Цитадель (СИ)

Глава 12

Раньше, чем Иваю успели донести до площади, и разошлась весть о нападении, с окна свесилась сестра Шазава и закричала что есть мочи:

- Братья Долон и Кинтал в подземелье! Бокаса держит их в подземелье!

Вестница не обладала зычным голосом, но в утренней тишине был слышен даже тонкий писк.

Весть в один миг разлетелась по крепости, пробуждая бурный гнев и негодование, и на главной площади стала стремительно расти толпа.

Появление избитой Иваи, с опухшим лицом, в одежде, изодранной почти в клочья, принявшейся сбивчиво рассказывать о нападении, о мучительной болезни Тамаа после встречи с Бокасой, стало последней каплей. Братство вышло из терпения, всем хотелось растерзать гадину голыми руками.

Мало того что посмела вмешаться в их личную жизнь, заточила уважаемых Братьев в темнице, изуродовала темную, еще и кто-то пытался убить Сестру … - и все это в Цитадели!

- Никогда еще Орден не знал подобного позора! Она должна предстать перед судом и ответить за содеянное… - возмущение разрасталось в толпе, как горная река после проливного ливня.

- Зло должно быть пресечено в назидание! Только тогда можно молчать и быть невозмутимым, когда есть лук и стрелы. Иначе возникают ссоры и пустословие, – шамкая беззубым ртом, поучал дряхлый Танас. Немощный старик едва передвигался и уже давным-давно не нес службы, но до сих пор пользовался почетом и уважением.

Не сговариваясь, собравшиеся единым потоком двинулись на поиски преступницы, чтобы под свист и презрительные крики схватить и заточить до суда.

Шли почти безмолвно. Ведь каждый чувствовал вину в произошедшем.

Еще утром они верили в свою непогрешимость. А теперь, вспоминая о шутках над встревоженной Иваей, не находившей места, стыдились собственного равнодушия. Живя отрешенно, закрыто от других, не желали замечать происходящего под носом. Их себялюбие и черствость – это то, что позволило Бокасе незаметно, втихомолку творить гнусности, и осознание, что являются невольными пособниками злодеяний, угнетало.

Потребовались чужие страдания, чтобы очнуться, сплотиться и попытаться остановить одну из них, что хотела стать главой ордена и мечтала назваться Матерью, – за преступления, свойственные разве что жестокосердым людям. В происходящее не хотелось верить.

- Стойте! – решительно произнес Брат Саназ, встав на пути толпы. - Пусть несколько человек обыщут подземелье, остальные разделятся и ищут отступницу, но прежде хочу сказать вот что…

Созерцатель хмурился:

- Сейчас каждый испытывает горечь предательства, обиду, разочарование и задается вопросом: как подобное стало возможным? - Он помолчал. - Я дам ответ.

Мы – Созерцатели, как и Старшие Братья, никогда не поддержали бы начинаний Бокасы, если бы не просьба Братьев Клахема и Кинтала… – в толпе раздался громкий ропот, переходящий в гул. – Так же, как и вы сейчас, мы были ошеломлены. Даже осмелились просить объяснений, на что Старший Брат Клахем ответил: «Когда придет время, дам исчерпывающий ответ». Еще он сказал, что это будет сложным испытанием для всех нас. Мы роптали, но подчинились.

Однако испытание оказалось суровее, чем думали в начале.

Взирая на творимое Бокасой, мы испытывали негодование, но не осмеливались нарушить настоятельную просьбу правой руки Отца. Не знали, что делать, – Саназ старался вглядеться в глаза каждого, стоящего перед ним. – И только когда открылись грязные подробности ее злодеяний, перестали отзываться три Брата, едва не погибла Сестра Ивая, не говоря уже о других, я понял: испытание заключалось не в терпении бездумных нововведений Бокасы. Испытанием было не поддаваться равнодушию, сделать выбор, следуя сердцу и светлому пути. Если я ошибаюсь, готов взять ответственность за нарушения спокойствия и понести заслуженное наказание. Я и Бокаса предстанем перед судом старших! Да будет так! – и он двинулся вперед.

За Братом потянулись остальные, выражая ему безмолвную поддержку

***

Баса много раз думала, что будет делать, если планы наставницы потерпят крах. И одно решила точно: выгораживать ее не станет. Это бессмысленно, а так, если расскажет без утайки все, что знает, у самой хотя бы будет возможность оправдаться и спастись.

Едва услышала шум и недовольство толпы, бросилась к Сестре.

Перепуганная Бокаса металась по комнате, бросала какие-то узелки, мешочки в сумку и не обращала на нее никакого внимания. Баса попыталась помочь, но наставница ее грубо толкнула.

Бокаса боялась. До ужаса боялась, что за множество грехов ее не казнят, а заточат до конца жизни в Сиротливой башне, где кроме воя ветра и темноты больше ничего нет.

- И что теперь делать? – жалобно хныкала Баса, чем непомерно выводила из себя Сестру. Мало того что под ногами путалась, еще и ныть начала.

- Что хочешь! Можешь сесть и дожидаться их прихода. Прочь с дороги. Порыдаешь, покаешься, и все закончится.

- А вы?

- Не твое дело. Отстань, некогда!

- Я хочу с вами!

Баса было дернулась, чтобы схватить наставницу за рукав и упросить взять с собой, но та злобно вырвала руку:

- Прочь! Не за твоей шкурой охота!

Воспитанница покорно села на кровать. Она почти сразу же поняла, что больше не нужна. Поджав ноги, молча следила за неудачливой мятежницей. Не больно-то она и хотела бежать с Бокасой, но и оставаться было страшно. Однако после того, что расскажет про нее…

- Ладно, пойдем! – неожиданно спокойно произнесла Сестра и протянула плащ. – Поможешь донести?

- Конечно! – с радостью согласилась Баса, не понимая, почему Бокаса сменила тон и даже улыбнулась, чего уже давно не делала.

- Я и тебе теплый взяла. Скорее, нельзя задерживаться! – и, схватив воспитанницу за руку, потянула за собой.

***

Как и следовало ожидать, отступница скрылась, оставив после себя разоренную комнату, разбросанные вещи и ощущение мерзости от происходящего. Но вскоре подавленность развеяла отрадная весть, что и Долон, и Кинтал почти невредимы, если не считать сине-багровое от побоев лицо Ло. Оба Брата сильно ослабли и едва держались на ногах, но их жизни ничего не угрожало.

После напоминания Виколота, что на верхнем уровне из-за прихоти Бокасы до сих пор заточены Млоас и Пена, братья заодно выпустили и их. Однако радость освобожденных была недолгой. После вываленного впопыхах Иваей вороха новостей, потрясенная до глубины души Пена поспешила в сад, надеясь, что сможет чем-нибудь помочь, а Млоас начал спешно раздумывать, как помочь Долону справиться с постигнувшим его горем.

Ивая была среди тех, кто в поисках братьев, спустился в подземелье. Если бы она знала, что все приспешники мятежницы разбегутся, как крысы с тонущего корабля, и никто не преградит им дорогу, то, не дожидаясь других, бросилась бы вниз одна. Но кто же знал.

Как только дверца клетки отворилась, Ива бросилась к Брату, невзирая на смрад и грязь, опустилась на колени и прикоснулась дрожащими от волнения руками к его озябшим плечам.

- Ло! Ты слышишь меня? – позвала срывающимся голосом.

Он на мгновение задержал на ней взгляд и отвернулся.

Спохватившись, что он сильно замерз, стянула плащ и накинула ему на плечи, но Ло в ответ упрямо дернул головой, мол, не нужно, и попытался скинуть.

- Ива, оставь его! – Виколот осторожно сжал плечо Сестры. – Дай расковать.

Освобождая место, она нехотя отползла назад, пока колено не пронзила боль. Ойкнув, схватилась за ногу и почувствовала острые края каких-то камешков. Пригляделась и замерла.

«Это же… Ба! Сорвали с Тамаа и показали ему! Все это время он знал, что с ней происходит!» – догадалась она и бросилась голыми руками сметать битые глиняные кусочки, стараясь не пропустить ни одного и не обращая внимания на порезанный осколком палец.

Невероятная, почти безграничная жалость и сострадание охватили Иваю, какой она никогда не испытывала даже к себе.

Пока Ло расковывали, семья находились рядом и ограждала от чужих взглядов, не желая, чтобы его увидели и запомнили сломленным.

На него было невыносимо смотреть. И дело было даже не в опухших чертах, сколько в охватившей его обреченности. С пустым взглядом Ло продолжал смиренно сидеть на полу, не обращая на суетящихся вокруг людей. Если первые слова Кинтала были вызваны волнением о Клахеме, о произошедших событиях, то Долон продолжал хранить молчание.

Все знали, что он хотел услышать, но не могли солгать.

Когда цепи сняли, Виколот накинул на узника свою верхнюю рубаху и, взвалив на себя, почти силком повел наверх.

Ло не хватило сил самостоятельно омыться. При любом движении перед глазами начинали плясать черные точки, и он начинал съезжать по стене, поэтому Млоас не отходил от него ни на шаг.

Долон хотел лишь скорее смыть грязь и пойти к Тамаа. Спрашивать о ней боялся, а семья отводила глаза и молчала, что заставляло сердце еще сильнее сжиматься.

Кое-как одевшись, двинулся к двери, но Млоас и Ива встали у выхода, не позволяя покинуть комнату.

- Уйдите!

Из-за проклятого зелья, лишившего сил, он не мог даже растолкать преграду. Рвался к Тамаа, но, сговорившись, семья не давала выйти.

« Значит, есть причина... Ей плохо, и она там одна! Надо спешить…» - он рассвирепел.

- Прочь! – прошипел Ло, но Млоас даже не шелохнулся.

Боднул плечом и, потеряв равновесие, стал падать.

- Тебе нужно спать, – как можно спокойнее ответил Виколот, за мгновение ставший для Ло врагом.

- Нет.

- Да! Не выпьешь сам, волью насильно! Даже не думай отпираться!

- Нет.

Виколот тяжело вздохнул.

- Сам напросился, – и, навалившись на Ло, крикнул Млоасу, - вливай!

Долон сцепил зубы, вырывался, вертел головой, пробовал отплевываться, но без толку. Сквозь зубы терпкий отвар медленно, но верно вливался в горло.

Невыносимо захотелось спать. Закрывая отяжелевшие веки, он успел тихо, с презрением процедить находящимся в комнате:

- Ненавижу.

В семье понимали, что совершили подлость, но не могли поступить по-иному. До дрожи они боялись мгновения, когда Долон увидит, что стало с Тамаа. К утру она настолько распухла, что остатки одежды, еще оставшиеся на расчесанном до струпьев теле, расходились по швам. Примчавшаяся от Тауша Пена, чтобы захватить немного еды, выглядела настолько перепуганной, что понятно было без слов: надежды на чудо нет, Тамаа умирает.

Ива сожалела, что темная так страдает. Она напоследок, вместо Брата пыталась рассказать, что кто-то похожий на Ло, скрываясь под глубоким капюшоном, намеренно пытался выдать себя за него, но Тамаа уже не никого не слышала. И тогда сестры решили: если уж темной суждено умереть, пусть Боги пошлют ей последний вздох как можно скорее, чтобы долго не мучилась и не лишила разума Долона.

«Если нам тяжело и грустно смотреть на нее, каково будет ему? А если узнает, что умирая, Тамаа думала, что он ее предал?» - размышляла Ива.

После встречи в ночном саду с тем человеком, она догадалась, что произошло на самом деле, и недоумевала, как сама могла его перепутать с Ло, которого знала почти всю жизнь.

«Если только от большого волнения и сумрака» - решила сестра.

Пока Долон крепко спал, рядом с ним обязательно кто-нибудь находился, чтобы заметить, когда действие сонного снадобья ослабнет, и успеть вовремя поднести сонную пыльцу.

Позже даже Млоас согласился, что так будет лучше:

- Помочь ей никто не в силах, хотя бы облегчим ему боль.

Им стыдно было признаться, но каждый в тайне надеялся, что Тамаа умрет скорее, чем очнется Долон, и они успеют предать тело земле, скрыв от его глаз. Пусть это было неправильно и даже жестоко, но семья не могла позволить Долону увидеть, во что Бокаса превратила его Тамаа, больше всех пострадавшую от мятежной преступницы.

Ко всеобщей радости, Кинтал отыскал и Клахема, пролежавшего в лабиринте больше суток. Старика от волнения хватил удар, и он был плох, но, все же, дышал. Тауш сказал, что резвость и подвижность к Старшему Брату, скорее всего, не вернутся, но шанс, что он придет в себя, оставался.

Бедный садовник, одновременно и лекарь, всклокоченный и еще больше поседевший, носился от темной к старику и обратно. Одному он ставил многочисленные длинные серебряные иголки и поил отварами, а другой готовил мази и присыпки. Он выбивался из сил и вышел из себя, когда ему донесли, что под главными воротами сидит рыдающая Чиа и просит впустить ее к Тамаа и Сахатесу.

«Только рыдающей девицы не хватает для счастья!» - злился Тауш от отчаяния.

Происходящее он принимал близко к сердцу и не мог равнодушно рассказать, что скоро ее подруги не станет, что в Цитадели опасно, потому что Бокаса скрылась, и что ему некогда. От переполнявших эмоций Брат схватился за голову и не знал, что делать.

Выручила Пена, которая спустилась к девочке и пообещала, что она скоро увидится с Сахатесом, и с Тамаа тоже, когда та пройдет испытание. Чиа счастливо заулыбалась, уверенная, что подруга обязательно пройдет проверку, ведь по-другому и быть не может, и убежала обрадованная. А подавленная Сестра поплелась в келью, чтобы поплакаться и поделиться горечью с Млоасом, ставшим за две с половиной седмицы близким и понимающим другом.

Первую седмицу они ругались, и она плакала, обвиняя Брата в случившемся и во всех грехах. Потом ругаться надоело, и начались разговоры обо всем. И совершенно неожиданно оказалось, что Млоас наблюдательный, остроумный собеседник, своими дурацкими шутками легко развеивающий грусть и обладающий множеством достоинств, важнейшими из которых были выдержка и терпение.

К концу второй седмицы у Пены зародились первые сомнения в своей идеальности, которые постепенно крепли. А когда призналась Млоасу об открытии, он долго смеялся и стал убеждать, что она, если не совершенная женщина, то почти. А к концу третьей, когда их заперли в одной келье, отнеслась к этому спокойнее, чем предполагала. Брат относился к ней уважительно и старался не докучать. Даже его полнота и намечающийся живот перестали ее отталкивать.

А когда их освободили, Пена с грустью поняла, что всю жизнь будет помнить о времени, проведенном наедине с Млоасом.

***

Как ни старались продлить сон Долона, на вторые сутки он внезапно открыл глаза.

Едва Виколот потянулся к мешочку, чтобы поднести пыльцу, Ло сипло выпалил:

- Не смей!

Жесткость и решимость, сквозившие в голосе, остановили Старшего Брата, хотя до этого он был полон решимости усыпить любым способом.

- Ты слаб.

- Дойду.

- А если нет?

- Донесешь.

Несколько мгновений они сверлили друг друга тяжелыми взглядами.

- Постарел, – подметил Долон, разглядывая Брата.

- Из-за тебя, – попытался извернуться Виколот.

- Разве? Я жив.

Они снова замолчали.

- Все плохо, Ло! – Брат сжал зубы. – Мы не хотели, чтобы ты видел.

Долон заскрипел зубами, на лбу, глазах проступили морщины. Отдышавшись, стал медленно подниматься с постели.

- Помоги одеться.

- Не надо ходить к ней.

- Не твое дело. Убирайся.

Вздохнув, Виколот протянул штаны, рубаху и принялся помогать одеваться.

В полном молчании они проделали путь до сада. Когда подошли к кованым воротам, Долон остановился:

- Дальше сам, – и продолжал стоять на месте до тех пор, пока Брат не скрылся за поворотом ступенчатой дороги.

Наедине с собой, Ло покинули выдержка и уверенность, что сможет выдержать встречу. Задрожали ноги. Поступки братьев и сестер, подтверждали: с Тамаа произошло настолько ужасное, что они готовы хитрить и лгать, лишь бы не дать увидеть ее. Страх и жалость, исходившие от них, доводили до отчаяния, неимоверно давила вина. Не разбирая дороги, он спешил по садовой поросли, о которой они с Тамаа еще недавно заботились.

Он был с ней счастлив, и ее забрали. Жизнь безвозвратно переменилась.

Дрожа, под удары, трепыхающегося от тревожных предчувствий, сердца Долон подошел к дому и встал перед дверью, не решаясь войти.

Дверь медленно отворилась, и в потемках домика показалось бледное, уставшее лицо Пены.

- Не ходи. – обреченно просила она, тонкой рукой преграждая вход.

Долон осторожно убрал ее руку и шагнул внутрь.

Безысходность, страх одолели его. Задрожали ноги. Нужно было сделать несколько шагов, чтобы дойти до, лежавшей в углу, обмотанной бинтами и полотном Тамаа, и не мог.

Сестра почти бесшумно выскользнула, оставив Ло наедине с собой и Тамаа.

Приглушенная лампа едва светила. Среди облезлых, серых от пыли и грязи стен, обернутая белым фигура совсем не походила на его тоненькую, гибкую Тамаа.

На отяжелевших ногах, Ло медленно сделал шаг.

«Почему так много повязок?» - не сразу понял он.

«Будет скакать на четырех лапах и жрать помои вместе с уродом…» - в ушах ответом зазвенел злой голос Бокасы, и Долон упал на колени.

«Она меняется!» - пронзила страшная мысль.

Готов был опрометью бежать прочь, но болезненный стон Тамаа вывел из оцепенения. Ло подполз к ней ближе и замер.

Тело, покрытое влажным полотном, пахнущим травами, стало шире, больше, крепче.

Долон стиснул зубы, чаще задышал, чтобы не зарыдать, но глаза уже стали влажными. И как ни старался сдержаться, влаги становилось больше.

«Даже если выживет, как будет жить? Жизнь ли это будет?»

Не зная зачем, он освободил ее руку, привязанную ко вбитому в пол деревянному клину, и начал осторожно, как можно бережнее, снимать перевязь, чтобы прикоснуться, ощутить ее тепло, но едва увидел покрытую размокшими от влаги ранами кожу, замер.

Тамаа застонала и, почувствовав, что рука свободна, тут же принялась яростно, с остервенением расчесывать сквозь толщи ткани кожу и что-то бормотать, но он не смог ничего разобрать, кроме слова «больно».

- Тише, тише! – шептал Ло, склонившись над ней, но вместо успокоения, после его слов Тамаа начала вертеться и надсадно шептать.

Одна мысль, что она страдает от нестерпимой боли, доводила до исступления. Не в силах видеть ее связанной, смотреть на мучения, перерезал веревки и притянул к себе, не зная, как еще помочь.

«А потом будет только хуже…»

Зная, как она жалела Сахатеса, ставшего уродом, Ло был уверен, что для нее жизнь в измененном, уродливом теле станет нестерпимым наказанием.

Он больше не думал ни о себе, ни о жизни без нее, полной одиночества и муками совести. Лишь бы Тамаа перестала страдать. Она вся, кроме глаз, была покрыта перевязью, но и это не помогало.

«Стоит ли продлевать ее боль, чтобы потом она томилась в уродливом теле?»

Продолжая раскачиваться, крепче прижал Тамаа к себе, нежно провел щеке, как делал раньше, и, сжав губы, чтобы сдержать рвущиеся рыдание, прижал ладонь к ее лицу.

Тамаа задергалась, пыталась вывернуться, но он, стуча зубами, продолжал держать руку.

Миг казался вечностью. Она не хотела уходить и боролась, с каждым движением отрывая от его души кусок за куском. Долон не отводил глаз, зная, что это последние мгновения, когда они вместе.

Более не сдерживая, зарыдал в голос, и на его плач Тамаа открыла глаза, напугав Ло до ужаса.

Чужие глаза со светлой каймой радужки смотрели на него с презрением, удивлением и жалостью.

Обмеревший Ло ослабил хватку, позволив ей сделать жадный вздох.

- Прости. Прости. – надрывно зарыдал он, не зная что делать и как быть.

Тамара продолжала безмолвно, с недоверием смотреть, как взахлеб рыдает человек, приложивший руку к ее мучениям.