уже возвращается с видом медика:

— Если что, Вика, рецепт от кровотечений — холод на переносицу и думай о налогах. Всё перекрывает.

Я смеюсь, и мир становится чуть теплее, будто кто-то поставил чайник внутри груди.

После обеда заходит мужчина средних лет, в пальто, которое помнит дожди ещё девяносто шестого.

— Добрый день, — говорит он. — Мне бы все книги про железные дороги.

— Все?

— Да, все. Я не спешу.

Мы собираем ему целый вагон литературы. Он просматривает семнадцать штук подряд и берёт тонкую с паровозиком.

— Вам точно эту? Ей три плюс.

— Мне тридцать, — спокойно отвечает он. — Но я работаю на железке. Иногда полезно напоминать себе, что можно тянуться в горку, даже если маленький.

Вера сияет:

— Вот, мудрость в простоте. У меня, кстати, в восьмидесятом был любовник, замминистра железных дорог СССР. Так вот, он говорил то же самое. Железка.

Я прикусываю язык, чтобы не засмеяться. Мужчина уходит.

— Вера, вам нужен подкаст, — говорю.

— Зачем подкаст, если у меня ты, — отвечает она и уходит сортировать буклеты.

Она уходит громко ступая кроссовками и, конечно, через минуту возвращается: истории у Веры долго не держатся внутри.

Иногда, когда в магазине тихо, я вспоминаю, как сюда впервые зашла. Тогда я была просто прохожей, мокрой, уставшей, с кофе из автомата и ощущением, что жизнь идёт без меня. На витрине стояла открытка, женщина на диване, голая, в стиле импрессионистов. Ничего пошлого, просто тело, которое не извиняется за себя. Я смотрела на неё, будто на подсказку: можно быть вот такой, живой, без фильтров и планов на пять лет.

И тут за спиной:

— Вам нравится одиночество или просто привыкли?

Я обернулась, Вера. Тогда ещё в берете и огромных бусах, похожих на спасательный круг от реальности.

— Простите?

— Вы так смотрите, будто узнаёте себя, — сказала она. — Обычно так смотрят те, кто живёт один, но ещё не смирился.

Я притворилась, что не поняла, но внутри всё ёкнуло.

— Наверное, просто устала.

— Усталость — это форма одиночества, — кивнула она. — Но у нас есть вакансии. Хотите поработать с книгами? Они тоже одиночки, пока их не возьмут.

Так я и осталась. Без собеседования, без плана. Просто решила задержаться «на время», а время не любит быть временным.

С тех пор каждое утро я открываю дверь «Софии», а Вера говорит: «Добро пожаловать домой, Вика, только кофе не забудь».

На днях клиентка вернула роман: «Не могу, пахнет чужой жизнью».

А Вера вздохнула: «Все книги пахнут чужой жизнью, деточка. Это и есть смысл».

И я подумала: я тоже так, стою на чужих страницах, надеюсь, что хоть одна перепишет мою.

Перед закрытием я смотрю на ту самую открытку у кассы. Женщина по-прежнему лежит на диване и никуда не спешит. Может, однажды и я научусь просто быть, а не спасаться.

Вечером дом пахнет пиццей, мандариновыми свечками и чем-то подгоревшим. Нина в блёстках, как вечеринка в человеческом виде.

— У нас гости, — говорит она. — Не будь монахиней.

— Я просто устала.

— От чего, от жизни? Мы все от неё устали, но налей вина, сухого-полувкусного.

Я делаю глоток. Гости приходят шумно, кто-то с бутылкой, кто-то с идеями. Среди них Стас. Чистые кеды, белые носки, и всё бы ничего, но я думаю: зря. Пол просится на швабру, и носки станут серыми через пять минут. Придётся мыть полы. Когда-нибудь.

Стас садится рядом:

— Я в дизайне интерфейсов. И немного в дегустации.

— Что?

— В дегустации вкусов. У меня тонкое восприятие запахов. Например, у тебя шампунь с манго, верно?

— Верно, — говорю. — И тонкое восприятие границ, да?

Он улыбается и начинает рассказывать про «чистые ароматы тела». С каждой фразой энтузиазм испаряется. Через десять минут он обсуждает форму лопатки для пиццы:

— Отличная эргономика. Видно, не из масс-маркета.

Я смотрю на него и понимаю, что обсуждать кухонную утварь на вечеринке — пик тоски. Даже в баре официанты веселее. Стас держит лопатку, как будто она ответит на вопрос: «Что я делаю со своей жизнью».

Я достаю телефон и пишу Игорю: «Сегодня не смогу. Извини». Отправляю и сразу жалею. Потому что в этот момент Стас начинает сравнивать ножи по толщине стали.

— Ты зря с Игорем не пошла, — говорит Нина. — Он милый.

— Милый — да. Только немного… кровавый.

— В этом городе это даже романтично.

— Спасибо, эксперт по романтизму в блёстках.

Домашние вечеринки — это попытка есть икру, когда денег только на майонез. Пока ставишь дешёвое игристое в морозилку и надеешься, что оно станет шампанским, кто-то уже обсуждает форму лопатки для пиццы. На кухне весело, пока вас двое: одинаковая пауза после шутки, один плед на двоих, кружка звенит как точка. Но когда людей больше, воздух делится на доли, кислорода не хватает даже холодильнику.

Кто-то сидит в ванной с котом и объясняет ему жизнь, кто-то ищет шапку на балконе, кто-то моет посуду, потому что так проще держать себя в руках. Все делают вид, что близость — это толпа, хотя на самом деле близость — это когда можно молчать и всё равно не одиноко. Домашние вечеринки придуманы, чтобы прятаться от дождя, но иногда стоит просто выйти под него вдвоём, без посуды, без розеток и без майонеза.

К полуночи гости расходятся. Нина с Олегом уходят в комнату, за стеной смеются. Я собираю бокалы, вино устало быть вином. Посудомойка урчит, как метро, будто тоже переваривает события дня. Иногда мне кажется, что она понимает меня лучше любого мужчины: шумит, пока боль не утихнет, и через час всё чисто.

Телефон мигает: «Вика, спасибо за помощь сегодня. Буду рад реваншу, когда перестану быть героем носовых платков». Я улыбаюсь. Пишу: «Реванш принят. Только без крови и картошки».

Открываю заметки. Пальцы уже знают, что дальше.

Запись № 177. Никаких паровозиков на свадьбе. И стихов про картошку тоже.

В комнате тихо. За стеной — смех. А я стою в кухонном свете и думаю, что, может быть, когда-нибудь у меня будет вечер, где не нужно никого спасать, только просто быть. И, возможно, ответ уже мигает на экране.

Если вам понравилось — добавьте книгу в библиотеку

Это очень помогает истории расти.

И пишите, что чувствуете — я читаю всё.