Цитадель (СИ)

Глава 17

Первые дни вольной жизни Тамара продолжала перешивать платья под внимательным руководством Гласы. Поглядывая, как новая постоялица расправляется с вещами прежней, хозяйка хмурилась, но молчала, потому что Томка предусмотрительно закрепила свиток на самом видном месте, благодаря чему сберегла нервы.

Размашистая, витиеватая подпись какого-то Брата и сургучовая печать с символом Ордена оказывали на ворчливую женщину чудотворное действие. Как только с ее языка срывался каверзный вопрос, а их с каждым часом у хозяйки возникало все больше, Тамара указывала пальцем на стену и пафосно отвечала: «Братьям все ведомо, от ничего не утаить!»

- Да-да, - как болванчик соглашалась хозяйка и отступала, но по ее хитрющим серым глазам легко читалось, что в голове идет напряженный мыслительный процесс.

Однако, как только Тома затянула заунывную, жалостливую песню и покосилась на груду тряпья, необходимого перешить, сердце Гласы оттаяло:

- Хоть вы с Тамаа совершенно не похожи, разве что ростом, но видно, что росли вместе!

- И не говорите, мы были почти неразлучны! – поддакнула Тамара, радуясь, что дело сдвинулась с мертвой точки. Но дочь Гласы отнеслась к похорошевшей Томке с недоверием. По ее ошарашенному лицу Томка поняла, что неказистая Тамаа Калисе нравилась больше. Едва почувствовав, как у женщин зарождается сомнение, следует ли ее нанимать, Тома вкрадчиво рассказала, что ее позвали работать в соседнюю таверну. Хитрость подействовала.

Так же Гласа наседала на Тамару, заставляя учить лиричные песни, баллады об одиноких моряках и путешественниках. Намекала, что обязательно следует выучить немного вольные песенки, но Томка отказалась наотрез.

Мятеж и бегство из Цитадели она затеяла, чтобы доказать Долону: красивая женщина может быть и верной, и надежной, а не чтобы скатиться до уровня пошлой певички.

- Пусть посетители сами горлопанят пошлые пьяные песенки, я не буду!

- Ой, поработаешь, еще и не такие петь начнешь, если захочешь заработать.

- Не буду!

- Посмотрим!

- Лучше научите веселым, а то одни тоска и печаль.

- Вот, дело говоришь! Когда соседка зайдет, у нее и спроси. Ох, много Саада песен знает. Считай, всю жизнь пела. Всем хороша, только стара, как высушенный плод...

Саадой оказалась полуслепая старуха с клюкой, говорившая дрожащим, срывающимся голосом, но память имела отличную и слабоумием точно не страдала. Прежде чем поделиться с Тамарой несколькими песнями, заставила спеть.

«Раздумывает, поделиться сокровищем или в могилу унести», - съязвила про себя Тома на старухину просьбу, но спела.

- Я никогда таких напевов не слышала! И языка тоже, - удивилась гостья. - Хотя молодой много в каких краях довелось побывать.

- Это семейные напевы, - чуть схитрила Тома.

- А откуда семья?

- Не знаю. Мыс братом жили одни, а потом и он пропал. Так и не удалось узнать, - извернулась Тамара.

- И о чем песни?

- О том же, о чем поют другие народы: о несчастной любви, о женской хитрости, в мужском вероломстве и предательстве. Где бы ни жили люди, мы одинаковы, и тревожат и радуют нас те же вещи и события.

- Умеешь улавливать мотив?

- Да.

- А память хорошая?

- Не знаю. Но слова можно записать, потом выучить.

- А напев?

- И его тоже, если постараться.

- Это как же? – оживилась хозяйка, и Тамаре пришлось коротко рассказать о нотной грамоте.

- Такие тонкости знают только те, кто живет пением и музыкой, - заметила Саада. – Не неплохо поешь, но нужно больше опыта. Где училась?

- Брат научил, - соврала Тома.

- Что ж, давай попробуем, но я суровая наставница. Не жди от меня напрасной похвалы, - предупредила старуха и затянула веселую песню:

- Богатого купца мне гадалка нагадала,

Но сколько оборотов счастья ожидать,

так и не сказала…

Годы пролетели, жених еще в пути.

Эй, сосед, хоть ты на меня посмотри.

Одной ногой в могиле, но верю во встречу я,

Ведь гадалка обещала, ты найдешь меня… - когда закончила последний куплет, добавила.

- Раззадоренным вином путникам песня придутся по душе.

- Еще бы, как не позлорадствовать о несчастной судьбе спесивой красотки, что отвергла их ухаживания, - согласила Тамара и в ответ процитировала переделанный стишок.

- Ты ушел, на прощание не глянув,

Выбрав не меня,

И пусть тебя полюбит собака злая,

а не такая умница, как я…

И Гласа, и Саада долго хохотали.

- Думаю, Тхайя, толк из тебя выйдет, - заверила Саада и вновь запела.

Тома едва поспевала записывать слова. Дешевая, тонкая бумага липла к руке и замедляла скорость письма, но все равно писалось удобнее, чем на доске мелком, как у Та.

Через полчаса у Томки онемела рука, а Саада все продолжала петь, не повторяясь.

Так и провела прочти два семидневья: шила, запоминала слова, ходила с Гласой на рынок, училась обычной городской жизни. Между делами забирала в Цитадели оставшиеся вещи, навещала Саху и Тауша. Ее уход Сахатеса огорчил и теперь все свое время стал уделять Чиа, смотревшей на него доверчивым, немного робким взглядом.

Долона не видела, но была уверена, он где-то рядом.

Альгиза пока на глаза не попадался, чему очень радовалась, и надеялась, что он, наконец-то, отстал от нее. Как человек Альгиз был неплохим мужчиной, но любило-то Тома Ло.

Каждый раз Тома поднимаясь в крепость в тревоге и смятении. Тоска в знакомых коридорах накатывала сильнее. Он находился совсем рядом, за одной из дверей, но в то же время был недосягаем. Ее так и подначивало первой сделать шаг, придти и высказать Долону: "Глупый, разве не понимаешь, что никто кроме тебя мне не нужен?!"

«Ладно, если бы была виновата! – рассуждала она, - Но стоит раз повадить, так потом и буду извиняться, потому нужно ждать, вдруг сам решит явиться. Если нет, подожду еще, потом навещу Пену…»

Визит к Сестре Тамара откладывала, рассматривая как последнюю возможность, сохранив гордость, показаться Ло или услышать о нем новости. И если бы не отвлекающие хлопоты, она уже не раз побывала бы у Пены. Но неумолимо приближался день, когда предстояло предстать перед местной публикой. Это страшило. Ведь от того, понравится ли людям пение, зависели ее будущее, достаток и гордость. В случае неудачи придется искать другую работу, и еще неизвестно, на какую вынуждена будет согласиться в отчаянии. Оставался вариант с танцами, но Тома рассматривала его как самый крайний выход, потому что опасалась потерять Долона, однако и в прачки идти не хотела.

Чтобы переключиться и немного развеяться, начала помогать Калисе в «Погребке». Выполняя мелкие поручения, она не только быстрее освоилась, но и присмотрелась к посетителям, проникалась их настроениями и вкусами. С первого дня почувствовала, что вновь обаятельна и нравится людям. После обворожительной улыбки довольные посетители платили больше, чем с них просили, и, если бы Ло был рядом, Тамара была бы совершенно счастлива.

Небольшое полуподвальное помещение находилось на редкость в удачном месте - людном переулке. Без яркой вывески с миской горячей еды и чашей с напитком, незатейливое заведение можно было запросто миновать. Но трактир Калисы в народе назывался сытным местом, потому что стряпала она от души и не задирала цены, за что горожане подвальчик любили и с удовольствие захаживали. Тем не менее, предприимчивая хозяйка хотела повысить престижность «Погребка» и имела на Тхайю коварные планы. Хорошая певица стоила дорого, а на плохую ей было жалко тратить трудом и потом заработанные деньги. Изначально она настроилась на скромную Тамаа, но за неимением выбора, вынуждена была согласиться и на ее родственницу, хотя красивая девица не внушала доверия.

Появлению помощницы женщина обрадовалась, но, все же, не спускала с красотки глаз. Отвлекаясь то на мужа, то на порхающую по залу Тхайю, Калиса несколько раз резала палец. Понятно, что любви от этого к вертихвостке не прибавилось, но, увидев, как некоторые клиенты, после ее появления, приходят четвертый день подряд, смирилась с ревностью, но мужу, то и дело, показывала натруженный красный кулак, намекая на быструю расправу.

Работа подавальщицей не была Томиной мечтой, но рассудив, что для начала это лучше, чем работать прачкой или служанкой, успокоилась и, наступив на гордость, стала мило улыбалась полуграмотным завсегдатаям, пялившимся на нее с восторгом, редким купцам, заглянувшим потрапезничать, и еще целой ораве непонятно чем занимающихся людей.

Но с первого дня находились наглецы, лапавшие или щипавшие за зад. В ответ Томина рука давала сдачи быстрее, чем соображала голова. После очередной звонкой пощечины, взирая на покрасневшее лицо здоровенного бугая и ощущая рвущуюся из мужчины злость, Томка сильно перепугалась и только и смогла промямлить в ответ:

- Не богохульствуй под стенами сердца Братской крепости, ибо воздастся тебе по заслугам!

Позже сама поразилась, откуда в голове всплыла пафосная глупость, но, как ни странно, на смутьяна завуалированная угроза подействовала отрезвляюще. И с того момента при любой попытке облапить ее округлости, Томе достаточной было многозначительно поднять указательный пальчик, ткнуть в сторону Цитадели, и на людей снисходило умиротворение.

Уроки Саады не проходили даром, но Тамара понимала, ее голос сильно отличается от тех, к которым привыкли местные жители. Здешние певицы и женщины облазали высокими, звонкими голосами, а у нее был низкий, с присущей чувственным землянкам хрипотцой. Поначалу Саада цокала языком и недовольно качала головой, но позже призналась, что в этой Томиной оригинальности есть что-то увлекательное. Дело оставалось за малым: убедить посетителей, что и ее голос тоже хорош. Раздумывая о выступлении, Тома нервничала, и когда Гласа и Саада заметили, что Тхайя опять сама не своя, предложили начать петь по утрам, пока посетители редки.

В ночь перед утренним выступлением Томка не могла заснуть да еще и от волнения совершенно позабыла слова. Потому достала из заначки кувшинчик с настойкой и села переписывать тексты песен, до рассвета так и не сомкнув глаз. Утром, оглядев в отражении уставшее лицо с покрасневшими глазами, даже не стала наряжаться.

«Да-да, к такому лицу вызывающий боевой раскрас и соблазнительное платье Ло. Как пить дать, дорогая шлюха. Не дождетесь!».

Потому просто умылась, причесала гладко волосы, как обычно, пощипала щеки и отправилась покорять сцену «Погребка».

К счастью в ранний час в таверне сидело всего два человека. Оба посетителя перед началом рабочего дня спешно уминали вчерашний ужин, но когда Тома прокашлялась, оторвались от тарелок и посмотрели на нее с любопытством.

- Петь будешь? – спросил один из них, зажиточный пожилой мужчина.

- Ага.

Услышав ответ, он отодвинул миску, вольготно облокотился на спинку скамейки и, сложив руки на столе, вперился в Томку восхищенным взглядом.

- Если при красоте такой ты и петь мастерица, женюсь! Клянусь!

- Да? А как же ваша жена - леса Нава, лес Пааль? – съехидничала Калиса, высунувшись в дверной проем из кухни.

- Ой, Калиса, ты сама как Нава. Такая же занудная! Дай помечтать старику!

Женщина язвительно хмыкнула, но с постоянным посетителем спорить не стала. Зато Томе достался от нее многозначительный взгляд, на который она ответила хозяйке высунутым языком и важно выпяченной грудью.

Ненос – беспутный шалопай, кормившийся чаще всего милостью Калисы и игравший вечерами на подобии маленькой арфы, не стал дожидаться ругани и провел рукой по струнам.

Возмущенная женщина поджала губы и посмотрела на невозмутимого музыканта, обещая тому припомнить заступничество за Тхайю. Само то, что любивший поспать лентяй, явился с раннего утра, чтобы подыграть вертихвостке, подвело ее к подозрениям, что он неровно дышит к подавальщице.

«После такого не получишь от меня даже сухой корки от позавчерашнего пирога!» - в сердцах пообещала она. Почуяв неладное, Ненос повернулся к ней и улыбнулся самой искренней улыбкой, какой мог.

Он сидел в темном углу, далеко от кухни, и потому Калиса только по губам догадалась, что сказал.

- Все для тебя, - прошептал несносный мальчишка, и ее сердце мгновенно растаяло. Она была верной женой, но внимание хорошенького юноши льстило и поднимало настроение.

Мужчины с интересом смотрели на Тамару, а она на них. Отступать ей было некуда.

Солнце поднималось по ясному небосклону, проникая в каждый закуток и заливая зал светом через окошки под потолком. Свежесть оставалась лишь в тени, где и прятались посетители, потому Томка и решила спеть о прохладе, о снеге, по которым скучала.

- С вершин, что спят за облаками, - пропела она, и Ненос подхватил. - От ледников, по склонам гор, бежит река между камнями, стремится к морю на простор...

Два растерянных слушателя часто заморгали, удивленные ее низким, обволакивающим голосом. У Тамары сжалось сердце от страха, что разочарованные слушатели сейчас прервут ее и под осуждающий ропот велят не каркать грубым голосом.

- Коварен нрав у речки горной: в жару ручей журчит средь скал, потоком мощным, непокорным в сезон дождей бушует вал…

На душе стало тошно и одиноко, будто она сама была одинокой рекой, пробивавшейся сквозь тернии к свободе. Если бы не успокоительная чаша настойки, от переполнявших чувств Тамара прослезилась бы, а так, справившись с нахлынувшими эмоциями, попыталась вложить их в пение, передать колебания и сомнения, уверенность и силу.

«Пусть у меня не идеальный по вашим меркам голос, но я слышала много великих исполнителей, выражавших пением душевные терзания, радость, печаль и надежду», - убеждала она себя.

Изначально хотела спеть что-то легкое, веселое, но все решил случай или подсознание, выбравшее печальную поэзию.

«Видно, старость подкрадывается», - думала Тома, допевая последние строки. А когда закончила и не услышала никакой реакции, кроме тишины, превозмогая робость, улыбнулась и спросила:

- Ну, замолчать или еще потерзать ваши уши?

- Терзай! – махнул рукой лес Пааль, пытаясь украдкой почесать заслезившийся глаз, - только перед этим, подайка-ка, Калисала, настоечки. Так терзание пройдет лучше.

- Мучай – мучай, - подхватил второй посетитель, ширококостный мужчина с расцвете сил, - но лучше вечером, я сейчас спешу.

- Вот вечером и приходи, а я пока в одиночестве потерзаюсь! – улыбнулся седовласый Пааль и внимательно оглядел Тому.

- А разве вы не спешите? – спросила она.

- Нет. Пой, я весь во внимании…

И Тамара продолжила, спев еще несколько задумчивых песен.

Позже, обдумывая первое выступление, она не сказала бы, что пела особенно хорошо, но видать, приятная внешность, эмоциональность и капелька везения сделали свое дело. Несколько посетителей, случайно попавших на импровизированный концерт, остались под впечатлением и быстро разнесли весть о Тхайе, поющей необыкновенно чудным голосом, похожим на рокот прибрежных волн. Не удивительно, что с такой рекламой к вечеру таверна была битком полна посетителей, предвкушающих необычайное зрелище.

Радовало ли это Тому? Нет, ее потряхивало от ужаса, и Гласе вместе Саадой пришлось насильно выталкивать Томку в зал, разжимая ее руки, вцепившиеся в дверной косяк. Однако силы были не равны. Вытолкнутая почти под зад Тома на негнущихся ногах вышла к людям.

Мало того, что народу собралось в избытке, так еще местные ценители прекрасного собрались перед окнами и теперь, не таясь, разглядывали ее и перешептывались друг с другом.

Томка скривила дрожащими губами вымученную улыбку и обвела присутствующих взглядом. Убежать через окно и входную дверь невозможно, там толпился народ. Поглядела в сторону кухни, но там стояла Калиса и ехидно скалилась, кивая в сторону Неноса, улыбающегося во весь рот и с радостью идиота глазевшего на Тому.

«Ну, звезда, дубль два!» - выругалась напуганная Тома и затянула песню о безответной любви.

- Что делать, если чувства не взаимны? Забыть, уйти, отречься или жить? Как вычеркнуть из сердца это имя, чтоб не страдать, не плакать, не любить…

Голосила она от души, не обращая внимания на подергивающийся глаз Калисы. Хозяйка хотела веселья, а не душещипательных песен, Томка же так не считала.

«Если позориться, то так, чтобы потом никого не винить. Сама придумала, сама исполнила и сама огребла… - от злости и наглого попирания ее выбора Тамара обозлилась, и море стало почти по колено. - И, вообще, я страдаю от разбитого сердца! Идите все на фиг! Лично я сегодня веселиться не хочу и тем более не буду петь похабные песенки!»

Едва Тома допевала одну песню, не дожидаясь милости зрителей, тот час приступала к другой. Совсем скоро робость отступила, она осмелела, оперлась одной рукой на стол, и уже не смущаясь, разглядывала каждого, кто смел непочтительно на нее глазеть. Или что-то в ней было такое особенное, или глаза ее явно убеждали, что еще одно непочтительное слово и в вино чего добавит, но желающих шептаться резко убавилось.

Выдохшаяся Томка, едва допела последнюю песню, воспользовалась временным отстутвием Калисы у прохода и степенно покинула зал.

«Фиг вам! Не дам себя освистать! Сама уйду!»

Только у подсобки ей удалось расслышать чей-то крик:

- А еще?!

- Завтра! – громко рявкнула Тома.

«Звезда устала и слишком переневничала».

Притворив дверь, села на сундук с запасами. Но тут же створки резко отворилась и влетела Калиса:

- Чего удумала, а? Быстро обратно!

- Неа.

- Спой веселое! Люди расстроились от твоего проникновенного ноя.

- Еще бы, от души завывала.

- Лучше бы от души веселила!

- Вот как будет весело, так спою.

- Я тебе еще две монеты добавлю!

- Неа.

- За вечер!

- Заманчиво, но не сегодня. Я тоскую.

- Это по кому же?

- Не переживай, не по мужу твоему.

- М? – у женщины округлились глаза.

- Ты его не знаешь.

- А тот, кого я не знаю, достоин ли того, чтобы из-за него отказывалась от двух монет?

- Видела бы ты этого мерзавца и от двадцати бы отказалась.

- Ни за что! – уперлась трактирщица.

- А я ненормальная, так что дай спокойно погрустить, вдруг, быстро надоест и завтра чего веселого и спою. Если желающие будут.

- Будут, куда денутся. Твой вой услышишь, вовек не забудешь!

- Аха, я старалась.

- Оно и заметно. Только завтра платье понаряднее надень, а то как обделенная сирота. У других певуньи, как певуньи, а ты – недоразумение какое-то.

- Попрошу без грубостей.

- Да я так, от заботы. Видела, сколько народу пришло? Завтра в городе только о тебе и будут говорить.

- Хорошо или плохо? – спросила Тома.

- Привыкнут. Ни у кого больше такого голоса нет, так что ты особенная, но помни, кто о тебе заботился! – насупилась женщина.

- А-то как же! Вашу доброту и заботу не забудешь, особенно пока синяк на заднице болит, - огрызнулась Тамара, потирая ягодицу.

- Нужно было позволить тебе запереться в подвале и просидеть успех.

- Теперь просидеть не получится, если только пролежать!

- Это хорошо, – задумчиво ответила Калиса, но, спохватившись, добавила, - Я про твое остроумие!

- Радует, что про «поджо…ник».

- Про что?

- Про то, что отметить надо…

Однако отметить так и не удалось. Оживленная публика, обсуждая пение Тхайи, засиделась допоздна. А после закрытия, пока прибрали зал, перемыли посуду, праздновать перехотелось.

По дороге домой Тамара загрустила. В такой чудесный вечер прогуляться с Ло было бы здорово, но он так и не пришел, и это задевало. От расстройства сон не шел, и чтобы попусту не страдать, она села повторять слова.

«Пусть ты не приходишь, словно забыл про меня и вычеркнул из жизни, но я, Долон, сделаю все, чтобы услышал мое имя!»

Обида придавала сил.

Утром, зайдя в «Погребок», Тамара остолбенела от количества явившихся посетителей. Еще недавно в такую рань таверна пустовала, а сейчас не выспавшаяся Калиса торопливо обходила каждого, предлагая похлебку и жаркое, оставшиеся с вечера. Сонный Ненос тоже сидел в углу, небрежно перебирая струны арфы.

Увидев остолбеневшую Тамару, хозяйка улыбнусь, чем поразила присутствующих мужчин. Улыбающаяся Калиса была такой же редкостью, как говорящая кошка.

- Кали, каким чудом уговорила его подняться с зарей? – удивился краснолицый, рябой мужчина, указывая пальцем на музыканта.

- Запах еды и посулы оставить голодным и не такие чудеса творят с голодными лентяями! – усмехнулась женщина, внимательно наблюдая, как Ненос оживился при появлении Тхайи. Но как бы вертихвостка не раздражала, отказаться от нее хозяйка не собиралась.

«Если дела и дальше так пойдут, не грех и потерпеть», - решила она, но в душе чувствовала обиду на легкомысленного мальчишку, восхищавшегося красоткой.

«Кормишь этого негодника, жалеешь, а он…!» - Калиса видела, что Тхайя не замечала его, от того обиднее ей было.

- Есть хочешь? – вздохнув, предложила хозяйка.

- Что-то в горло не лезет, - Томка обвела взглядом рассевшихся по скамейкам мужчин, примечая, что некоторые из них были в «Погребке» вчера вечером. – А чего они так рано?

- Догадайся.

- Неужто?

- Угу.

«Значит, понравилось!» - приободренная Тома почувствовала себя увереннее, и улыбнулась присутствующим. Мужчины радостно загалдели.

- Тхайя! Тхайя! Спой! – раздались просьбы со всех сторон.

- Хорошо. Грустим или веселимся?

- Вчерашнее!

- Да, а то я не слышал!

- Потешное и в других местах поют, а ты давай свое, тоскующее…

После похвалы Тома расцвела, приосанилась и, положив ладонь на грудь, приготовилась петь. Покоренные ее чувственным жестом мужчины перестали дышать.

- С вершин, что спят за облаками… - затянула она, наслаждаясь моментом, от того голос звучал более расслабленно, тягуче, волнующе.

Люди перестали есть, прислушиваясь к словам, словно никуда и не спешили. Пока пела, за засидевшимся подмастерьем прибежал мастер. Выписав мальцу подзатыльник и пообещав по возвращении приложиться хворостиной по хребту, мастер Альс сел на скамейку и положив руку под щеку, уставился на Томку.

Она не была уверена, что поет идеально, потому старалась брать сразу всем, чем только могла. В этот раз замысловато заплела волосы, надела нарядное, с ярким шитьем платье. К тому же старалась принимать выигрышные позы, чтобы подчеркнуть драматичность песни и свою располагающую внешность.

И посетители «Погребка» оценили ее старания. Выслушивая восторженные комплименты, Тамара радовалась, как ребенок.

- Тхайя, ты – великолепна! – нахваливал лес Пааль. - Услада для души!

- Леса Тхайя, у вас необыкновенный голос! – с придыханием твердил худощавый юноша, смотревший с восторгом.

Но в то же время, она хотела большего.

«Один старый поклонник и один сопливый – это наверно и есть слава для певички из маленькой, полуподвальной таверны, - оглядев помещение «Погребка», неискушенных слушателей не самого богатого благосостояния, настроение у Томы испортилось. - Да, похвастаться перед Ло нечем. Засмеет!»

Вспомнив о нем, совсем разозлилась. Два непрезентабельных поклонника расстраивали, потому что она мечтала, чтобы Долон кусал локти, осознав, какая она потрясающая, красивая, умная и нарасхват. А еще Томка сильно скучала по нему.

«Так, жду еще два дня, потом к Сахе или Пене с планом перехвата!»

Она убежала бы сейчас, но хотела показаться Долону в новом платье, которое еще не успела дошить, потому и отложила визит.

Вечером Тома пела хорошо, много шутила, но до тех пор, пока к ней сквозь толпу не пробрался Альгиз. Увидев его сивую голову, Тамара огорчилась:

«Этот явился, а Ло так не может!? Скотина, зазнавшийся негодяй! Ох, попадись, все припомню!»

- Тамаа, - шепотом обратился Брат, протягивая коробку с пирожными, - ты необыкновенна! Только необыкновенной девице Боги могли даровать столько даров.

- Вашей милостью я теперь Тхайя! – сквозь вежливую улыбку пошипела Тамара. – И дары мне достались через боль и страдания! Так что и не надейтесь, Брат Альгиз, я злопамятна! Весьма-а злопамятна! Кстати, – ее глаза сверкнули, – вас не будут ругать, что пришли сюда?

- Пусть ругают, я, в отличие от некоторых, рад вас послушать.

«А яблоки с одного дерева одинаковы на вкус! Похож на Бокасу!» - отметила Тома, оценив коварную улыбку и безжалостный намек мужчины.

- Что-то создание переживает за создателя, - куснула она его.

- Тамаа, вы остроумны и находчивы. Я восхищаюсь вами.

Наверно, Тамара не сдержалась бы и нагрубила, но к счастью Брата оттеснили посетители, сновавшие по залу. Воспользовавшись моментом, она успела одарить Альгиза ехидной усмешкой, обещавшей райскую жизнь за свалившиеся по его вине хлопоты, потом развернулась и, не обращая внимания на оклики и похвалу восторженных слушателей, покинула зал.

«Сволочь! Оба сволочи! Один, что пришел, другой, что не явился!»

- Тхайя, это он, да? У тебя аж глаза горят от радости, - не совладав с любопытством, спросила Калиса.

- Они горят от злости, что пришел не тот!

- Ничего, ничего. Через пару дней придут оба. А, может, и еще кто! – захихикала женщина.

- Ой! – психанула Тома и, топнув ногой, ушла переодеваться.

«Вот почему так? Дофига людей вокруг, а кто нужен, днем с огнем не сыскать? Явилась к нему за тридевять земель, еще и нос воротит!»

Несколько дней вертелась, как белка в колесе: пела, помогала хозяйке, учила новые песни, дошивала наряды, встречалась с Чиа, а от Долона все не было вестей.

«Неужели разлюбил?» – тревожилась она. Самообладание давно покинуло Тамару, как и уверенность, что он любил ее.

Несмотря на усталость, она теперь долго не могла заснуть, вспоминая, что между ними было, и раздумывая, где ошиблась. После ночных метаний просыпалась разбитой, с огромным желанием найти Ло и поговорить. Только из последних сил ей удавалось сдержаться от таких порывов.

Самостоятельность больше не радовала, как и новые платья.

Встав утром, Тома оглядела себя в зеркале. Опухшие после слез глаза, грустное лицо. Собрав на затылке волосы в пучок, натянула платье и спустилась вниз.

- Это вот что? – пренебрежительно указала Гласа на ее голову. – Хочешь, чтобы пошли слухи?

- Какие?

- Разные! Дай повод, сама удивишься богатому воображению сплетников. Еще припишут бессонные ночи… - заговорщицки прошептала женщина.

- Правда? – насторожилась Тома.

- А то! Жены и девицы из округи не сильно-то жалуют тебя.

- Я же ничего не делаю! – возмутилась Томка.

- Ты привлекаешь внимание, разве этого мало? Женщины не любят, когда их мужчины хвалят кого-то, кроме них. Потому поднимайся и приводи себя в порядок.

- Я не успею.

- Лучше опоздай, но достойно выгляди, чем придешь вовремя и разочаруешь! – поучительно произнесла Гласа. Подумав, Тамара согласилась с ней и вернулась в комнату.

День начинался не так, как обычно. Посетители, которых после ее появления в трактире прибавилось, ели и сплетничали, ожидая, когда Тхайя начнет петь, но она медлила. Калиса не успевала на кухне, и Томка заменяла ее в зале, разнося тарелки с едой, кувшины, чайники, чаши. Под ногами сновали новые, незнакомые люди, скорее всего моряки, если судить по их загару и не местной одежде, и, забегавшись, не сразу заметила одинокого человека, сидевшего в углу, спиной к залу. Она не видела, как он появился, возможно, мужчина сидел уже долго, поэтому поспешила к нему.

Однако когда подошла, от удивления остановилась, не веря своим глазам.

- Ло?!

Он поднял голову, и Тома растерялась.

- Рада тебя видеть, - застенчиво произнесла она, стараясь смотреть на его плечо. Под взглядом черных, пронзительных глаз, сердце бешено колотилось, кровь прилила к лицу, и щеки обдало жаром.

- Тебе здесь нравится? – спросил он странным голосом. Спокойным, но глухим. Зная его, Тамара была уверена, Долон не в духе.

- Даже не знаю, - она поджала губы. Его холодно вежливый тон пугал ее.

«Неужели пришел сказать, что все кончено?!» - испугалась Тома, не зная, что сказать. Если уйти молча, лед, появившийся между ними, окрепнет. А как растопить его, не утратив гордости, не знала.

Так в молчании простояла дольше, чем позволяло самолюбие, но Ло молчал. Молчала и Тома.

- Рада была тебя увидеть, - тихо произнесла она и, превозмогая себя, заставила отойти от него. Глаза застилали слезы, но пока еще могла сдержать их, выскользнула из зала.

- Тхайя, ты чего? – Калиса повернулась ей в след.

- В глаз что-то попало.

Женщина недоверчиво посмотрела, но расспрашивать подробнее не стала.

- Ты бы поосторожнее.

Поплескав в лицо холодной водой, Томка снова вышла в зал. Долон собирался уходить. От тоски стало невыносимо. Желая сделать хоть что-нибудь, решилась гордо пройти мимо него, будто бы направляясь к соседнему столу. В свою походку она вложила все, что могла, что не осталось незамеченным. Только, к сожалению, внимание обратил не Долон.