Цитадель (СИ)

Глава 8

Виколот и Клахем с тревогой следили, как склочная Бокаса пытается расшатать сложившиеся за века устои Ордена. С каждым днем хрупкое равновесие рушилось, и ситуация стремительно подходила к опасной черте. На подобный результат и рассчитывали, однако смутьянка добилась волнений быстрее, чем предполагалось в самых смелых планах.

Исхудавший старик с запавшими глазами тревожно всматривался в алеющий горизонт. Солнце садилось, освещая сиреневый небосвод красными всполохами. Беспокойство, не отпускавшее последние дни, усиленное жутковатой красотой заката, стало невыносимым, и хладнокровие изменило Клахему.

После Совета прошло всего две седмицы, но он более не мог бесстрастно наблюдать за нараставшим в Цитадели недовольством, разрушением покоя и царившего ранее умиротворения. Огромная ответственность, непомерная по важности ставка доказали ему, что он обычный, дряхлый старик, дрожавший от переживания за вверенных Богами детей.

Да, он должен воспитывать, наставлять, но, лишь приступив к воплощению задуманного, осознал, насколько план опасен и суров. Готов был отыграть назад, но Кинтал возразил:

«Мы должны завершить начатое. Боль без урока станет для Братства большим ударом, чем испытание во имя укрепления духа».

Он и сам понимал, что свернуть в сторону, балансируя на натянутом канате, невозможно, но трепыхавшееся сердце саднило и подталкивало к отступлению. Однако поддержка верного помощника стала настоящей отдушиной. Из-за переживаний Кинтал с трудом ступал на больную ногу, но, поддерживая друг друга, они шли против невзгод.

Теперь Клахем догадался, что помощник поддерживал сумасбродную затею мальчишки с темной, потому что желал иметь не столько преданного доверенного, сколько близкого духом, понимающего человека, с которым впору разделить не только радость победы, но и скорбь, сомнения.

Внезапно он ощутил себя совершенно старым, закостенелым, обескровленным деревом, под сенью которого пытается пробиться упрямый молодой росток вопреки древним законам бытия.

«Если легко откажется, это будет правильный, но разочаровывающий поступок…» - поймал себя на мысли старик и растянул тонкие, бледные губы.

Никому и никогда Клахем не признался бы, что Долон, упирающийся из-за чумазой девки, втайне вызывает у него улыбку.

«Мечтательный глупец! - хмыкнул он. – Тебе рано становиться черствым, бездушным. Одна у нас уже есть…»

***

Составляя Эдикт «О чистоте крови», Бокаса намеренно ужесточила условия, чтобы как можно сильнее уязвить Долона. Однако действуя в угоду личной мести, перестаралась.

Едва огласили указ, запрещавший состоящим в Ордене заключать браки и иметь связь с подданными империи Благосостояния и иными чужеземцами, а также предписывавший Братьям и Сестрам создавать пары только между равными, то есть между собой, Братство вознегодовало, потому как даже недоверчивым, замкнутым людям не чужды привязанности и симпатии. Пусть мало кто из них имел отношения, но это был их выбор. И если запрет расценили как переход допустимой грани вмешательства в их жизнь, то принуждение восприняли, как унижение, оскорбление достоинства, бесцеремонное, бесстыдное вмешательство в угоду тех, кто жаждал власти.

Как и предполагал Клахем, Братство сплотилось и простым, единодушным игнорированием без шумного недовольства и ругани выразило Бокасе всеобщее презрение. Даже те, кто раньше из вежливости и воспитанности приветствовали при встрече и сохраняли видимость ровных отношений, отстранились, и стали открыто выказывать неуважение за глупость, алчность, потакание личным безмозглым прихотям.

Также изменилось отношение Братства к Младшим, настойчиво требовавшим от Бокасы перемен и укрепления своего положения.

После оглашения Эдикта спешные попытки, не обладавших значимым даром, Младших создать выгодные союзы с наделенными властью Братьями и Сестрами закончились провалом и неистовым возмущением. Если раньше была хотя бы видимость, что в стенах Цитадели царит равенство, то теперь Братья и Сестры отгородились от них стеной отвращения. В ответ раздраженные Младшие, почувствовав поддержку Бокасы, стали задирать спесивых, нелюдимых выскочек.

В последние дни Младшие стали символом порочности, вероломства и глупости. На протяжении нескольких поколений непосвященные в тайну выполняли различные поручения, занимались бумагами, обслуживанием крепости, хозяйством. Теперь же состоящие в братстве старались демонстративно обойтись без их помощи, чем еще более задевали слабо одарённых, и без того чувствовавших себя в цитадели лишними.

Тем не менее, аппетиты Младших быстро росли. Почувствовав, что многовековые традиции начинают рушиться от перемен, о которых ранее невозможно было и думать, они устремились во что бы то ни стало доказать заносчивым братьям, что ничуть не хуже их. Хорошо осознавая, что являются единственной опорой будущей Матери, настойчиво подталкивали ее к большим переменам, нацеливаясь, что в будущем она уравняет их в статусе с Братьями.

Бокаса хорошо осознавала, что подобное невозможно из-за разрушительных последствий для Ордена, и не желала делать этого, однако раскрывать планы не стремилась, опасаясь лишиться поддержки и потерять единственную опору. Пытаясь угодить им, балансировала между молотом и наковальней, да еще мелкие неприятности осаждали со всех сторон и выводили из себя. Она ожидала, что станет уважаемой Сестрой, центром цитадели, может быть, даже Матерью, но на деле все обстояло совершенно по-иному. К тому же, узнав о ее возвышении, в крепость спешил Альгиз, что окончательно выводило из себя.

***

Долону претило происходящее. Каждый раз проникая в сон старой Гласы, видел, как Тамаа не находит места, волнуясь о нем. Тронутый заботой, он впервые был и счастлив, потому что его ждали, и несчастен из-за постоянной тревоги о ней.

Почувствовав молчаливое сопротивление, Бокаса взбесилась. Она знала, что презираема Братьями и Сестрами, и желание подчинить силой, понуканием стало в ней настолько сильно, что находилась почти на пределе и с трудом сдерживала клокочущую злобу. Лишь понимание, что тронь одного из братства, и в ответ сметет недовольство, все еще останавливало ее, но кто запретит тронуть темную?! Только сейчас Долон ощутил, как сильно рискует Тамаа. Больше всех Бокаса ненавидела его и Тамаа, но пока отыгрывалась на Млоасе и Пене.

Мало кто знал, что, желая хоть как-то воплотить план, она заперла их в одной келье.

Узнав об этом, Ло и Виколот грустно усмехнулись:

- Думаешь, продержатся?

- Должны. Знают друг друга не первый сезон.

- Хм. Будет интересно, – криво улыбнулся Виколот.

- Интересно будет узнать, кого запрут с Иваей? – огрызнулся Ло. – Скорее всего, тебя, за мной Баса ходит, но зря… - злая ухмылка исказила лицо.

Воспитанница ходила по пятам, как голодная кошка, клянчившая еду. Даже в трапезной села напротив, копируя Тамаа. Кусок не лез в горло и, вскочив из-за стола, Ло покинул зал. Однако молчать не собирался. Встретив Бокасу, принародно смеясь и издеваясь, заявил, что будет общаться лишь с теми, с кем пожелает, а была ли у него связь или нет, пусть попробует доказать.

Разъяренная Бокаса скрежетала зубами. А Цитадель замерла в ожидании.

***

После расставания с Долоном зареванная Тома долго сидела в комнате, не желая показываться хозяйке.

Гласа долго ждала, когда же девица спустится вниз, но, не дождавшись, решила первой попытаться наладить отношения. За комнату было уплачено больше чем за две четверти. Получив значительную сумму разом, женщина обрадовалась и уже к полудню отдала все деньги дочери, недавно открывшей таверну.

«Если постоялице не понравится, она, наверняка, захочет съехать, и придется возвращать монеты…» - быстро домыслила хозяйка. А отдавать деньги она не желала, поэтому переступив через гордость, поднялась по лестнице и постучала в дверь.

Открыла высокая девица, с красными глазами и носом.

- Удачного дня, леса, – приветливо произнесла Гласа и замерла, не зная, как вести себя дальше.

«Чаще всего, как пить дать, девицы плачут из-за мужчин. Следовало бы поругать обидчика и мужчин всего света в целом, – рассуждала она в спешке. – Но ругать Брата, слишком чревато… Молчать тоже негоже. Что делать-то?»

- Наверно, скучно одной в комнатенке? – брякнула глупость, растерявшись от внимательного взгляда постоялицы.

«Вроде бы обычная девица, но как смотрит-то. Глазищами так и пронизывает. Вот! С кем повелась, того и набралась! Ой, да благословят Боги Братьев!» - спохватилась женщина.

- Нет. Мне не скучно, – медленно отчеканила смуглянка.

Гласа уже думала, что затея провалилось, как постоялица, шмыгнув носом, спросила:

- Надо помочь?

- А-а, я бы… не отказалась. Скатертей много, одна не успею дошить! – обрадовалась Гласа, прищуривая довольные глазки.

- Я не умею вышивать, – спохватилась Тома, не желая быть бесплатной работницей. Она думала, что у тетки что-то важное, а тут вышивание.

«Сама разбирайся, нашла дурочку. На шею сядешь, фиг слезешь. Знаем, видали», – прищурив глаза, оценивающе окинула хозяйку, но проныра успела отступить от двери на шаг, приглашая постоялицу выйти из комнаты.

- Научу. Если не вышивать, то подшивать точно, – многообещающе пропела Гласа.

Матеря себя за бесхребетность и доброту, Томка спустилась за хозяйкой по ступенькам и через заднюю дверь вышла в небольшой, совсем маленький садик, огороженный невысокой каменной стеной. Под тенью дерева, среди ухоженных клумбочек стояло плетеное кресло и столик для рукоделия.

- Садись. Принесу еще одно и чашки. Будет веселее.

Вскоре хозяйка всучила полосатую скатерть и иголку, и Тамара занялась выдиранием из полотна нитей для создания замысловатого орнамента. Оглядывая стопку аккуратно сложенных отрезов полосатой ткани, погрустнела, но вскоре приноровилась и увлеклась так, что от напряжения и сосредоточенности высунула язык.

Если до этого Гласа не верила, что девица не умеет вышивать, то наблюдая, как постоялица радуется каждой удачно выдернутой нитке, убедилась и расстроилась, но Тамаа строила такие смешные гримасы, что и комедианты рядом не стояли.

Кропотливый труд затянул и отвлек от грусти, а выпитый кувшин вкусного, сладкого компота скрашивал положение. Придя в отличное расположение духа, хозяйке надоело сидеть в тишине, и она запела. А после предложила подпевать, но к ее огорчению, девица не только не умела шить, но и не знала ни одной здешней песни.

«Оно и понятно, из дальних стран», - вздохнула женщина и пристала к Томе с просьбами спеть что-нибудь эдакое.

Тамара отказывалась как могла, но оказалось, проще спеть, чем долго упираться. Доброжелательная старушка не отставала, как зловредный клоп, потому Тома затянула заунывный мотив: «В лунном сиянии снег серебрится…», надеясь, что тоскливые завывания не порадуют хозяйку, и впредь она не будет наседать.

Но выбор оказался не верным. Певучую, грустную песню оценили и соседки. Вскоре в садике появились еще стулья с благодарными слушательницами, требовавшими продолжения концерта. Радовало Томку то, что находчивая Гласа в качестве оплаты за прослушивание постоялицы, вручила каждой по скатерти. И Тома решила, что лучше уж петь, чем несколько дней сидеть с иголкой.

Вот так, сама того не желая, за Тамарой укрепилось прозвище Пташка. Как не злилась, но женщины единогласно решили, что она, как певчая пташка. Не могла же Томка сказать, что одна из зловредных Сестер Ордена обзывалась птичкой, вкладывая другой смысл, и вообще вела себя по-свински…

Вспомнив о Сахатесе, о Чиа, оставшейся с ним, нахмурилась. Долон заверил, что с девочкой ничего не случится, и что Брат Тауш будет приводить ее в город. Это успокаивало, но вот Саху из крепости никто не отпустит.

«Вот так и расстались, поругавшись», - она вздохнула, оглядывая белеющие мощные стены Цитадели из окна. Долон умудрился подобрать комнату так, чтобы она как можно меньше чувствовала одиночество, но ощущая заботу даже в мелочах, скучала по нему еще сильнее.

Хоть и сказал, что придет через две седмицы, Тамара почти каждый вечер прислушивалась, надеясь услышать его шаги, но, увы.

Просидев в комнате несколько дней, задумалась, а что будет, если Бокаса запретит им видеться, если Ло больше не придет? Кроме сердечной тревоги, охватил страх о завтрашнем дне. Да, он оставил кошель с монетами, да, оплатил проживание на две четверти, но что если…?

Дочь хозяйки, случайно услышав, как поет постоялица, предложила подрабатывать в ее таверне, развлекая посетителей пением. Тома упорно отпиралась, уверяя, что Долону это не понравится, да и поет не очень. Однако Калиса пошла в мать и не отставала. Но, так и не добившись согласия, заявила, что, если Тамаа надумает, будет рада.

Приглашение польстило и успокоило, потому что теперь Тамара хотя бы знала, что сможет хоть как-то заработать на кусок хлеба.

С каждым днем она все больше волновалась о Чиа и Сахатесе, Долоне. От волнения не находила места и плохо ела. А когда откусывала кусок выпечки, спрашивала себя, как там они.

«Нет, все же любить и быть любимым – это несомненно чудо и роскошь, но слишком дорого обходится. Бесконечные нервы и переживания, мука от волнений! То ли дело, холодное трезвое сердце. Любишь себя, холишь, лелеешь, и ни за кого не переживаешь».

Однако любая попытка сотворить из себя хотя бы отчасти ту холодную, самоуверенную Тамару из прошлой жизни заканчивалась крахом, как только ладонь сжимала глиняного человечка. Вспоминая сказанные им слова, налет эгоистичности таял, и Томка становилась той самой Тамаа: робкой, любящей, нежной.

Он появился на шестой день, поздним вечером. Томка увидела Ло еще в начале улицы. Злой, расстроенный, подавленный. И испугалась, что пришел сообщить, что все кончено. Однако, увидев ее, Долон улыбнулся, и от сердца отлегло. Она поспешила навстречу и крепко обняла, наплевав на мнение прохожих.

Ло ничего не говорил, просто встал под раскидистой кроной дерева и гладил по волосам, спине, щеке. Не нужно было слов, чтобы понять, что он волнуется и тоскует, что она в его сердце. Лишь нежными касаниями и глазами Долон рассказал больше, чем мог поведать словами. Сердце гулко билось от радости и счастья.

- Я так волновалась за тебя! – шептала она, обнимая так сильно, как только могла. – Похудел.

- Ты тоже, – он улыбнулся, потому что Тамаа была счастлива.

Пусть она была темной, не нужно было дара, чтобы почувствовать тепло, заботу, любовь и нежность в ее черных, как угольки, глазах. Как всегда разлохмаченные, непослушные волосы, прядями выпадавшие из короткой косы, чистая смуглая кожа, улыбка... - она казалась ему такой красивой.

- Рад тебя видеть, – наконец, произнес Долон, и Тамара запрыгала, как ребенок, получивший сладкий, фигурный пряник.

- Ты надолго? Есть хочешь? – она хитро улыбалась, намекая на озорные шалости.

- Нет. Пришел увидать тебя и убедиться, что все хорошо, что ты не плачешь.

- Зайдешь? У меня есть лепешки с орехами. Знала бы, что придешь, наготовила больше.

- Пойдем, одну успею съесть. И тебя накормлю, а то исхудала как! – он укоризненно покачал головой.

- А сам-то! Пойдем скорее! – схватила за руку и повела в дом.

Хозяйка, увидев, кто пришел в гости, не сильно смутилась, но предпочла умерить любопытство и прогуляться к соседке. Пусть она женщина старая, степенная, но, все же, с Братьями лучше встречаться как можно реже.

Долон не сводил глаз, наблюдая, как Тамаа ловко накрыла стол, а потом, как всегда, сев рядом, положив подбородок на ладони, улыбнулась ему.

- Нужно продержаться четверть. Или две. Но думаю, все закончится скорее, – произнес он.

- Тогда почему переживаешь? Даже морщинки на переносице появились. Пока маленькие, – Тамаа протянула руку и пальцем провела по его лбу, переносице, брови.

Долон перехватил руку и прижал к губам. Целовать не стал, но порыв не остался Томкой незамеченным.

- Не понимаю, как так вышло… - продолжать не стала.

- Так надо было, – он перестал есть. – Если придут и скажут, что Чиа плохо или Страшилищу, не верь и не ходи. С Чиа ничего не случится, если только выставят из крепости, но тогда ее сопроводят к тебе. Брат Тауш проследит за этим. Что касается него, то хуже, чем есть, уже не будет.

- Что с ним? – подпрыгнула Томка.

- Ничего. Все такой же страшный. Куда уж хуже?

- Но ведь живой!

- Не знаю, что хуже: остаться живым и безобразным уродом или уйти на небеса, если обратное преображение невозможно?

- Но Виколот говорил, если он покается…

- Если покается, Братья попытаются сделать все возможное, дабы вернуть ему человеческий облик. Однако, если он в душе чудовище, никакие мольбы не помогут. Мысли отражают суть. Если он - примитивная, себялюбивая скотина, получил то, что заслуживает. В любом случае, прежним ему не быть.

Ошарашенная Тома не могла поверить. Она надеялась, что в Ордене сотворят чудо, волшебство, колдовской обряд, хоть что-нибудь, лишь бы все вернулось на круги своя.

- Но я думала… - она запнулась, увидев заинтересованное лицо Долона. Его приподнятая бровь и хитрая, насмешлива ухмылка задели. – Я думала, что вы что-нибудь сотворите эдакое…

- Тамаа, мы не колдуны, – оскалился он. – Не знаю, что ты думала, но мы не колдуем.

- Точно? – Томка недоверчиво покосилась на него.

- Клянусь Богами! – торжественно поклялся Ло.

- А как же все эти лучи? Пение?

- Это молитва, позволяющая слиться, настроиться на созидание. Больше не скажу.

- А-а! – она неопределенно кивнула головой, и Долон громко рассмеялся:

- Ты такая смешная! Видела бы себя. Как ребенок, которому сказали, что чудес нет на свете.

- Я уже большая! – насупилась Тома.

- Ага, я вижу! – он широко улыбнулся. – Ешь, пока злой колдун не похитил все лепешки.

- Добрая ведьма напекла их столько, что любой колдун подобреет. Особенно, если ему дать с собой немного.

Пока болтал с Тамаа, развеялся. На душе стало легко. И неожиданно понял, что то, чего так опасался, случилось, а он и не заметил, как.

«И что теперь делать? А надо ли?»

Расставались они с тревожным сердцем. Долон не хотел уходить, а Томка не хотела отпускать. Долго стояли в саду, оттягивая прощание, но как не тяни, а расстаться пришлось.