Цитадель (СИ)

Глава 13

Тамаре было страшно находиться с ним один на один в затерянном домике среди пустующего сада. До сих пор она помнила его сумасшедшие глаза, холодную, сильную руку на лице, не дававшую сделать вдох, и полное бессилие.

«Как я могла ошибиться?»

Тома думала, что хорошо разбирается в людях, но предательство Долона, безразличие, с которым смотрел, как она тогда рыдала, его попытка задушить - лишили последних иллюзий.

И, все же, вопреки злости и страху, с почерневшими синяками на лице он вызывал у нее жалость.

Подавленный Долон сидел рядом и молчал, а Томку тяготило его присутствие и пугало.

«Мы больше никогда не будем вместе, зачем рвешь мое сердце?» - думала она, делая вид, будто спит. Лежать устала, хотелось перевернуться, но на любой ее шорох и движение Ло склонялся над ней и с надеждой ждал, что она произнесет хоть слово, однако Тамара отказывалась даже смотреть в его сторону.

Долон чувствовал себя ничтожеством, несчастным неудачником, принесшим Тамаа лишь отчаяние и горечь. Если бы только он мог что-нибудь изменить, то не задумываясь, отдал все, что имел и даже больше.

Страдала Тамаа, страдал и он. Презирала, но он презирал себя еще больше. Не верила ему, и он перестал верить в себя. Ло будто снова стал грязным, диким оборванцем, ждавшим от Тамаа, которая была для него всем, милостивой подачки. Готов был стоять на коленях, молить о прощении, но она отказывалась его замечать.

У Томки ныло сердце. Он не только не защитил ее, но и предал, и в то же время, как только увидела измученное, в ссадинах лицо, почувствовала сострадание.

«Никогда не забуду! Но если бы у меня был шанс, простила бы его. Но надежды нет, и отныне мы навсегда порознь».

От горькой обиды сжималось сердце. Любое касание Долона поднимало бурю негодования. Хотела выкрикнуть: «Убирайся! Пошел вон!», но не могла заставить себя заговорить с ним.

Когда прикоснулся к руке, попыталась вырвать, но он не дал. Отодвинул немного повязку и нежно коснулся губами. Тамара дернулась, как после удара током, сильнее потянула руку, но Ло прижался и не выпускал, обдавая запястье горячим дыханием.

«Кается. А насколько хватит его угрызений и самобичевания, прежде чем забудет обо мне и отвернется. Потом появится другая, а я – уродка буду в одиночестве переживать горе. Вспомнит ли обо мне через четверть, сезон или забудет и вышвырнет из своей жизни? Или задушит, чтобы скорее избавиться?»

Тома слишком хорошо знала, каково это – быть уродом, которого боятся, ненавидят и ждут, когда же он сдохнет. Горькая ярость и обида полоснули болью и отчаянием, и она разрыдалась. Громко, безудержно, надрывно, оплакивая будущее, утерянную любовь, разбившиеся мечты.

Долон прижался к ней, накрывая собой:

- Я поеду в Северную Крепость, сделаю все, только чтобы ты стала прежней! – с жаром обещал он, но Томка хорошо помнила, как однажды Ло сказал, что Братья не колдуны, и это невозможно.

От обнадеживающей лжи стало только хуже. Может, он и не лгал, верил в свои слова, но она уже утратила надежду.

Тамара чувствовала, как в теле происходят перемены. Внутри зудело, росло, изменялось. Она и сама видела, как отекли руки, ноги, пальцы и все остальное. Тянул и ныл каждый сустав и мышца. Ей казалось, что она сходит с ума, потому что было ощущение, будто тысячи червей, а она их боялась до ужаса, копошатся в теле. И едва сдерживалась, чтобы не голосить от отчаяния и испуга, чтоб не схватить Тауша за руку и не начать умолять сделать хоть что-нибудь.

Его обещание причиняло лишь боль.

- Прочь! – закричала она. Эмоции переполняли, и Томка сквозь слезы оттолкнула Ло от себя ногой. - Прочь! Убирайся! Убирайся вон!

У нее началась истерика.

Ло пытался рассмотреть ее глаза. С прошлого раза, всего за несколько оборотов, они стали холодными, цвета неба. И голос. Голос стал другим.

Он испугался до одури, хотя готовился к подобному и пытался держать себя в руках.

- Убирайся! Вон! Если я настолько противна, что хочешь задушить! - срывая голос, гнала Тамаа, но он продолжал стоять. И тогда она ударила его по лицу.

Долон рывком дернул Тому на себя и прижал к бешено вздымающейся груди.

- Нет. Нет. Нет! – как заведенный шептал он. – Не уйду, не прогонишь. Не уйду…

Томка рыдала, боролась, пыталась кусаться, но Ло не отпускал. Ровно до тех пор, пока кусок ткани не соскользнул с ее предплечья, и Брат не увидел, как многочисленные подживающие раны начали зарастать бледной кожицей. Светлые вкрапления были редкими и небольшими, но отчетливо проступали на смуглой коже и привлекали внимание.

«У меня были глаза, как небо, и белая кожа. А еще я была шире и фигуристей…» - вспомнил он и подпрыгнул от неожиданности.

Схватил Томку за руку и начал взволнованно, дрожащими руками разматывать бинты на локте. Когда увидел вкрапления посветлевшей кожи, закружилась голова.

«Не может быть!» – Ло не верил глазам.

- Уходи! Не хочу, чтобы ты смотрел на меня! - она, отбиваясь, била его кулаками, но Долон от радости не замечал ничего вокруг. Пусть на него смотрели чужие, холодные глаза, но этот взгляд он узнал бы из тысяч.

«Она не будет чудовищем! Не будет. Не будет!» - ликовал он от появившейся надежды, что не все так плохо. От охватившей радости, снова не смог сдержаться.

Услышав всхлипы, Тамара перестала брыкаться. Уставшая, она прислушивалась к плачу и не могла поверить, что такой суровый Брат как Долон способен плакать. Жалость перевесила обиду, и она провела рукой по его вздрагивающему затылку.

***

Ло устал. Он сутки не отходил от Тамаа, порывался столько всего сказать и не смел. Она чуть приоткрылась и снова отгородилась, отказываясь принимать даже прикосновение. Что уж говорить о словах.

После того случая Тамаа его боялась и, когда находила боль, сжимала зубы, и старалась не стонать, но обдавала взглядом, говорившим о страданиях красноречивее слов.

Тогда он второй раз поклялся милостью Богов, одаривших даром, что сделает все возможное, лишь бы найти того, кто сможет им помочь. И лишь после этого обрел немного успокоения и смог вздремнуть.

Приходили Братья и Сестры, предлагали помощь, выражали сожаление, но Долон не желал никого видеть, и отвечать приходилось снова Пене.

Когда пришла Ивая, Ло всем видом показал, что хочет остаться один, но она оказалась настырной и не желала уходить.

- Я хотела тебе отдать это, - как можно тише произнесла сестра и протянула ладонь, но он даже не взглянул. Ива вздохнула, но руку не убрала. - Это Ба. Я нашла ее там и склеила, а трещины замазала глиной. Ло, она думает, что это ты сорвал Ба!

Тома ощутила, как Долон дернулся, будто от удара, и постаралась делать вид, что крепко спит, но так хотелось взглянуть ему в глаза!

Он продолжал молчать, а потом легко тряхнул ее. Томка не сдавалась и продолжала изображать бесчувствие. Однако Ло не отставал, и пришлось посмотреть на него.

Дикие, широко раскрытые глазища смотрели с такой болью и растерянностью, что она не знала, что и думать.

Ива продолжила:

- Когда я искала тебя, в саду появился человек твоего роста, с губами похожими на твои. Он прятался под капюшоном, и из-за темноты, от неожиданности и волнения даже я перепутала тебя. Понимаешь?

Долон не сводил пронзительных черных глаз. Не выдержав взгляда, Томка закрыла глаза и не желала больше открывать.

«Пусть сорвал не ты! Но ты не защитил меня. И теперь я превращаюсь в уродину, и мы не будем вместе…» - от печальных мыслей она снова заплакала.

- Все это время я был в клетке, – сдавленно произнес он, осторожно вытирая ее слезы.

Тома почувствовала, как он вложил в ладонь медальон, забранный у Иваи. Взбрыкнула и попыталась отбросить фигурку, но Долон не дал, сжав ее руку.

- Перестань. Он твой. Навсегда.

- Зачем он мне, уродине, - всхлипнула Томка.

- Не важно.

- Не лги. Это важно.

- Если не верну тебе прежний вид, будем вместе скакать на четырех лапах! – горячо заверил он.

- Дурак. – Тамара разрыдалась. – Дурак и обманщик.

Угрюмая Сестра осторожно вышла из хлева.

«Любовная глупость во всем проявлении. Подумать только, мечтает счастливо резвиться с Птичкой в обличье урода. Старшие дар речи потеряют…» - она не сомневалась, что Брат способен на такое безумие.

Когда зашла в комнату, Виколот и Млоас вскочили на ноги.

- Как он?

- Жить будет, но за порядок в голове не ручаюсь, – отрезала Ивая.

Братья онемели.

- Ага, – не отступала она, – обещал, что если у нее руки превратятся в лапы, станет таким же, и они вопреки всему будут вместе.

Ива намеренно передала слова с пафосом и сарказмом, но это была маска. Обещание Долона тронуло и ее.

- Да уж! – первым выдохнул Млоас.

- И не говори, – согласился Виколот.

Семья погрузилась в раздумья.

- А Тамаа еще… - Млоас не знал, как спросить.

- Еще нет, но уже вот-вот, – пропищала Ива и вытерла нос рукавом.

- О, Боги…

***

Долон, как верный пес, безотлучно находился рядом. Когда уставал, растягивался на маленьком коврике, вытягивая ноги на холодном полу, и продолжал жалобно взирать на Томку.

От его скорбного взгляда становило совсем тяжко, и кусок не лез в горло, поэтому Тома пила одну воду, а остальное время лежала, глядя в потолок, и ожидала, когда же начнутся необратимые изменения. Боль медленно отступала, зуд остался, но уже не такой изводящий. И если бы не изматывающее ожидание неизвестного и не переживания, забиравшие силы, ее состояние можно было бы назвать хорошим.

Простить Ло не могла. Фантазия рисовала, как через четверть она безобразная сидит в хлеве, а он в это время с кем-то утешается...

«Да какое прощение, прибить тебя мало!» - изводилась Томка.

Встревоженный Долон со страхом продолжал следить, как свершается невероятное, божественное таинство преображения. За ночь ее глаза стали больше, насыщеннее цветом. Они были красивыми, привлекающими взгляд и в то же время отталкивали, потому что для Ло самыми прекрасными и желанными были карие, смотревшие с любовью и нежностью, согревавшие и умиротворявшие.

Когда меняли повязки, увидел лицо Тамаа. Оно вроде бы осталось прежним, но, все же, черты незримо, необъяснимо стали мягче, изящнее.

«Пусть так, зато она не будет как Саха…» - твердил он себе, пытаясь примириться с происходящим.

Пена и Тауш тоже заметили перемены в ее облике, но хранили молчание, дожидаясь окончания преображения. Они боялись обрадовать Тамаа, обнадежить, не убедившись, что худшая участь миновала. По той же причина ничего ей не рассказывал и Долон.

Молчание Тамаа давило, изводило, и он больше не мог сидеть в безмолвной тишине.

- Это был не я! – попытался разговорить Ло Тому и хоть как-то объясниться.

Тамара не хотела разговаривать, но чувствовала, что он не оставит в покое.

«Я, может быть, умираю, а он жалуется и перекладывает вину на меня. Нет уж!» - не выдержала она.

- Теперь это уже неважно. Нам не быть вместе, – глухим голосом отчеканивала Тома. – Твои слова развеет ветер, а боль - время. Я же наедине с бедами останусь одна.

- Клянусь Богами и даром Высшего, я буду рядом! – обещал Долон.

Она покачала головой:

- Не надо клятв. Думаешь, я не знаю, как ты смотрел на Саху? Как я на него смотрела? Уже ничего не будет как прежде. Жизнь снова сделала виток и посмеялась надо мной. Уходи, – умоляюще попросила Томка. – Не хочу, чтобы ты видел меня уродливой. Мало того, что ненормальная темная, так еще и…

Она не смогла договорить.

Долон не мог видеть, как Тамаа плачет.

- Ты становишься прежней, какой была во сне. Я так думаю, – взволнованно выпалил он, и Тамара застыла.

Она не верила. Тогда Ло поднялся, вышел из хлева и обратно вернулся с зеркальцем.

Едва Тамара разглядела в отражении серый глаз, задрожала, обмякла и выронила зеркало из ослабевших рук. Хорошо, что оно упало на мягкий матрас, потому что неприятностей ей и так хватало с избытком.

Когда отошла от ошеломления, схватила зеркальце и принялась себя осматривать, выискивать подвох, не веря в удачу, которая как истинная особа со скверным женским нравом подкидывала лишь гадости.

Пристальный взгляд Долона мешал, но она забыла о нем сразу, едва заметив, как облагородились черты. Овал лица стал мягче, более округлым, нос чуточку изящнее. Даже зубы стали ровнее.

«Боже, Боги, только, пожалуйста, без подвоха в виде копыт и козьей шерсти на ногах! Я же хорошая, добрая, не хуже, чем другие!» - молилась она, то и дело поглядывая на высунутые из-под одеяла стопы. Она немного воспрянула, приободрилась. На щеках появился румянец и загадочный блеск в глазах цвета неба.

Мазь теперь накладывали выборочно, и лицо больше не закрывали, поэтому за происходящими изменениями могла наблюдать вся семья.

Слух, что темная преображается, мигом разнесся по Цитадели. А поскольку Тамаа отказалась возвращаться в келью, любопытные шли к ней в садик.

- Не хочу, не хочу, не хочу никого видеть! – капризничала она, шлепая пятками по матрасу, не желая никому показываться. – А вдруг копыта еще вырастут?

Никто не понимал, почему копыта не дают ей покоя, а объяснять свои страхи Тома не желала.

Как только Тамаа начала хорошеть, сострадание Иваи тут же закончилось, но Тамара отказывалась отвечать на нападки.

- Тебе не хочется ей ответить? – полюбопытствовала Пена.

- Нет. Вдруг зловредность отразится на моем облике. Лучше уж помолчу…

«Пока… А потом…» - от предвкушения Томка начинала плотоядно улыбаться.

Ива хотела было воспользоваться вынужденной кротостью соперницы, но после прищуренного взгляда Долона угомонилась, но радовалась, что хотя бы успела показать темной язык.

Тамара на нее даже не злилась. Ну, как можно сердиться на подростка-переростка с опухшим носом и грустными глазами. Иве последние дни тоже дались тяжело.

Долон чувствовал, как Тамаа меняется и внутренне.

Теперь в каждом ее взгляде, мимолетно брошенной полуулыбке проступала чувственность, в движениях и жестах изнеженность. Даже поворот головы стал более грациозным. Тамаа будто почувствовала свою силу и наливалась манящей сладостью.

Ло не успевал привыкнуть к ее новому облику, потому что с каждым днем перемены становились все разительнее.

Тамаа ликовала и светилась от счастья, а когда убедилась, что пополневшие ноги не собираются обрастать копытами, подобрела и даже улыбнулась Долону. Мягко, нежно, но он заметил, что появилось в улыбке ее то, чего раньше не было. И это его встревожило. После долгих раздумий понял: Тамаа перестала быть робкой.

Это подметили и Тауш, и Виколот, и Млоас.

- По-моему, обращение в чудовище все же произошло. Заметили, что у Птички растут зубки? – язвила Ивая, подмечая перемены в Тамаа.

В чем-то Долон был с сестрой согласен и в то же время нет.

- Ты устал. Поспи, – жалела его Тамаа, глядя колдовскими глазами, от которых ему становилось не по себе.

- Кто ты?! – спросил Ло, после того, как понял: он не знает эту Тамаа.

Вопрос казался глупым, но это была не скромная, робкая темная, а уверенная, непокорная, еще более чувственная и манящая.

- Ты обо мне все знаешь. Я ничего не скрывала, – она отвела взгляд, но в этом не было покорности или смущения, только красота и чувственность.

- Ты стала другой.

- Не моя вина, – прозвучал мягко ответ, но это был укол.

- Моя, – согласился он.

- Сейчас я не держу на тебя зла, но обида где-то там глубоко сидит и ранит. И для тебя, и для меня это были страшные дни… - рассказывая, смотрела вдаль, чуждость сошла, и на мгновение она вновь стала той прежней Тамаа.

Он протянул руку и накрыл ее ладонь.

- Клянусь, я не мог ничего сделать.

Она молчала, но хотя бы не вырывала руку.

- Твое лицо стало красивым, голос сладким, глаза и губы притягательными, но для меня ты и тогда была самой красивой.

Послевкусие от его искреннего признания было горьким.

***

Она светилась от счастья. Наконец-то, наверху услышали мольбы и вернули красоту.

«Уж если Ло раньше меня любил, то теперь должен любить еще сильнее!- рассуждала она, задумчиво поглядывая в зеркало. – А с другой стороны, чуть не задушил из сострадания. Странная любовь! С такой любовью в могилу сведет, глазом моргнуть не успею!»

Твердое решение уморить себя голодом, в случае обращения в подобие Сахи, Тамара помнила, но, все равно, не могла забыть ужас, что пережила в тот миг, когда Ло положил руку на лицо и не давал вздохнуть.

После нечаянной удачи, злость на Долона стала меньше, но обида осталась, тем более, что Тома была злопамятной.

«Не уберег, еще и напугал! - от находивших воспоминаний становилось страшно до холодка на спине и липких ладоней. - Такое не забудешь! А с моим характером до старости пенять ему буду,

пока не доведу. Тогда у Долона сдадут нервы, и он точно придушит меня!

А вдруг на следующей седмице вновь обряд повторят, чтобы уж наверняка от меня избавиться, а он, вместо того чтобы защищать меня, снова решит проявить жалость и прирежет от сострадания? Оно мне надо? Раз ошибся, но нам повезло, но повезет ли еще? Вряд ли!»

Томка не могла выбрать, как поступить. Быть рядом с Долоном вопреки Старшим, ненормальным Бокасам оказалось опасно и страшно, и отказаться от него не могла. А еще хотела жить. И жить счастливо, а не в страхе и подозрениях.

. «Без Долона плохо, и жертвовать собой я не готова. Распутье! - раскисла Тамара и попыталась себя взбодрить. - Совсем тряпкой стала! Меня душат, а я люблю, жить не могу. А потом что, бьет, значит, любит?! Нет, так не пойдет! Я – гордая, самодостаточная женщина, то есть девица, и справлюсь с эмоциями и чувствами…»

Она убеждала себя, что Долон не тот мужчина, на которого можно положиться, но, как только поворачивалась в его сторону, решимость проходила.

«Тамара! Ты – гордая, сможешь!» - вновь твердила она, но как ни называй соль сахаром, слаще не станет. Так и Тамаре от собственных уговоров легче не становилось. Она так извелась, что даже отражение перестало приносить радость, потому что напоминало о перенесенных мучениях и подавленном Долоне, который безотлучно находился рядом. Тоска в его глаза была бальзамом для ее многострадальной души, но и той крепкой привязью, не позволявшей решиться оставить его.

Тома потеряла покой и сон, изводясь размышлениями, сможет ли быть счастливой без Долона? Простит ли когда-нибудь? И следует ли его прощать?

Чаща весов склонялась то в одну, то в другую сторону, но ни один из вариантов ей не нравился. Делать вид, что забыла или простила его попытку избавить от мучений, означало лгать самой себе и искать Долону оправдание. Но и отказаться от него была не в силах. От одной мысли, что они расстанутся, находила такая тоска, что хотелось выть. А как только представляла, что после разлуки Ло будет с другой, готова была накинуться на него и исцарапать лицо. Не одной же ей страдать.

Если бы ей позволили сделать выбор, Томка почти без сомнений отказалась бы от красоты, лишь бы не было тех страшных дней и сомнений в Ло.

«Нужно поговорить. Если замалчивать обиду, ничего не решится. Поэтому сначала поговорю, потом решу, как поступить».

Ей очень хотелось верить, что это он сделал ради нее, от сильной любви, но боялась ошибиться, поверить в то, чего нет. Тома всегда пыталась быть искренней сама с собой и как только осознала двойственность мыслей, сомнения исчезли, и все стало четким и ясным.

«Я не столько его боюсь, сколько обидно, что не уберег! Хочу потрепать нервы, чтобы впредь неповадно было от жалости душить!» - от осознания этого ей стало смешно. Возможно, сказалось перенапряжение последних дней. Тамара рассмеялась громко и от души, а потом так же резко, как начала смеяться, перешла в плачь.

Долон, невзирая на сопротивление, обнял. Из гордости она отталкивала его, а потом смирилась и обняла крепче, прижимаясь к его груди.

- Боюсь я твоей жалости, - пошутила она сквозь слезы.

Ло приподнял ее подбородок и посмотрел в глаза.

- Это было отчаяние, – тихо прошептал он и вышел из хлева, оставив Томку одну.

Тома осталась стоять, обмотанная простыней.

«Помыться бы. Остальное потом. Разговаривать и вести беседы лучше чистой, опрятно одетой и вкусно пахнущей. И, вообще, к другой не отпущу, сама попорчу нервы, чтобы неповадно было так жалеть!» – закипала Тома. Злость всегда приводила ее в чувство. Она стояла в хлеву, лохматая, со свалявшимися волосами.

«И не побрезговал же прикоснуться! – хмыкнула она. – Ладно, за ошибки надо платить, и ты заплатишь нервами. Ведь чем дороже женщина достается, тем больше ее ценят!»

У Томки появился план, согласно которому она хотела влюбить в себя Долона до умопомрачения, ну, или почти до этого состояния.

«Хотя после отчаяния мне только твоего помрачения не хватало для полного счастья! - ехидничала она, но план ей нравился. - Так что готовься к штурму. Тамара Сазонова пленных не берет, разит сразу в сердце! А кто не спрятался, сам дурак!»

Долон видел, как Тамаа вздрагивает от его прикосновений, настороженно смотрит, когда подходит близко.

«Боится меня», - догадался он. Мысль, что она думала, будто он хотел причинить ей боль, давила тяжестью.

Он понимал, что нужно поговорить, объясниться, что это был сумасшедший порыв спасти ее от боли, а не желание избавиться, но он не знал, как начать разговор, и боялся его. Ло не умел и смущался говорить о чувствах. Больнее было от того, что он и так раскрылся перед ней весь полностью, рыдая, как сопливый мальчишка, а она не видела его раскаянья в том поступке.

О Тамаа только и говорили. Цитадель гудела, обсуждая и смакуя подробности произошедшего чуда. Темные, чьи души были, как мрачная дорога без путеводной звезды, считались опасными противниками и коварными людьми, а тут такой дар Богов для темной!

Юные Сестры и отроковицы ужасно завидовали Тамаа, но никто не согласился бы оказаться на ее месте и пройти через то, что сотворила с ней Бокаса, но помечтать о красоте было и им не чуждо. Да и завидовали они не со зла, просто теперь история темной и Брата стала еще более удивительной.

Когда стало окончательно ясно, что Тамаа только хорошеет, и страшное божественное возмездие обошло ее стороной, Старшие пожелали проведать Томку.

Даже слабый, едва пришедший в себя Брат Клахем, как только узнал, какое чудо произошло с темной, загорелся желанием увидеть ее.

- Вам нужен покой и отдых. Что бы ни произошло, ее темнота не рассеялась, но даже намек на обряд признания выведет Ло из равновесия. Он еще слаб. Не надо ломать его. И так все зашло дальше некуда, – заступался Кинтал, чем неимоверно злил Старшего Брата.

Клахем хмурил седые кустистые брови и молчал. После удара он плохо говорил, медленно и неразборчиво, но много думал. О произошедшем, о Братстве, о Долоне и о многом другом. Он все рассчитал, но обычная людская подлость едва не разрушила Орден, и, если бы не Ло, кто знает, чем бы все закончилось?

«Если уж темная и обряд пережила, может и в правду волей Богов случилось чудо? – по-иному он никак не мог объяснить произошедшее.

Он не собирался вести воспитательные беседы с Долоном, ему было просто интересно взглянуть на пигалицу и убедиться своими глазами, что ей была дарована божественная милость. Против воли Богов он не собирался идти. Горький урок усмирил гордыню.