Цитадель (СИ)

Глава 9

Бокаса носилась по комнате, выкрикивая оскорбления:

- Да кто ты такой, чтобы поучать?! Земляной червяк, зарывшийся от солнца в пыльной библиотеке, и еще смеешь читать нравоучения! Чего сам смог добиться? - как ни старалась сдержать крик, не удалось. И так злилась на выскочку, прилюдно отказавшегося подчиняться, еще и Альгиз явился с поучениями. - Сидел бы на севере. Пользы от тебя никакой: ни положения, ни власти, зато, размазня, гордишься собой!

- Гордился, пока не опозорила! – голос собеседника тоже не был спокойным. Раздражение захлестывало обоих.

- Как в утробе тебя не придушила?

- Не дотянулась, – съязвил высокий, худой мужчина с ежиком коротких светлых волос.

- Ненавижу тебя!

- А я тебя просто стыжусь, – Альгиз покачал головой, склонив ее набок, и уставился на портрет за плечом сестры.

- Убирайся!

С детства ее выводила дурная привычка брата пялиться в одну точку. Встанет с отрешенным лицом, глуповато улыбается и будто не слышит, как на него орет мать. Сейчас ничего не изменилось, если только улыбка стала ехиднее.

Бокаса уже тогда считала его неудачником, обделенным в силе, уме, ловкости, скорости, даже даре и презирала, насмехаясь над медлительностью близнеца, любившего бродить в задумчивости, разглядывать листья, камни, почки, казавшиеся в суровом краю настоящим чудом.

- Как была пустоголовой, так и осталась, – грустно подытожил мужчина.

- Зато ты умный и слабохарактерный. Изобретения заметили, а дальше? – она насмешливо взирала на него.

- Все что имею, достаточно. Более мне нечего желать, – бесстрастно парировал Альгиз и замолчал.

Одно время он верил, сестра сможет понять: само служение и есть - честь, доверие, награда, ответственность. Но это было так давно. Минуло почти тридцать сезонов, а они так и оставались чужими, отвергающими друг друга, как влиятельные камни тайной комнаты.

Стоило Бокасе уяснить, что честолюбия в нем так же мало, как и желания властвовать, стала несносной. Не сдерживаясь, беспрестанно выплескивала желчь и обиду, укоряя в отказе помочь добиться цели ее жизни. Отчего-то сестра была уверена, что знает больше и во всем без сомнения разбирается лучше, чем кто-либо другой. Ее суждения и она сама были безразличны Альгизу ровно до тех пор, пока скудоумная не начала рушить признание и уважение Братьев к нему.

Младший Брат Ордена и младший по рождению с детства знал, что порой сестра видела странные сны, словно проживала жизнь чужого человека. Это казалось столь необычным, странным, что он постоянно пытался постичь суть сновидений. Не от зависти, а от потребности разобраться, уяснить. В Цитадели для него даже сделали исключение, сочтя, что скрывать существование дара Богов от того, кто и так знал и пытался постичь, глупость. Так путеводная звезда привела Альгиза в Северную крепость.

Он единственный из не имевших дара, был принят братством и пользовался уважением, потому что изучал законы сущего Бога, изобретал и находил новое применение Орденским реликвиям, раскрывавшим грани великого, таинственного дара, позволяющего империи жить в мире и процветать.

Живя в горах, почти всегда покрытых льдами и снегом, Брат Альгиз не представлял иной жизни вне служения Братству. Честолюбие успокоилось, когда Старшие стали прислушиваться к его мнению, если дело касалось сложного обряда и других святынь. Разве этого мало? И теперь она рушила жизнь. Перед отъездом казалось, что Братья Северной крепости смотрят на него испытывающе, чуть с недоверием и жалостью. А сердобольность раздражала, злила и заставляла чувствовать себя жалким. За это он ненавидел сестру.

«Если бы знал, чем все обернется, поменял бы тогда решение?» - в памяти мелькнул образ матери, на которую так походила Бокаса. Беспокойная, неугомонная, в постоянном движении, и молчаливый, отстраненный отец. Сколько себя помнил, мать всегда напирала на него, пытаясь вывести из себя и довести до красных пятен на лице, что согласия семье не приносило.

Чтобы поддержать отца, садился с ним в утепленном сарайчике и в молчании слушал пение диковинных птиц. Особенно радовала маленькая, серенькая, невзрачная, певшая до того красиво, что хотелось улыбаться.

Мать презирала их, и Бокаса тоже…

«Мы изначально были слишком не похожи. Бесцветные волосы и белесые глаза – это все, что нас связывает», - вздохнул мужчина.

Оказавшись в Цитадели, вдалеке от родителей, ничего не изменилось. Они так и продолжали держаться порознь. Альгиз не любил внимания, а Бокаса не нуждалась в друзьях. Не верила в дружбу, предпочитая иметь радом тех, на кого можно влиять. Отдавая повеления, светилась от счастья и чувствовала себя хитрой, значимой, важной.

- Только и можешь смотреть в одну точку и бесконечно мыслить, обмусоливая одно и тоже долго и упорно! - зло, с издевкой расхохоталась Бокаса, не зная, что осталась жива лишь благодаря уму и наблюдательности единокровного брата.

Альгизу хотелось швырнуть, бросить в лицо, что именно ему, слабаку и ничтожеству, она обязана долгой жизнью, но давая Клахему обещание молчать, не мог нарушить, как бы ни хотел. Пока был молод, нестерпимо горело рассказать, похвастаться, но после, когда молодость ушла, степенность и выдержанность окрепли в нраве, успокоился. И даже почти забыл, что где-то есть сестра по крови.

В тот день Клахем вызвал его и долго беседовал, объясняя, что Бокаса не из тех, кто достоин нести службу. Хоть и не испытывал привязанности, но все же сестра не была чужой, и слова причиняли боль. Лишь со временем, умудренный опытом, он понял суть Бокасы и осознал мудрость, выдержанность и дальновидность Клахема и Старших, терпеливо ждавших долгие сезоны.

Столько времени понадобилось, чтобы принять и смириться, что сестра изворотлива, лжива, лицемерна и так же, как и мать, жаждала власти, хотя бы над кем-то. Если бы не светлый ум и наблюдательность Альгиза, обещавшего стать одаренным ученым, она давно бы уснула вечным сном. Но наказание, несомненно, повлияло на ранимого послушника, который замкнулся бы и потерял веру в Братский Орден.

Теперь же Бокаса делала все, чтобы вновь испытать терпение Старших. Зная предысторию и отношение Брата Клахема к сестре, он не сомневался, что главой ей никогда не стать, и подозрения, отчего предоставили такую возможность, сводили с ума.

«Грядет Суд, а она делает все, чтобы приблизить час и увести с собой больше людей!»

Он приехал попытаться остановить ее. В успех не верил, но не мог сидеть на окраине и делать вид, что ничего не происходит. Долгий и упорный труд всей его жизни Бокаса перечеркнула одним нелепым указом, и ныне, кроме злости и презрения, в нем ничего не осталось.

- Чем мешать, занялся бы темным. Урод скачет, отроков стращает.

- Урод? – недоуменно уточнил Альгиз.

- Проглотил медальон и попал под свет святынь. Думали сдохнет, но нет. Неведомым образом трус и тщедушный недоросль обратился в свирепое страшилище. Извлекли талисман, и он начал утрачивать звериный облик и размер, но уродство осталось, - уловив заинтересованность брата, обрадовалась:

«Если все пойдет как надо, неприятность обернется успехом. Я никому ничего не забыла».

- А где он?

- Как оживился! - поддела сестра. - Тебя проводят. Все, как ты любишь: почки, листья и загадка! Развлекайся и ко мне не лезь.

На том и расстались.

Альгиз злился и сокрушался о потере доброго имени ровно до того мгновения, как увидел несуразного страшилу с широким, похожим на пятак носом, ушлыми глазками, огромными ушами, длинными жилистыми, доходившими едва ли не до колен, руками и чумазыми босыми ногами, торчавшими из-под широких штанин, державшихся на выступающем пузе, покрытом густыми рыжими волосами.

- У-у?! – грубо рявкнул Саха заметив, как незнакомец с диким любопытством его разглядывает.

- Какой раскрасавец! Вот это страхомордец! – восторженно затянул Альгиз, обходя Сахатеса по кругу, но едва заметив, как кожаное ведро подозрительно закачалось в длинных руках страшилища, отступил назад. Маленький уродец доходил лишь до плеча, но учитывая длину его конечностей, вполне можно было получить ведерком по голове, что не смертельно, но унизительно.

- Хьюшенька, тихо! – раздался детский голос, и из-за дерева выскочила смуглая девица-подросток с длинными косами.

- Ой, кто вы? – выпалила она. – Я вас не знаю.

- И я тебя тоже. Ты кто?

- Чиа. Я за садом помогаю ухаживать Брату Таушу и за Хьюшей смотрю. Он добрый, только не любит, когда его разглядывают. Смущается.

- У-у! – страшила вновь угрожающе взвыл.

- Идем, идем, – поторопила девочка. – Поможешь полить?

Чудище засопело, вытерло мохнатой лапой безобразный нос и, переваливаясь, побрело следом за ней.

Постоям мгновение, Альгиз двинулся за ними.

- Давно за ним смотришь?

- Почти с появления в нашем городе, но приручала его Тамаа.

- А где она?

- У-а-а! – взревел уродец.

- Ну, тише, тише! – Чиа заботливо погладила по мохнатому плечу. – Знаешь же сам, так надо.

Альгиз прислонился к дереву и с интересом наблюдал, как чудище подтянуло несуразными лапами штаны, фыркнуло и начало дергать траву и сорняки.

- Какой помощник, – съязвил он.

- Хороший! – возразила девочка, уловив в словах незнакомого мужчины подвох. – Если бы не он, ни за что бы не успела сделать все необходимое.

- Не обижает тебя?

- Почти нет. Если только иногда, но не сильно, – Альгиз заметил, как Чиа подняла глаза и пристально посмотрела на урода, который ссутулился и недовольно зафыркал. Потом встал, схватил брошенное ранее ведро и пошел прочь.

- Обидчивый?

- Еще какой.

- И как с ним справляешься?

- Молчанием. Делаю вид, что не вижу и не слышу. Ему скучно, поэтому очень действенно.

- А не боишься его?

- Уже нет. Хьюша добрый.

- Он же воришка.

- Был, – отчеканила девочка. – Еще он самолюбивый, задиристый, вредный, иногда жадный, но все равно добрый, – и недоверчиво покосилась.

- Жалеешь?

- Да.

- Я - Брат Альгиз. Ты послушница?

- Нет. Я тут случайно. Спросите у Брата Тауша, он расскажет.

- А ты сама?

- Не хочу, – отрезала упрямица и сосредоточилась на вырывании сорняков, всем своим видом демонстрируя, что более не желает говорить.

Любопытство незнакомого мужчины, внимательно разглядывающего Саху, встревожило Чиа. Сахатес тяжело переживал расставание с Тамаа, не хватало еще, чтобы и ее выставили вон.

«Хьюша же останется совсем один!» - ужаснулась она, вглядываясь в знакомую нелепую фигуру.

Когда завершали помогать в саду, Брат Тауш любезно угощал пирожками в награду за старание. И в сумерках, перед тем как Саху запереть в хлеве, садились на скамейку и, не спеша, ели угощение.

Что Сахатес неплохой, Чиа решила, случайно увидев, как он гладил кота, разлегшегося на мохнатых, тощих коленях. Саха сопел, а зверь урчал. Это показалось таким милым, и с тех пор она старалась отдавать один свой пирожок, понимая, что ему всегда хочется кушать. Вначале он радовался и быстро съедал, а потом стал отказываться. В итоге они стали делить сладость пополам и съедали вместе.

Брат Тауш грозил пальцем, но ничего не говорил против. После того, как Саха начал помогать, перестал раздражаться на него и относился более благосклонно.

Трогательная забота отроковицы о страшилище тронула Альгиза, и он покидал сад задумчивым. Да и сам страшила тоже впечатлил. Захотелось разобраться, что произошло, и как произошедшее можно поправить. Засев в здешней библиотеке, он принялся размышлять о причинах странной метаморфозы.

Давно уже не испытывал он такого нетерпеливого, изводящего любопытства, не оставлявшего в покое ни днем, ни ночью. До позднего часа ворочался в постели с боку на бок, пытаясь разрешить незаурядную загадку. Теперь не было дела до склок, даже ел мимоходом, почти не спал, делая многочисленные записи мелким, бисерным почерком.

«Скотина лишь внешне или и по уму?» - короткая пометка имела пространный, противоречивый ответ. Разочарованно бросил тонкую писчую палочку с железным концом и откинулся на спину стула.

«Если бы мог разговаривать! - с грустной мечтательностью вздохнул Альгиз. – Было бы проще простого выяснить, что думаешь, как мыслишь, а так приходится голову ломать».

Безмерно переживал, что пропустил столь важный эксперимент, и жаждал, если не повторить, то преобразить Сахатеса до человеческого облика или хотя бы до того уровня, когда он смог бы хоть как-то выражать мысли.

«Не мудрено, если талисман не только показал суть вора, но усилил помыслы, обострил тайные желания. Тогда почему из тощего исходника малого ростом обратился огромным, безобразным чудовищем? От того, что темный или от чего-то другого? Братья предполагали, что устрашающие наросты и зубы появились из-за страстного желания Сахи стать грозным, свирепым, одним видом вызывающим дрожь. Выходит, медальон выделил его суть и исказил? А когда извлекли, снова осталась лишь суть? Если хорошо подумать… - Альгиз задумался. – Несомненно, влияние длительного воздействия! Стечение обстоятельств? Тоже. Концентрация мысли, переживание страха, желание выжить, защититься помноженные на страх, отчаяние, пережитый ужас и ожидание смерти…

Вот бы увидеть, как все происходило! Это был бы неоценимый, невероятный опыт, доказывающий, что сила мысли намного влиятельнее и значительнее, чем предполагалось ранее! Это же открытие!

Но почему несущие службу в тайной комнате, рядом с влиятельными камнями не преображаются и не претерпевают изменений? Точно! Все дело в медальоне. Не зря же Виколот поведал, что после его извлечения сразу же начался регресс, продолжающийся до сих пор…»

Теоретически ученый представлял, как подобное превращение могло происходить, но на практике никогда ничего подобного не испытывали. Тем не менее, вскоре появились первые догадки, как провести обряд очищения. После одобрения Старших, Альгиз со спокойной совестью взялся за дело. А Бокаса, тайно радуясь, что брат угомонился и занялся полезным делом, желая закрепить успех, поддержала идею.

***

С каждым днем Бокаса выглядела хуже. При последней встрече, два дня назад, появилась с земляным, нездоровым лицом и отталкивающей худобой, а потом внезапно перестала выходить в люди, предпочитая отсиживаться в комнате. Все бы хорошо, но Ло чувствовал ее злорадство, повышенную нервозность, и находил единственный ответ: она что-то задумала.

Другие поговаривали, что занедужила, но это было неправдой. К лекарю она не обращалась. Даже ее брат, увлекшийся Сахатесом и мысливший только об открытии, чувствовал: не к добру резкие перемены сестры.

Из-за тревожного предчувствия Долон не находил места, пытаясь предугадать грядущие козни. Будь его воля, давно бы напоил зельем и заставил разъяснить подозрительно быстро ускользающие мысли от Созерцателей. Обдумывая любые, даже нелепые варианты припомнил и слова Тамаа, что у Бокасы странный взгляд. В памяти всплыл пустой, потерянный взгляд непроглядного, вгрызающегося в освежеванную кошачью тушку, и сомнений не осталось.

Наметившиеся на переносице морщины, прищуренные сверлящие глаза с поджатыми губами на осунувшемся лице Ло расстраивали и Виколота, и Иву.

- Хочешь, схожу к ней? – Сестра готова была переступить через неприязнь, лишь бы развеять угрюмость названного брата и увидеть косую полуулыбку, но он промолчал.

Как бы Ивая не старалась сдерживаться, достаточно искры, чтобы между ними воспламенилась ссора и довела расстроенную Тамаа до слез. Представив, как она утирает слезы и смотрит на стены крепости, по груди разлилась тяжесть.

- Я к Клахему, – бросил он, срываясь с места.

- Он может быть занят.

- Подожду.

Хлопнула дверь, обдав Иву резким порывом ветра.

- Совсем переменился, – недовольно проворчала она.

- Переживает.

- Можно подумать, я не переживаю за Пену и Млоаса.

- Их краснорожая так не ненавидит. Спит и видит, как расквитаться с Тамаа.

- Не нужно было связываться. Говорила же, несчастья приносит!

- Уж тебе-то счастье перепало, руку тебе спасла.

- Надоели с поучениями! Аж тошнит! - Ива раздраженно потрясла рукой у горла. – У-у, как!

- Когда-нибудь и на тебя снизойдет любовное сумасшествие.

- Фу! – вскочила сестра. – Эта зараза мне не грозит.

- Не зарекайся, придет время, – Виколот вперился хитрющими глазами и, не мигая, смотрел на нее.

- Вот уж нет! Не дождетесь! Еще не родился тот… - бухтела Ивая, выскакивая из комнаты.

- И он так мыслил, а вон как Боги пошутили! – смеясь, успел выкрикнуть Брат перед хлопком закрывающейся двери.

***

Разговор с Клахемом шел тяжело. Не ругались и не спорили, но смириться с упертым решением старика - выжидать до конца, было неимоверно тяжело. Тамаа для них ничего не значила, а он хотел, но не мог для нее ничего сделать. Даже спрятать невозможно, если только в дикую пещеру в непролазном лесу, где ни души на многие ла.

- Не трясись, как голопузый щенок! – прикрикнул недовольный Клахем скорее для вида, чем действительно от злости. – Жди! Немного осталось.

- Чего ждать, если достаточно нескольких глотков и простого обряда, чтобы заставить лицемерку покаяться?

- Тебя забыл спросить! – возмутился старик. – Думал, ты умнее! Или понимаешь, но хочешь пойти на поводу желаний? Излишне заботишься о ней, забывая, что Братство превыше всего! Темная сделала тебя бесхребетным, – сейчас он действительно был в бешенстве и сверлил холодными глазищами.

Долон молчал, но злые, жгучие, почти черные глаза в ответ горели дерзостью и нахальной непочтительностью. А кривая усмешка, застывшая на губах, упрекала в слабости. Клахем вышел из себя.

- Сядь! И слушай! – рявкнул он, тяжело дыша. Немного переведя дух, обратился к Кинталу, в последние дни почти неотступно находившемуся рядом:

- Будь добр, принеси отвар. Разговор будет долгим, как бы горло не пересохло.

Глядя, как хромающий помощник ковыляет к выходу, глупо было ожидать полный чайник с кипятком. Пока донесет, остынет и половину точно расплескает, но Клахем хотел, чтобы Долон остался без поддержки.

- Она занимает все твои помыслы, – разражено выпалил, едва Кинтал покинул комнату.– Раньше на такие невзгоды не обратил бы внимания, но ныне ты не тот, что прежде. Я разочарован. Забыл, что ты преемник?!

- Долгих сезонов благой жизни вам, Брат Клахем, и Брату Кинталу! – глухо, но задиристо процедил сквозь зубы Долон и изобразил легкую, едва уловимую небрежную усмешку.

- Заточу, ежели против воли пойдешь! – взбешенный старик угрожающе затряс узловатым, морщинистым пальцем. – Не потерплю насмешки и пренебрежения к делам Ордена! Забыл, что должны быть готовы к любому повороту пути?! Иначе что ожидает Цитадель? Дележ власти? Неразбериха? А все к тому и идет! Думаешь, один узрел тварь? Нет!

Я слежу, как она растет, почти сорок сезонов! А ты ради темной предлагаешь сократить испытание на седмицу, две? – Клахем зло рассмеялся. - Ты, мой мальчик, можешь обладать темной, решать ее судьбу, но не смей забывать и про власть, дающую тебе сию возможность! Гадко слышать, что должник? Но власть имеет и эту неприглядную сторону. Пользуясь её возможностями, ты должен защищать ее, но не только для себя, а для всех! Для меня, Кинтала, Виколота, Млоаса, Пены, Иваи, Братьев, Сестер и для всех подданных империи! А не только для нее! Я не упрекаю, ибо не вижу смысла, но призываю стать сильным, цельным. И не смотри на меня! Тебе не в чем меня упрекнуть. Я чист и искренен перед тобой, и ты знаешь. Я старался уберечь тебя от боли, но ты упрям. Упрямство - это хорошо, но если так, должен стать сильнее! – Клахем сжал кулак. – Лишь дай слабости волю, и не останется ничего! Хочешь уберечь все, но это невозможно. Иногда приходится жертвовать…

- Не хочу ею жертвовать! Она ничего не сотворила! Почему к недостойным вы снисходительны, а к безвинным – суровы! Только потому, что вам это удобно. И что она темная, для вас это утешение! Если бы она прошла испытание… – вырвалось у Долона, и старик довольно ощерился.

- Созрел? Не я тянул из тебя слова! Признай, что не совладал и произнес глупость, – Клахем нашел у Ло чувствительное место и давил.

- Да, - глухим голосом, но твердо ответил Долон, выбирая меньшее зло. – Ей нужно было раньше пройти обряд.

- Отлично, просто замечательно, мой мальчик. Давно следовало решиться, - худой старик плюхнулся в кресло. Писчая палочка заскрипела на бумаге. - Твоя слабость привела к большим хлопотам, а нужно было всего-то поступить изначально мужественно.

Закончив писать, достал из стола коробочку. Снял с пальца массивное кольцо, макнул в краску и поставил переливающийся оттиск.

- Завтра состоится обряд. Давно следовало его… - дверь осторожно раскрылась, и появился Кинтал с подносом.

После того, как сломил хитростью сопротивление Долона, у Клахема поднялось настроение, и он начал шутить:

- Ты летал?

- Нет. Пришлось попросить помощи. Получилось быстрее. Если бы сам, вернулся б к вечеру.

- Я-то подумал, ради него скакал, как вьюный отрок.

Помощник хмыкнул под нос:

- Если бы мог.

- Надоело ваше упорство. Все надоело. Хочу на покой.

Уловив на себе два скептичных взгляда, старик поджал губы и пробурчал сердито:

- Уйдешь с вами! Только и остается мечтать.

Долон не хотел ни пить, ни находиться рядом. Он уже решил: как выйдет, сразу же отправится за Тамаа и не спустит с нее глаз до самого обряда.

«Стоит пройти его, перейдет под защиту Ордена, и никто не посмеет ее тронуть! Пусть это удар по гордости, она так не рассказала свои тайны, но с этим разберусь потом, главное, чтобы была жива и невредима».

Тяжелые мысли давили.

- Пей! – прикрикнул Клахем, наблюдая за Долоном. – Как девица перед свадебной церемонией чашку мнешь.

Нехотя, Долон пригубил отвар.

- Если хочешь есть, скажи. Есть пирожки. Не грызуны, но все же.

Под тяжелым взглядом старика пришлось сделать еще несколько глотков. Иначе бы решил, что от переживаний и вода не лезет в глотку, и растолковал как слабость.

- Сам чего не пьешь? – встрял Кинтал.

- Позже. Никак не успокоюсь…

Уже скоро навалилась невыносимая усталость. Едва сдерживая закрывающиеся веки, Долон первым заподозрил неладное.

- Что в отваре? – прохрипел он, еле ворочая языком.

- Ты о чем? – не понял Клахем, и обернулся к помощнику, медленно, но верно заваливающемуся на бок и падающему со стула. Хватило мгновения, чтобы ухватить его за плечо и остановить падение. Если бы не хорошая реакция, Кинтал пробил бы голову об острый угол массивного стола.

– Что вы творите?! – шипел с расширенными от ужаса глазами старик, переводя глаза с Долона на бесчувственного помощника.

- Тварь решилась… на бросок, - Ло съехал на пол.

Растерянный Клахем не верил происходящее.

«Отравили? - дрожь охватила тело. Послышались приближающиеся шаги. Шли вразнобой. – Не охрана! – кричала интуиция.

Оглядев обездвиженных близких, дорогих людей, решительно шагнул к стене с потайным ходом. Руки дрожали. Не было времени вытащить хотя бы одного.

Держась за сердце, Клахем шагнул в открывшийся проход.