Цитадель (СИ)

Глава 7

Струи легкого пара лениво клубились над чашкой, насыщая кабинет пробуждающим, заманчиво-терпким ароматом весны. Отвар стыл, но Кинтал, любивший первоцветы, не спешил. Пытаясь успокоиться, созерцал, как нежные лепестки и цветочные бутоны вновь оживают в воде, и сосредоточенно внимал Клахему.

- Вечером Совет, – напомнил наставник.

- Знаю.

Старик перевел дух и рассеянно оглядел темный глиняный чайник, чашку, блюдце с сотами, потом взбешенного Кинтала с тяжелым взглядом исподлобья, красным лицом и поджатыми губами.

- Мне казалось, что придумал хитро, но с приближением часа крепнут сомнения. Я уже не уверен, что выбрал верный путь.

- Понимаю. Задумка опасна. Но есть ли иной выбор? – согласился помощник и гневно добавил: - Только обделенный женский ум мог додуматься до подобного.

- Когда ума и дальновидности нет, не важно, женский или мужской. Я долго размышлял, как нам быть...

- …? – собеседник отвлекся от чаши, которую держал в ладонях, и поднял прищуренные глаза.

- И решил созвать Старших и Созерцателей, чтобы убедить поддержать ее. Стоит только подтолкнуть, и она перестанет таиться.

- А он?

- Догадался уже. Не дурак. Пусть остается для нее соперником…

***

Когда за длинным столом расселись облаченные в серые плащи Старшие и Созерцатели, Клахем обвел каждого проницательным взглядом и взял слово, как самый опытный из всех присутствующих:

- Мне предстоит сообщить тяжкую, скорбную весть, – едва он произнес, раздались растерянные восклики, и ошеломленные братья со страхом вперились в него глазами, опасаясь, что следующие слова подтвердят худшие опасения. - После долгой борьбы с ядом, Отец обессилел. Надежды не осталось.

Повисла мертвая тишина. Люди на мгновение перестали дышать.

- Но Братство продолжает жить, идти вперед, неся благодать и стабильность, воздавая каждому по совести и делам его, – закончил глухим, каркающим голосом и замолчал, давая высказаться тем, кого переполняли эмоции.

- Ужасное известие, – едва слышно произнес потрясенный Брат Нануд. – Не могу поверить.

Его сосед, Брат Халет, вторил:

- До последнего надеялся на чудо, – говорил мужчина медленно, растерянно растягивая слова. – Не скрою, я пришел, чтобы донести до Главы Ордена итоги созерцаний. Но, если так, считаю важным безотлагательно поведать сведения вам, Братья. Моя речь может прийтись не по нраву, но прошу: выслушайте.

Его никто не перебил, и, восприняв молчание как знак, Халет приступил к рассказу:

- Не знаю в чем суть, но в Цитадели, куда не брось взгляд, ловишь шепот сомнения. После покушения он стал громче. Вначале это казалось естественным, ибо случившееся потрясло всех. Столетия мы жили в уважении и почитаемом трепете, но недоверие набирает силу и мощь быстрее, чем поросль после дождя. За несколько дней роптание резко усилилось, и шепот превратился в голоса, которые вскоре, если не принять мер, сольются в гул, и тогда требования перемен встревожат покой и умиротворение братства.

- Что ты предлагаешь? – Клахем знал, о чем пытается сказать Созерцатель.

- Смею ли давать советы Старшим? Если только донести весть, пусть и недобрую, предостеречь.

- Говори, Брат.

- Я один из Созерцателей, - угрюмое лицо говорившего стало суровым. - В моем подчинении всего пятьдесят Младших, но возьму ответственность утверждать, что подобное видят и другие Созерцатели, – он сделал паузу.

Сидящие за столом опустили головы, подавленные тревогой и опасениями.

- Не бойся, излагай размышления, как велит совесть и сердце, не выбирая слов. Как бы ни были суровы слова, мы должны знать истину, невзирая на горечь и печаль, – заверил Кинтал, понимая, как тяжело собрату дается речь.

Рассказчик оглядел присутствующих за столом мрачным взглядом, набрал воздуха и продолжил:

- О постыдном речь моя, о скорбном.

- Велико ли число сомневающихся и недовольных?

- Старшие Братья знают? – вздрогнул Халет, приободренный, что его речь ляжет на благодатную почву. - Пока пальцев достаточно, чтобы пересчитать в моей полусотне, но после известия о кончине Отца станет больше.

- Подобное и в моей полтине, – подавленно просипел Брат Уластот.

Хмурые лица других Созерцателей молчаливо подтверждали произнесенные слова.

- Человеку свойственно служить сильному властителю. В минуты сомнения начинают одолевать постыдные мысли, которым раньше не было места. И чем скуднее свет божественной звезды, освещающей путь, тем больше грязных помыслов, – сурово заметил Клахем.

- Боги гневаются на нас! – раздался чей-то голос.

Старик с грохотом обрушил жилистый кулак на стол.

- Нечего на Богов пенять, ежели Младшие грешат! – его глаза грозно сверкали из-под седых кустистых бровей. - И не надо заверять, что Бокаса вводит их в заблуждение!

- Причин несколько, и нам все предстоит обсудить, – примирительно изрек его помощник.

- Следует ужесточить отбор младших! – предложил Брат Нануд, один из Созерцателей.

- Поддержу! – согласился Брат Халет. - Оберегая тайну, мы скрываем от них суть божественного дара. Младшие далеки от Братьев и Сестер помыслами, не несут служения, не испытывают ответственности и давления дара. Они отличаются от нас, потому считаю, что большинство из них следует передать в услужение жречеству.

- Хорошо, отбор станет жестче. Это верный шаг. Но что делать с теми, кто уже в крепости? Следует ли выпускать недовольных в мир? – Клахем знал ответ, но задал вопрос собравшимся, подталкивая их в нужную сторону.

- И выпускать нельзя, молва разнесет смятение, и оставлять негоже, – задумчиво изрек Уластот.

- Младшие иные: в них нет духа единства! – с горечью продолжил Халет. - Одаренные Богами Братья и Сестры - столпы братства, связаны честью и совестью. Знания и мудрость, сострадание и жалость, презрение к мерзости и жестокости, обретенные через познание бесчисленного множества людских судеб, делают Орден единым, несокрушимым. Брата и Сестру нельзя подкупить, ибо боязнь потерять честь, лишиться уважения равных, испытать презрение является основой основ в воззрении Братства. Младшие же лишены этого. От них сокрыто, что Орден держится на Божественном даре, что ни трудом, ни стараниями его не достичь и не купить, от того обидчивость, недоверие, жажда возвышения переполняют их сердца.

Это приводит к тому, что, находясь в цитадели рядом с нами, они чувствуют ущербность и не постигают сути единства. Не раскрывая тайны, им не истолковать, что положение и иерархия в Ордене зависит не только от воли Старших.

Мы долго закрывали глаза, делая вид, что ничего не происходит, но это не верно. Злость, зависть, жажда власти занимают их помыслы! Полагаю, было ошибкой открыть цитадель для слабо одаренных Младших. Посему предлагаю совершить отсев и воздать по делам их.

- Не разделяя братство сердцем и духом, они часто ведут себя, как простые подданные в мирской жизни, – согласились Созерцатели.

- Однако, и Братья не безгрешны, – заметил Кинтал.

- Может, сестры? – грустно усмехнулся Брат Уластот.

- Об этом и хотели повести речь, – Клахем вновь обратился к присутствующим. – До вас, скорее всего, уже дошли слухи о предлагаемых Бокасой нововведениях. Желая добиться возвышения, она использует Младших Сестер, не думая о последствиях. Но перемены разрушат устои братства. Если насильно, без воли Высших, без зова души и сердца заставить Братьев и Сестер… - он замялся, пытаясь подобрать слово.

- Если без зова души и сердца, то вместо Братского Ордена появится огромный, склочный Орденский сераль! – зло закончил Кинтал.

- Грех-то какой! – послышались возмущенные голоса, переполненные негодованием.

- Кроме того, цель, которую она желает достичь, может не оправдать средства. Если даже допустить, что ее затея удастся, что увидят отроки? Склоки, ревность, разврат, вертеп?

- Заточить!

- Заточим, и вместо одной сестры Бокасы появится другая. Или не одна… - предупредил Клахем. – И что дальше? - он свирепо усмехнулся.

- Для начала следует перестать причислять слабо одаренных к Младшим. Если только при искреннем уважении к ордену, - предложил один из Созерцателей.

- Правильно. Правильно! – раздались одобрительные возгласы, резко прерванные Клахемом:

- Мы услышали вас! Но теперь настало время каждого задуматься и ответить, не таясь: верите ли вы Старшим Братьям?

- Да! Да! – сразу же раздались уверенные, громкие крики.

- Тогда мы призываем вас верить и доверять вопреки всему. Без объяснений, в молчании! Ваша вера и твердость подвергнутся испытанию. Готовы ли вы?

- Да, – громогласно, но хмуро подтвердили собравшиеся.

- Тогда мы просим вас поддержать на Совете Бокасу, – произнес внезапно Кинтал, и в повисшей тишине застыл воздух. Замершие Созерцатели и некоторые Старшие задержали дыхание, чтобы удержать крик и несогласие. Они обещали верить…

- В единстве и доверии наша сила, – неожиданно просто, без злости и пафоса изрек уставший Клахем.

- Если уж говорить по правде, одобрение Созерцателей не требуется для принятия Старшими знаменательного решения, – задумчиво ответил Халет. – Однако, если вы спрашиваете и просите, значит, дело важное. Можем мы просить разъяснений?

- Сейчас нет, – отрезал старик. – Но, когда придет время, я дам исчерпывающий ответ.

Напряжение достигло вершины. Клахем чувствовал, как к спине прилипла рубаха. Прежде чем Братья дали ответ, прошло несколько мгновений, но они показались ему долгими, мучительными, изматывающими.

- Доверяю, – подтвердил голос.

- Доверяю, – согласился второй.

- Доверяю… - голоса слились, от сердца отлегло, но Кинтал заметил, как у наставника закрылись глаза за мгновение до первого ответа.

***

Томка смотрела, как Долон ест, погруженный в раздумья, и не решалась отвлекать болтовней.

- Не молчи. Я слушаю, – приободрил он, заметив, что сегодня ест в молчании.

- Ты расстроен.

- Сегодня Совет.

- Что может случиться? - насторожилась она.

Ло мешал ложкой кашу и медлил с ответом.

- Бокаса хочет занять место Главы.

- А это возможно? - Тома не верила своим ушам.

- Да, - от смуглого лица схлынула кровь, и, заметив, как Тамаа побледнела и не сводит с него настороженно-испуганных глаз, Долон положил ладонь на ее руку и заверил: - Не бойся.

В ответ она попыталась улыбнуться, но опущенные брови и грустная, вымученная улыбка Тамаа расстроили Ло еще больше.

- А как же ты? Она тебе все припомнит.

- Я ей нужен! – злобно отчеканил он. – Она мне ничего не сделает, но тебе следует быть осторожной. Как бы не задевали, молчи, в споры не вступай. Расскажешь мне, разберусь, – Долон смотрел на нее с тревогой.

- Знаешь, я могу ошибаться… - осторожно начала Тома, и две морщины проступили на нахмуренном лбу Ло. - Не уверена, но подозреваю, что кто-то был в моей комнате и трогал вещи. Я делала смесь для… - при этих словах у него дернулась губа: вспомнив ее высохшую смесь для красоты кожи, он едва удержался, чтобы не улыбнуться. Томка насупилась. - Она ужасно пахучая. Я плотно закрыла бутылек пробкой и проверила, пузырьков воздуха не было. Но вчера, когда зашла в комнату, сразу почувствовала этот запах. Осмотрела вещи: они стояли не так, как я их ставила. А склянка стала полупустой, - Ло сверлил ее взглядом. - Еще одно платье было измятым и небрежно сложенным.

- Что в склянке?

- Уксус, мед, молотые орехи, сок и масло помоа, ягоды…

- Что-нибудь ядовитое?

- Нет! – возмутилась Тома.

Долон, щурясь, сосредоточенно смотрел сквозь нее. Подозрительность мелькнула в его глазах, потом сменилась яростью. Ложка выпала из руки, но он не обратил внимания.

- Мне надо идти, – резко бросил, поднимаясь из-за стола.

Ло ушел, даже не попрощавшись, оставив Томку одну за огромным обеденным столом с недоеденной кашей, откусанной лепешкой и нетронутой чашкой с отваром.

- Поймали! – неожиданно над ухом раздался звонкий мальчишеский голос.

Тамара дернулась:

- Кого! Где?

- Кота, который штах грыз! – гордо ответил Маасас, выпятив грудь колесом.

- Кота?

- Угу, а кто еще мог залезть за тонкие лозы? Приходим утром, а он в силки угодил! Рычит, шипит, веревку грызет...

- Сбежать хотел, но мы не дали, – встрял в рассказ Палаис. – Я позвал Брата Тауша. Видела бы ты его лицо, когда он увидел зверюгу. До сих пор сидит и думает, как кошак колючки грыз!

- А, кстати, действительно, как? – спросила Хелла, ходившая за ними хвостиком.

- Глупая ты! У штаха колючки короткие, клыки длинные, он потихоньку отгрызал мякоть.

- Не верю! – заявила девочка.

- А залезь на стену, разыщи штах и дай коту, он покажет.

- Ага, мне потом Брат Тауш покажет, какие розги получаются из его кустов.

- Кот тебе представление, ты ему, и вы квиты!

- Сами показывайте!

- И что с котом? – полюбопытствовала Тамара.

- Что с ним станется-то? Живой.

- Брат Тауш поворчал, поругался…

- Помахал плетью под носом…

- И отпустил! – наперебой рассказывали отроки.

- Разве кот перестанет грызть его плоды?

- Неа, зато Брат Тауш перестанет злиться на нас, тебя и то страшилище. А он действительно был человеком?

- Да.

- Правда? – хором переспросили дети. – А как стал таким уродом?

- Спросите у Брата Долона, он с удовольствием расскажет… - обещая, что Ло обязательно расскажет поучительную историю, а она в честь охотничьего подвига испечет кошачьи мордочки, Томка угомонила отроков и побежала на кухню, раскладывать порции.

Тревога и ожидание скорых неприятностей изводили. Из рук все валилось, дела не спорились. Послушники, заметив ее состояние, пытались шутить, но быстро сдались.

- Ешьте, - попыталась приободрить детей Тамара, понимая, что невольно испортила им настроение. Халла подняла глаза от тарелки и грустно посмотрела на нее.

- Ну, что ты? – она ласково погладили рыжие волосы девочки.

- Из-за Совета беспокоитесь? – спросил Хелл.

Томка ответила вздохом.

- Сегодня все встревожены, суетятся, нас не замечают. Даже вы.

- И мне тревожно, – попыталась объясниться Тома.

- Почему? Вы же не Сестра?

- Потому что к ней приходит трапезничать Брат Долон, – громко ответил кто-то из детей, сидящих на другом конце стола.

- Ну и что? Если ему пришлось по вкусу, как она стряпает… - заступился Хелл.

- Скудоумный, дело не в стряпне! – многозначительно добавил высокий темноволосый отрок, который раньше почти всегда молчал.

Дети подняли головы и уставились на смутившуюся Томку.

- И правда, говорят, он взял над ней покровительство! – вспомнила старшая послушница слухи.

- Как это мечтательно! – пропищала Халла.

- Эх, глупые девчонки! – рассердился Хелл. – Она темная!

- Ах! – раздались удивленные детские голоса.

- Как трогательно. Запретно и трогательно! - теперь старшая отроковица томно закатила глаза.

- Э-эй, потише! – окликнула Тамара. - Иначе скажут, что я на вас дурно влияю.

- Уже повлияла, разве не видно? – отозвался Палаис. – Ты теперь для них страдалица, как Светлая Эйва, что ради любви к Вайяну терпела испытания.

- Спасибо, утешил, – огрызнулась Томка.

Сравнение с местной мученицей накануне важного Совета оптимизма не прибавило. Проходя мимо широкоплечего старшего отрока, разносчика сплетен, намекнувшего, что дело не в обеде, больно дернула его за косицу.

- Ай! – крикнул он и схватился за голову.

- Язык твой – враг твой! – прошипела Томка и, небрежно перебросив черную косу через плечо, гордо удалилась на кухню.

«У, маленькие засранцы! Слухи распускают!» - в раздражении она вывалила тесто на муку и начала раскатывать. Однако, как только начала раскладывать рыбную начинку, подлетела запыхавшаяся Маена и, схватив за руку, потянула за собой:

- Тебя ждут! Скорее!

- У меня руки грязные!

- И ладно. Твой Брат сказал, чтобы шла, как есть. Глазищами сверкает!

- Мой?

- Твой, твой! Нас за дур-то не держи. Видали, как он обедает…

Глубокий капюшон серого плаща скрывал Долона от чужих взоров, но стоило ему приподнять голову, у Тамары подкосились ноги.

- Я ни в чем не виновата! – пищала она, пытаясь оправдаться перед ожесточенным Ло, грубо тащившим ее за собой.

Не замедляя шага, он обернулся, и Томку застряло сильнее: злобная, хищная ухмылка, исказившая лицо, делала его похожим на безжалостное чудовище. Сдвинутые брови, блестящие глаза с оранжевой радужкой и зеленоватым отливом по краям, расширенные от ярости крылья носа. Он осклабился, обнажив белые зубы, и сердце бешено затрепыхалось. Теперь она догадалась, отчего Маена, невзирая на габариты, бежала за ней, как юная лань. Сама неслась бы так же.

Наконец, словно очнувшись, Долон обратил внимание на ее руки, перепачканные в муке и начинке. Потерев пальцы, гадко усмехнулся и хриплым голосом просипел:

- Шшалу-унь- ня-я! – и поволок дальше.

Они спешили по незнакомым Томке коридорам, потом свернули в пустынный тупик, где Ло накинул на нее свой плащ и натянул ткань ниже подбородка, полностью закрывая обзор. Она дернулась, чтобы приоткрыть глаза, но услышав твердое, холодное «Нет!», смирилась и пошла вслепую, опираясь на мужскую руку.

Спускаясь по темному узкому проходу, где гулкий ветер колыхал густую, липкую паутину, Тамара решила, что Долон ведет ее в подвал, в тюрьму…

«Конец! - обрушилась простая мысль ледяной водой. – Доигралась с масочками-скляночками. Лучше бы прыщавой жила долго, чем ухоженной и мало…»

От страха тело онемело, и она запнулась о свою же ногу.

Крепкая рука сильнее сжала кисть, удержав от падения. Потом, шипя нечто невообразимое, он все же приподнял капюшон, с желанием облизал ее губы и, как ни в чем не бывало, потащил растерянную Тамару дальше.

Хоть капюшон и был поднят, в темноте она не могла разобрать дороги. Сделав лишь несколько шагов, снова запнулась. Не понимая состояния Долона, испугалась, что он рассвирепеет, но он лишь перебросил ее через плечо и, больно хлопнув по заднице, понес дальше.

- Боже, Боже, Боже! М-ма-мааа! – молилась Тома шепотом, за что получила еще один хлопок. Однако снесла его молча. Когда Долон в ненормальном, неестественном состоянии тащит в подземелье, шипя как рептилия, синяк казался мелочью.

«А-а! Неужели они полузмеи?! Вводят в транс и выведывают тайны!» - озарила ее догадка.

- Долон! – она осторожно похлопала ладонью по мужской спине. – А мы куда?

- Ф-ф горот-т, – эхо разнесло зловещее шипение.

- З-зачем? – заикаясь продолжала вызнавать Тома. – И п-почему закоулками?

Он молчал.

Что в город звучало обнадеживающе, но непонятно. Тамара продолжала нервничать.

- М-можно, пойду сама. Животу больно, – жалобно попросила она, не надеясь на чудо. Однако Ло тотчас поставил на ноги и, положив руку на живот, спросил:

- Ещ-щё б-хольно?

Рука с живота плавно соскользнула на поясницу и стала подниматься вверх, жадно оглаживая изгибы женского тела. С жаром дыша в ухо, прижал Тамаа к себе и начал тереться пахом о бедро, но неожиданное домогательство прекратилось так же, как и началось.

- Над-до с-спеш-ши-ить, – напомнил он и ускорил шаг.

Томка ничего не понимала.

- Почему ты так говоришь? – вкрадчиво полюбопытствовала она, дрожа в ожидании ответа.

- Люплю-ю ш-шутки, – прошипел он недовольно.

- Мне лучше молчать?

- Гховор-ри.

- Расскажи сам, что считаешь нужным.

- На С-совете Бокас-са с-станет глаф-фой. А пос-сле тф-фоей с-случ-айной ш-шалос-сти с-со с-смес-сью, ее лис-со оп-пух-хло. Укхадай, ш-што п-первым т-телом она с-сделает-т?

- Ой.

- Я ш-ше гоф-форю – ш-шалун-ньня! – он тихо рассмеялся гадким, пугающим смехом.

Тамаре казалось, что это не Долон, а кто-то другой. Голос был не его, смех.

- Думаешь, она не найдет?

- Я не п-пряч-чу теп-пя, а от-таляю. Ш-топ-пы неп-поват-тно п-пыло. Т-ты не с-сотф-форила нич-чего х-худоф-во.

- Мне все равно страшно. Особенно за тебя. И за себя.

- Пок-ха в-видес-са не б-будем.

- Долго? – огорошенная неприятной новостью Тома остановилась.

Он развернулся, и Тамара в подвальных сумерках, где с трудом можно было разобрать лишь очертания, ощутила давящий тяжелый, желчный, плутоватый взгляд.

- С-сколько надо. Пок-ха ф-сё не с-сак-хонч-четс-ся, – Ло шептал над ухом, обдавая горячим дыханием щеку. От вкрадчивого, ласкающего шипения пробирали мурашки, а когда он провел языком по шее, Томка задрожала, ожидая продолжения.

Ло рассмеялся.

- Я буду тосковать по тебе.

Смех стал громче и довольнее. Злые глазища радовались.

- Ты сейчас не такой…

Широкая улыбка озарила мужское лицо.

- Боиш-шс-ся? – гримаса стала отвратительно-пугающей.

- Непривычно. Это из-за тех колец?

- Нет. Я с-сам т-хакой, – Ло навис над ней.

Тамара, стараясь унять в ногах дрожь, подняла его руку и потерлась о нее щекой.

- Хотел напугать?

- Нет-т. Но уд-далос-сь.

- Глупый. Я старухи боюсь. И за тебя волнуюсь, – она посмотрела в его прищуренные глаза исподлобья и улыбнулась краями губ.

«Меня на слабо не возьмешь!» - читалось в ее усмешке.

- Т-хы мне пхо нрав-ву.

- Всего-то? Я надеялась на большее.

- Д-дерс-зиш-шь?

- Задираю. Будешь скучать по мне?

- Глупхый вопрос-с, – он склонился ближе. – Поспхешим, – довольно хмыкнув, отстранился и потянул за собой.

- Теперь так и будешь разговаривать?

- Нет-т. Нат-тяни капхюшон! – приказал он, увлекая дальше, вглубь темноты.

- Я вещи не взяла. Как же я буду в городе?

- Пхозабочус-сь. Принес-су. Но с-содерш-шимым бханок не пхользуйс-ся. Опхас-сно.

До Томы стала доходить грозившая опасность. Романтикой совсем не пахло, только огромными неприятностями. Она тяжело вздохнула и почувствовала, как Ло крепче сжал руку, почти до боли.

Перед тем как выйти из темноты, снова натянул Томе на глаза капюшон, желая скрыть дорогу. Свернув еще несколько раз, вышли в узкий, совершенно неприметный тупик, один в один похожий на множество других, разбросанных по крепости. И лишь спускаясь по ступеням крутой винтовой лестницы, когда отпала необходимость таить дорогу, забрал плащ и накинул на себя.

Миновав несколько дверей, вышли в знакомый небольшой дворик и широким воротами, за которыми находился лифт.

Встав на лебедку, Ло показал привратнику висевший на шее блестящий медальон и быстро спрятал.

Заскрежетали цепи, началось движение вниз.

- Тебя за это заточат? - с тревогой спросила Томка.

- Они с-снают. Дхумай о сепе.

- Это надолго?

- Не спрашифай. Черес дфе сетьмицы я приду, – на свежем воздухе он стал говорить лучше. Постепенно шипение исчезало, и голос становился обычным, однако Ло старался не поворачиваться к ней лицом.

- Покажись.

- Ис-спугаеш-шься.

- Ага, спрыгну, – съязвила Тамара. – Показывайся.

Когда повернулся, злость и хитрость исчезли с его лица, но странная зелено-оранжевая радужка глаз еще осталась.

- Так ты еще и зеленоглазый? – улыбнулась она.

- Рат-т, что тебе нравитцса.

- А хвост у тебя не вырос, случаем?

Он покосился на нее.

- Если только ф размере, но не хвос-ст, – оценив ее заинтересованный взгляд, пробурчал: - Нет, не покашу. Не время, и не место.

- Знаю. Но лучше шутить, чем лить слезы.

Грустная Тома с тоской взирала вдаль. Долон же смотрел в другую сторону.

Он не спешил утешать, потому на второй лебедке она стояла совсем понурая и с каждой минутой раскисала все больше.

На третьей уже, не таясь, стала шмыгать носом. Богатая фантазия рисовала печальную картину: ожидание, затянувшееся на года. И вообще, себя было жалко. В мышином платье, с руками, перепачканными засохшим тестом… Оглядывая ладони, она громко всхлипнула. Сработало!

Ло обернулся и, потянув за перепачканную, пахнущую рыбой, руку, придвинул к себе.

- С-смотри, – достал из-под туники крохотную глиняную фигурку человечка. – Ба с-слепила перед тем как уйти, – он помолчал. – Сказала, ш-што это она. Ш-што вложила помыслы обо мне, ш-штобы мне не было с-совсем тос-скливо. Теперь он тфой. Она и я будем думать о тепе.

Тронутая Томка поджала губы и повисла у него на шее.

- Да пусть у тебя хоть хвост вырастет и язык раздвоится, мне все равно!

- Не долшны, вроде бы, – улыбнулся Ло, и на щеках появились милые ямочки.

Тома взглянула на него и удивилась:

- Они снова карие! Так быстро?!

- Аха, мы – Братья Ордена - такие.

- Ну-ну! Все лучшее Братьям, а на Сестрах Боги отдохнули?

- Пене тоже что-то перепхало.

- Но на одной отдохнули. Наверно, спали, когда родилась.

Долон не хотел говорить о Бокасе, не хотел раздражаться, чтобы не пугать Тамаа. Появиться перед ней, не выйдя из карающей ипостаси сонного стража, было неразумной глупостью, но он боялся опоздать. Совет должен начаться совсем скоро. Когда повесил человека Тамаа на шею, она сжала подарок в кулаке.

- Я тоже буду думать о тебе!

- Пойдем, надо найти тепе дом…

***

В круглом зале на расставленных полукругом в несколько рядов скамьях рассаживались люди: Старшие, Созерцатели, Братья и Сестры, достойные уважения или вытянувшие жребием возможность посетить собрание. Встревоженные тяжелым состоянием главы, они пришли раньше назначенного времени, чтобы узнать, изменилось ли что-нибудь за сутки, однако угрюмые, мрачные лица Старших заставляли сердца биться чаще в ожидании дурной вести.

Глава обладал неограниченной полнотой власти, и его решения не требовали объяснений и чьего-либо одобрения, потому созыв Совета был крайне редким событием в размеренной жизни Ордена. Лишь когда в Братстве возникали разногласия, требовавшие примирения, необходимость разъяснить важные эдикты и распоряжения или уладить яростные споры, Отец призывал Братьев и Сестер и терпеливо разъяснял сторонам ошибочность суждений, причину поддержки или отказа принятого решения. Так он выражал уважение духу Братства.

Совет призван был объединять, умиротворять, но этот был не таким. На долгой памяти Клахема не было более тревожного собрания, омраченного трагическими происшествиями.

Собравшиеся сбивались в группы, перешептывались, осуждающе качали головой и искоса посматривали на обезображенную Бокасу. Во всяком случае, именно так казалось ей.

Она долго и тщательно готовилась к важнейшему дню. Кропотливо, с величайшими предосторожностями шла к цели всей своей жизни, пожертвовав даже здоровьем. Этот день должен был стать ее триумфом, а вместо этого из-за ненавистной темной все будут помнить ее опухшее, изуродованное лицо. Морщины исчезли, но и опознать черты лица Бокасы стало невозможно из-за отеков. Щелочки опухших глаз, огромные скулы, покрытые мелкой сыпью, красная кожа… - и все это из-за козней темной.

Почти два дня все мысли Бокасы были заняты речью для Совета и темной дрянью. Она даже определиться не могла, о ком думала больше. От переполнявшей ненависти и волнения потеряла сон и покой и постоянно чесала лицо, потому заживление шло медленно.

Предстояло гордо выйти из-за укромного угла за колонной, произнести горячую речь, увлечь присутствующих обещаниями и надеждой, но Бокаса стыдилась своего вида. Так мечтать об этом дне, и так его испортить!

С Грозой ничего не случилось. Ни одного облезлого места, ни одного упавшего уса! Перепачкав рвотой пол под кроватью, он остался совершенно невредим и отомстил сполна. Если хотя бы к чему-нибудь можно было бы придраться, она бы постаралась убедить Совет, что случайно обнаружила яд, но живучий зверь и хитрая чернушка испортили планы.

- Сестра, тебе нездоровится?! – раздался громкий голос Маганы, полный сочувствия и желания привлечь к разговору как можно больше внимания. - Следует следить за здоровьем и меньше волноваться.

«Когда же отмучаешься и упокоишься?» - читалось в насмешливых, ликующих черных глазах подруги Кинпасы.

- Легкое недомогание, – пренебрежительно бросила Бокаса и выскользнула из-за колонны, не желая показывать замешательство. И тут же привлекла внимание.

- Новая Сестра? – послышались перешептывания собравшихся.

- Нет, это Бокаса. Она серьезно больна, потому спешит воплотить желания в жизнь, – съязвила Сестра Магана, и несколько десятков голов повернулось в их сторону.

- Это заразно? – не повышая голоса, спросил Виколот, пытаясь сохранить беспристрастное выражение на лице.

- Нет, – процедила Бокаса, но в тишине ответ прозвучал не слишком убедительно.

Раздался приглушенный трубный звук, и в комнату вошли Старшие Братья. Расположившись на возвышении, по бокам от пустующего Центрального кресла Главы, они склонили головы, давая знак, что Совет начался.

Бокаса присела на скамью, и соседи тут же отодвинулись на безопасное расстояние. Так стыдно ей еще никогда не было.

«Ну, погоди, грязная тварь, за все заплатишь сполна!»

Едва наступила тишина, Старший Брат Саназ встал с места и безутешным голосом начал вещать:

- Сегодня, в сорок пятый день летней четверти, с прискорбием и безмерной печалью сообщаю вам, что наш Отец Такасак, глава Братского Ордена сделал последний вздох…

Смурые, неулыбчивые лица Братьев и Сестер побледнели. Некоторые так и застыли с открытыми ртами, сраженные страшной, ошарашивающей вестью. Сама попытка покушения казалась невообразимой, а удачное покушение и подавно. Растерянность, сомнения, подозрительность наполнила сердца присутствующих.

Обостренный пыльцой дар сделал Долона беззащитным перед всеобщим единым порывом Братьев и Сестер. Окруженный толпой, источавшей отчаяние, обиду, жажду возмездия, он захлебывался чужими эмоциями. Почти непреодолимый порыв свернуть тощую шею заставил вцепиться в скамью трясущимися руками. Ло знобило, сердце бешено стучало, заломило от напряжения в висках. Не сводя глаз, он следил, как, ссутулив плечи и опустив голову, Бокаса изображала скорбь и скрывала ликование.

«Должен отомстить! Отомстить! Мстить!» - тело напряглось, но резкая, нестерпимая боль отвлекла, вырвав из эмоций.

Не в силах сделать вдох, Долон сосредоточился на себе. И лишь после того, как с трудом удалось втянуть немного спасительного воздуха и успокоиться, наконец-то заметил побелевшие пальцы, жестко сжимавшие его колено, и тяжелое дыхание Виколота, не сводившего с него встревоженных глаз. Этого хватило, чтобы совладать с собой.

Если бы не Брат, неизвестно, чем закончился бы Совет. Потому что едва Ло пришел в себя, бесцеремонный, бодрый голос, без сожаления и малейшего почтения прервал воцарившуюся тишину в зале:

- Кто зачинщик? Его настигла расплата?

Вопрос прозвучал не только грубо, но и неуместно. По залу прошел шепот недовольства.

Да, у каждого, кто услышал недобрую весть, появился вопрос: «Как подобное могло произойти», но в судейском ордене никто не сомневался, что злодеев обязательно, рано или поздно найдут и воздадут по заслугам. Бокаса же так спешила первой озвучить каверзный вопрос, возглавить зарождавшееся недовольство, что не задумывалась о таких мелочах.

Будь Отец жив, возмущенные Братья и Сестры демонстративно покрыли бы головы капюшонами, образно отказывая в братстве и доверии. Но после известия любопытство и тревога возобладали, и они решили осудить ее неуважение и бесцеремонность после ответа Старших. Однако, предвидевший подобный поворот, Кинтал огорошил всех, произнеся простою фразу:

- С этим предстоит разобраться новому Главе.

Ответ ввел в стопор всех, даже Бокасу, растерявшуюся от столь неожиданного поворота, который как нельзя лучше облегчал воплощение ее плана в жизнь. Подобное везение и благоволение изменчивого Бога Удачи поразили женщину, настроившуюся с боем выгрызать победу.

Молчание затянулось. Понимая, что Бокаса растерялась, и все может пойти не так, как планировалось изначально, Клахем громко спросил:

- Кого Отец назначил приемником?!

Понимая тонкость иронии, Долон еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Услышать этот вопрос от старика – тайного Главы, что может быть абсурднее?

Лицемерие запустило щупальца в сердце Ордена, и опасная игра на грани, балансирующая между глупостью и дерзостью, была необходима. Еще совсем недавно Ло одобрил бы опасный, дерзкий план Старших без тени сомнения, но вспоминая, как вытирала наворачивающиеся слезы Тамаа, оставаясь одна в чужом доме, негостеприимном городе, в сером, грустном платье, чувствовал еще большее отвращение к происходящему.

- Отец не успел назвать имя, – сдержанно ответил Кинтал. – Нам предстоит выбрать самого достойного, того, кто сможет заставить трепетать врагов Ордена и благополучия.

Услышав слова «преемник», «не назван», «предстоит выбрать», Бокаса очнулась и, скинув напускную печаль, приготовилась биться до последнего, громче всех кричать и отстаивать свою правоту.

Наблюдая за резким преображением безобразного лица в хищную, радостную гримасу, Кинтал с трудом сохранял самообладание. Чтобы не выдать себя, перевел взгляд на Долона, который уже давно разглядывал фреску на потолке и делал вид, что его тут нет. Клахем тоже вперился в него, призывая вести себя как обычно дерзко, а не паясничать и сеять подозрения.

Бокаса, заметив, как Старшие Братья смотрят на Долона, возмущенно закричала:

- Он еще слишком молод! В ордене есть более достойные…

- Сестры, – небрежно перебил на полуслове Ло. Его прищур обдавал презрительным холодом, но она впервые не желала возразить наглецу.

- Да! – согласилась женщина и напряглась, чувствуя подвох.

Наблюдая за происходящим, Клахема распирало выплюнуть едкую, злоехидную гадость, поставить на место глупую выскочку, однако вместо этого, как можно благодушнее, произнес:

- Каждый достойный, радеющий за братство Брат или Сестра, может быть избран Главой Ордена, – ему казалось, что со стороны он выглядит старым маразматиком, над которым потешается Бокаса, но, ступив в реку и намочив ноги, поздно опасаться вымокнуть. Другим, судя по темным лицам, вряд ли было проще.

Бокаса недоверчиво взирала на него, на бледные лица Старших Братьев, Созерцателей... Сегодняшний совет она представляла иначе, тем не менее, все складывалось настолько удачно, гладко, что, даже осознавая гложащие недоверие и сомнения, не могла отказаться от плана. И едва Брат Кинтал спросил: «Кто считает себя достойным занять место Главы?», быстрее всех выкрикнула: «Я!».

Более никто не откликнулся, ибо вопрос с подвохом смутил всех остальных. Одно дело признать достойным кого-то, кому доверяешь или восхищаешься, и другое заявить о себе, как о самом лучшем.

Своего громкого, самоуверенного, звенящего в зале голоса испугалась и сама Бокаса, но шаг сделан, и сомнения отброшены.

«Да хоть лопните от возмущения и захлебнитесь осуждением, мне нет дела до вашего мнения! Скрипите зубами и молчите, лишь храбрые и хваткие достигают высот! И вам, трясущимся грызунам, этого не постичь!» - она решилась:

- Я назвала себя, потому что вижу: необходимы перемены, чтобы укрепить авторитет Ордена и сохранить тайну божественного дара! То, что случилось, станет проверкой нашей сплоченности. Испытанием станут и слухи, ползущие по империи. Я не боюсь предложить нововведения...

- Слухи всегда будут! – сердито пробурчал один из Созерцателей. – Пусть болтают что угодно, главное, виновные будут наказаны.

- Если произошедшее предстоит расследовать новому главе, выходит, сложности уже начались! Никогда ранее не случалось, чтобы Орден оставался без Главы! Враг стал сильнее, и нам, в столь непростой час, следует принять вызов и решиться! – торжественно изрекала Бокаса. Стоило ей начать рассказ, голос изменился, а глаза фанатично заблестели. - Нововведения укрепят цитадель, сделают абсолютно неприступной и более сплоченной! Не станет необходимости разыскивать одаренных по всей империи. Когда отроки и жители окраин, провинций, с разными традициями, вероисповеданиями, часто разговаривающие на разных языках, попадают в сердце Ордена, сколько сил и стараний следует приложить, чтобы столь разных людей объединить братством? Вновь прибывшие ломают себя, тяжело привыкают к новому повороту судьбы…

- Но в этом и наша сила! - возразил Брат Нануд. - Люди разного достатка со всех окраин империи понимают и чувствуют больше, чем те, кто никогда не общался с другими, непохожими людьми! Разве не это делает нас сильными и понимающими?

Бокаса рассвирепела:

- Как можно утверждать, будто мы преуспели в этом, если раскол между Братьями и Сестрами столь велик, что они не сходятся и одиноки? Если между Младшими и остальными лежит огромная, непреодолимая пропасть!? Именно из-за того, что мы слишком разные, Братья и Сестры не сходятся. Считаю, что для укрепления мощи Ордена и безопасности, следует замкнуть братство, сотворив преданную Семью! – пафосно выкрикнула она. – Власть братства должна укрепиться заботой сестринства, тогда единство и взаимопонимание скрепят большую семью, и истинная Семья придет на смену однобокому братству.

- Глупости! Бред и глупости! – громко возмутилась Магана. – Как только потомственных станет больше, чем четверть от всего числа, они неизбежно войдут в противостояние с пришедшими отроками! Кроме того, что сейчас Братьям и Сестрам при желании мешает быть вместе? Ничего, кроме нас самих! Посему, я не вижу смысла в подобной глупости!

- Да, трудности возникнут, но они меркнут перед обретением отроков с сильным даром! – уперлась Бокаса. - Появление одаренных окупит все издержки и хлопоты!

- Разве мы скот, чтобы служить средством для достижения твоих целей? – возмутился Долон. После его слов зал одобрительно загудел. - Желаешь угодить Младшим, забывая, что они не братство? Потому что, кроме них, никто не поддержит тебя? Глупо смешивать воду и масло: много масла не получится, как ни старайся.

Его поддержал Виколот:

- Если бы Сестра Бокаса хотела знать истину, то легко проследила бы по записям летописцев, что за почти триста сезонов состоялось лишь 67 добровольных союзов, и только в восьми родились одаренные отроки. На 179 рожденных отроков пришлось лишь 11 одаренных! Это много или мало? И что делать с остальными, если численность младших разрастется и в десятки раз превысит численность состоящих в братстве? Угождать младшим и дальше?! Что станет с братством?

- Я не верю тебе! – самоуверенно закричала Бокаса.

- Потому что сказанное тебе не по душе! Думаешь, тебе одной приходила подобная мысль? – Долон рассмеялся. – Нет! Жившие до нас оставили нам ценные наблюдения.

- Но проверить стоит! А вдруг результаты станут неожиданными и удивят?

- А вдруг они подтвердят наблюдения прошлых архивистов и летописцев? И мы утратим дух Братства? - давил Виколот.

- Вы оба настроены против меня и даже не желаете рассмотреть возможные выгоды. А ты отказываешься, - зашипела Бокаса, указывая в Долона дрожащим от ярости пальцем, - потому что думаешь только о себе и как выгородить темную.

- Да, я думаю о себе, но и о братстве! Ты уже увяла, и не тебе воплощать свой план! Тебя не волнует, что другие этого не желают! Или принуждать будешь? Запрешь в келье, и пока не выполнят эдикт, не выйдут? А пары по жребию выбирать? На всю жизнь или на четверть? А?

Возмущенный гул в зале стал слишком громким. Но луженое горло позволило Ло перекричать всех:

- В дурной голове - дурные мысли. И все ради жажды власти!

Брат Нануд и без объяснений Клахема стал догадываться, на что рассчитывал он, устраивая происходящее представление. Но, несмотря на прозорливость, его лицо скривилось, словно во рту скопилась горечь. И другие Созерцатели с трудом сдерживались от гневных выпадов.

Понимая, что из-за выскочки все может закончиться крахом, разъяренная Бокаса не сдерживаясь, заорала:

- Тебе нечего волноваться, если считаешь себя правым. Насильно заставлять? Смешно. Нужно дать время, Братья и Сестры сами разберутся, нужно это им или нет! Ты не смеешь лезть с эгоистичным мнением. Сам не прикрывайся благой заботой о братстве ради темной!

- И сколько потребуется времени, чтобы доказать твою правоту? – прокряхтел Клахем, опасаясь, что Долон разнесет Бокасу доводами в пух и прах и испортит намеченный план. Старик не ожидал, что Бокаса будет говорить на эмоциях, а мальчишка и Виколот приведут столько веских аргументов. Чаша весов неумолимо склонялась в сторону Ло. Еще чуть-чуть, и выполнение плана станет невозможным, потому что поддерживать не слишком умную, но хваткую и бесчувственную Бокасу станет просто неприлично. Он решил скорее завершить дискуссию, пока не стало слишком поздно и подозрительно.

- Две четверти! – ответила Бокаса наобум.

- Хорошо. Ты готова взять на себя ответственность и в случае неудачи понести наказание?

Женщина уверенно выкрикнула:

- Да!

- Тогда через две четверти вновь состоится Совет, на котором мы примем окончательное решение, – Клахем почти вскочил с места, за ним Кинтал, остальные старшие и потянулись к выходу. За ними Созерцатели и другие присутствующие.

Игнорирование оказалось гораздо чувствительнее, чем Бокаса ожидала. Она так и осталась стоять в одиночестве, среди большого зала, не веря в победу.