Цитадель (СИ)

Глава 3

В светлой комнате, освещенной лучами заходящего солнца, за круглым столом собрались седые старики. По очереди бросая пожелтевшие игральные кости, каждый приметливо следил за соседями, чтобы те не жульничали. Приглушенный стук разбавлял неторопливые сплетни и жалобы на старческие недуги.

За двадцать с лишним сезонов, что они с Айемом вместе, Кинпаса уже давно смирилась с почти ежедневными визитами пожилых братьев и с удовольствием обходила каждого, доливая вина или отвара.

Иногда гости спорили до хрипоты по мелочам, если нет, то все внимание уделяли игре или ей. С присущим женщинам терпением, она выслушивала нытье, подколы и поучения, и молчала, потому что любила слушать их брюзжание по делу и без оного. Нравы гостей были иногда невыносимы, но кто без недостатков?

Ей нравилось смотреть, как главные судьи империи с удовольствием, как малые дети, пытаются обдурить друг друга и сделать каверзу. За все время удавалось подобное лишь несколько раз, и тем сильнее было ликование победившего шельмеца, который со счастливым самодовольным видом приосанивался и свысока оглядывал других. В последний раз Клахем до того возгордился, что ноющая поясница при ликующем скачке хрустнула, и в комнату его пришлось переносить Долону.

- Не устаю поражаться: уж бороды поседели, а совсем как отроки! – улыбаясь, вздохнула Кинпаса, заметив, как почтенных лет Клахем косится на Айема, который безразлично взирал в открытое настежь окно и неспешно, как бы невзначай, подталкивал пальцем красную фигурку ближе к краю разлинованной доски.

- Зато душой и разумом молоды… - отозвался Клахем.

- Угу, помню, как повис вниз головой на перекладине, а дотянуться и слезть не смог. Хорошо пришла вовремя, иначе бы так и болтался.

- Отчего послушников не кликнул? – поднял голову удивленный Саназ.

- А они смотрели со стороны и поражались его силе и гибкости, вот он и терпел, – ехидно, но по-доброму подколола она.

- Зато теперь у послушников есть лишний стимул упражняться в силе и беге, – парировал Клахем.

- А у тебя повод быть скромнее.

Они смерили друг друга упрямыми взглядами.

- Никогда не думал, что доживу до подобного одряхления… - неожиданно признался он - самый старший из всех собравшихся. - Кожа изборождена глубокими морщинами, тонкая и сухая, а на лысине остался белый пух, как у цыпленка. Все болит и ноет. М-да, - вздохнул Клахем и провел рукой по блестящей макушке.

- Да будет вам жаловаться, – улыбнулась Кинпаса, заботливо подливая ему напиток.

- Как не жаловаться? Хожу со стоном, кряхчу, на недуги жалуюсь, и некому посочувствовать, – затянул он шутливое нытье.

- Все мы рано или поздно увядаем. И останется лишь брюзжать, на большее сил не хватает, – нахмурился Айем.

- Про всех не надо говорить! – возмутился Саназ, маложавый, полный сил и энергии мужчина, у которого в шевелюре еще встречались не тронутые сединой волосы. Их было мало, но он радовался и им.

- Будь я моложе оборотов на двадцать, уж точно не жаловался бы, а в девяносто семь только и остается радоваться, что утром глаза открыл и до конца коридора сам добрел.

- Раскудахтались, как старые голосистые капы. Что торгаши в таверне, что Братья, убеленные сединами, все об одном. Похвалиться да значимость набить, чтобы другие от зависти покой потеряли, – укорила гостей женщина. Она и сама была уже не молодой, но все же моложе собравшихся за столом.

Мужчины приглушенно рассмеялись.

- А где Кинтал пропадает?

- Молод он еще с нами рассиживаться.

- Да все там же. Ищут.

- И как?

- То-то и странно, что никак, – Клахем многозначительно посмотрел на других. - Ускользают. Кто надоумил?

- Думаешь на худшее? Ты всегда был мнительным.

- Неся величайшую ношу, глупо оступиться из-за попавшего в сандаль неприметного камушка. Приходится быть таким.

- Однако нашей Матери и в подметки не годишься. Подозрительность из нее так и брызжет. Не подходи близко, того и гляди, заляпает, – усмехнулся Айем, поглаживая седой ус.

- Пусть Бокаса по мышам подозрениями изводится, а мы как-нибудь без нее обойдемся.

- Хорошие мыши были, как ни странно. С нетерпением ожидаю пауков. Их-то из чего сотворит, ума не приложу?

- Понравились? – с долей ревности полюбопытствовала Кинпаса.

- Поначалу хотел ее взашей выгнать и Ло уши надрать, по старой памяти, чтобы не умничал, но оказалось не плохо.

- Попробуй-ка мальчишке чего подрать, если догонишь или сможешь застать врасплох! – поддел Саназ друга.

- Темная на него нашлась словно из ниоткуда, но так не бывает. Беспокоит меня это, – произнес задумчиво Клахем, и примерявшись, бросил кости. - Быстро, как отрок наивный попался. Покровительствовать решил, глупый мальчишка!

- Ничего удивительного. Женщины испокон веков занимаются этим, - спокойно заметил Айем.

- Это чем же? – возмутилась Кинсапа, уперев черные руки в пышные бока.

- Сбиванием мужчин со светлого пути… - пояснил увлеченный игрой муж, не глядя на нее.

- Да вас и толкать не надо, сами свернете!

- Если только сопровождая вас до дома вашей Праматери, изошедшей из темноты… - парировал муж.

- Нет, а со мной ты куда зашел?! – Кинсапа вскочила со стула. – Еще скажи, я тебя насильно тянула!

На ее недовольство Айем не поддался и продолжал, не мигая, следить за игрой. Разгневанная женщина выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Мужчины даже не шелохнулись, продолжая по очереди бросать кости и двигать фигурки.

- Завтра Праматерь вернет ее обратно.

- Не обольщайся. Уже вечером. Надо же кого-то с пути сбивать, иначе скучно им живется…

****

Разраженная Кинпаса, расплескавшая от обиды сладкое вино, спешила в мыльню, чтобы омыть липкие руки.

- Дождешься, Праматерь покажет тебе, как обижать ее дочерей. Не буду больше выслушивать твое старческое брюзжание, неблагодарный!

Умом понимала, что подначивают не со зла и обижаться не на что, что уже скоро злость развеется, и все потечет по-прежнему руслу. Подобное было не раз и не два за те обороты, что они с Айемом вместе, но надо же показать нрав и возмущение.

Младшая сестра – все, чем ее наделили Боги. Не достаточно, чтобы стать полноценной сестрой, и слишком много, чтобы оставаться простой подданной. Так она и оказалась привязанной к братству, которое не спешило делиться с ней тайнами. Утешение Кинпаса находила в рисовании, позже овладела прекрасным почерком, нарядные завитки которого грели душу любого, кто брал переписанные ею книги в руки. Жизнь неспешно и однообразно текла, пока однажды она не застала за своим столом подслеповатого толстяка. Он развалился за писчим столом и, разглядывая рисунки, беззастенчиво уминал ее же сладости.

- Эй, полегче налегай! – набросилась она. – Натрескаешься и уйдешь, а мне с оставшимися крошками четыре листа разрисовывать, да так, чтобы такие, как ты, обжоры от восторга глаз не могли отвести.

Тучный мужчина перестал жевать, поднял глаза и протянул откусанную дольку вяленой в сиропе гавы.

- Братья и Сестры должны делиться, – спокойно заметил незнакомец, глядя на нее водянистыми глазами с желтыми вкраплениями по краям.

- Ага, как же! С младшими не сильно-то и делятся, мы - как бы полоумные. Потому и щедрости перепадают в половину, – продолжала негодовать Кинпаса, разглядывая залысины на его висках, румяные щеки, курносый нос, намек на второй подбородок…

- Так-то я ненавижу заносчивых Братьев, но, если бы мне разрешили им стать… - съязвил наглец, прищурившись от переполнявшего его ехидства. – И чего бы ты хотела? – он пытливо всматривался в нее, склонив голову набок. Желто-серые глаза с белесыми ресницами, несомненно, принадлежали умному человеку, и показались ей самыми красивыми, из всех, которые она видела. Наглец был дерзок, но не груб.

Но Кинпаса не умела кокетничать.

- Не скажу! – буркнула младшая сестра и замахала у него перед носом: - Уходи, мне работать надо!

Брат чинно встал, освобождая чужое рабочее место. Когда зашагал прочь, она не удержалась и окликнула:

- Стой! Бери уж, – и протянула миску.

Думала, что откажется, но сильно просчиталась, потому что толстяк, запустив руку в тарелку, выбрал из нее все, что поймал. Закинул сладкую дольку в рот, просиял, и ушел, не сказав ни слова благодарности.

- Нахалюга бесстыжий! – обиделась она.

- Негоже так о Старшем Брате отзываться, – заметила сестра Кьюса, сидевшая за соседним столом, и испугавшаяся писчица плюхнулась объёмным задом на подушечку, смягчившую жесткое приземление.

Два дня не находила места, переживая, что вызовут на Совет и припомнят неуважительное отношение и вырвавшиеся слова. Промаявшись тревогой, смирилась с неизбежным, однако её не только не отчитали, но и доверили переписывать рукопись из тайной библиотеки.

От восторга и гордости Кинпаса забывала про еду, без перерывов перерисовывала и переписывала зашифрованные записи и рисунки. Само ощущение, что прикасается к секрету, великой, значимой древности настолько будоражили воображение, что она долго сидела перед началом работы, пытаясь успокоить дрожащие руки.

Когда Айем вновь столкнулся с ней в одной из галерей, заметил, как она похудела, и принес сладостей, а Кинпаса в ответ поделилась ореховыми палочками. Все равно делиться было больше не с кем. После того, как ей доверили тайные рукописи, она почти безвылазно жила в цитадели, и все меньше общалась с обычными людьми. А Братья и Сестры не особо горели желанием принять в свой круг. Они были вежливы, приветливы, но Кинпаса всегда чувствовала, что они вскользь говорят о чем-то, что не предназначено для ее ушей. От обиды желание общаться с кем-либо снизошло на нет.

Общение со Айемом - Старшим Братом, оказалось не только приятным, но и доверительным. Он тоже не спешил делиться секретами, но хотя бы терпеливо объяснял, что никто обижать ее не желает, просто все обязаны блюсти тайну. Она угощала его выпечкой и сладостями, которые оба обожали, рассказывала о многочисленной родне, радовалась общению, и надеялась, что так будет продолжаться, как можно дольше.

Но случилось, что попалась ей книга о пользе воздержания и скромности для здоровья духа и тела. Читая раздел о вреде и пагубном влиянии обильной сладкой и жирной пищи, Кинпаса возмущенно фыркала. Однако, когда дочитала, что полные мужчины страдают от тяжкого дыхания, задыхаются, у них ноют суставы и болит сердце, что губительно, неожиданно вспомнила, что все это и даже больше есть у слабого здоровьем Айема. А еще он жаловался на боль в боку...

После бессонных ночей, полных сомнений, она решилась и поведала, что переживает за его здоровье. Он покосился на нее, и Кинпаса приготовилась, что Айем больше не придет, ведь без сладкого - уже не то привычное общение, но, к ее удивлению, друг оценил ее заботу. С тех минуло много оборотов, но от вяленных долек гавы они так и не смогли отказаться. Айем продолжал все так же черпать их из миски руками, но заботливая Кинпаса ставила маленькие мисочки, памятуя о пользе скромности и ограничения. Не могла она долго на него сердиться.

Дойдя до двери мыльни, удивилась, что та захлопнулась у нее перед носом, ведь все гости оставались за столом. Осторожно потянула на себя дверь, но она не поддалась. Тогда Кинпаса дернула сильнее. Дверь поддалась и тут же снова закрылась обратно, едва отпустила ручку.

«Что за проказники?! – возмутилась женщина. Липкими руками она перепачкала ручку, от чего стало совсем не до шуток.

- А ну, открывай! – строго крикнула она, предполагая, что шельмец-послушник прокрался и притаился в мыльне.

За дверью началась суматоха.

- Быстрее! – голос у нее был сильный, низкий, как раз для воспитания.

Дверца медленно отворилась, и, стоило ей заглянуть внутрь, лампа высветила безобразного урода, пронизывающего ее исподлобья диким взглядом.

Башню огласил истошный женский крик.

***

Отойдя от потрясения, Кинпаса пожелала рассмотреть Тому ближе.

- Так вот ты какое, страшилище! – съязвила чернокожая женщина, как только переступила порог мыльни. От пережитого страха кровь еще бурлила, и она периодически срывалась на истерические смешки.

- Это Тамаа. – представил Тамару Долон и продолжил терпеливо, с заботой прикладывать горячий компресс к вымазанному лицу.

- Извини, но под этой… - не найдя слова, женщина указала пальцем. - Не могу разглядеть красоты твоей избранницы, но проказу оценила: кого от службы не отвлекла, перебудила, – и вздохнула.

- И что теперь будет? – Томка испуганно взирала на Ло и Кинпасу.

- Говорить о тебе будут! Бокаса прозвище придумает, до старости ходить с ним будешь, – обрисовала ситуацию женщина. Она была в возрасте, пышнотелой, степенной, но в черных глазах проступали искорки озорства.

Тамара робко коснулась руки Долона:

- Прости. Получилось безобразно глупо. Извинения ничего не изменят, но все же.

Его молчание пугало. Встревоженная Тома захлопала влажными ресницами.

- Я лишь хотела, чтобы кожа была чистой и красивой.

- И как? – Долон поднял глаза, и она увидела, что он не сердится на нее.

- А простыню для пущей неотразимости намотала? – поддела собеседница.

- Балахон сохнет после стирки. Другого нет, - сокрушенно призналась Тома.

Долон перестал мыть в ведре тряпку.

- Совсем? – не поверил он.

Томка кивнула, и Ло нахмурился, от чего на лице сразу проявилась утомленность.

- Выглядишь уставшим, вдобавок мои проделки, - Тамара нежно погладила его по руке.

- Зато в старости будет чего вспомнить! Я так испугалась, думала, сердце выпрыгнет из груди.

- И вы простите меня. Я не со зла. День сегодня такой.

- Сегодня для тебя счастливый день! Повезло, что предстала в таком виде передо мной, а не тем, у кого кулак, как кувалда. Тогда бы точно был плохой день. И последний, – поучительно произнесла женщина. - Отмывайся, успокаивайся, Старшие хотят тебя видеть.

- Немного осталось, – выдохнул Долон, а потом обратился к Томке: - Могу заверить, грязь подействовала. У тебя воистину стал особенный цвет лица. Подобное редко увидишь.

Представив, как выглядит, Тамара стушевалась.

«Не красивая, с осадненным красным лицом, в простыне…»

- Я не пойду в простыне, – жалобно предупредила она.

- Могу дать свое платье, но оно широкое, – сжалившись, предложила пострадавшая.

- Туника, что мне выдали, и вам бы подошла. Я ее лентой подвязывала, чтобы не упасть при ходьбе.

Долон сомкнул челюсть.

- Не сердись, – мягко произнесла Томка, положив ладонь на его перепачканные пальцы. – Переживу. Пока в ней похожу, позже по себе переделаю. Чиа поможет.

- Какие ты страхи рассказываешь! – усомнилась женщина, но, почувствовав себя лишней, напомнила: - Поторопитесь, – и выскользнула за дверь.

К тому времени, как Кинпаса оставила их одних, Томкино лицо было почти отмыто. Воспользовавшись моментом, она обняла Долона.

- Я сотворила что-то ужасное, да? - она чувствовала себя виноватой из-за устроенного полночного переполоха.

Он положил ладонь на ее разлохмаченные волосы.

- Произошло недоразумение по воле случая или шутке Богов. Но не забывай, цитадель - братская крепость, где нет места темным, поэтому к тебе относятся предвзято. Послушников за подобную проделку высекли бы, братьев за умысел и неуважение затворили.

- А меня?

- Не бойся. У тебя не было умысла. И ты – под моей ответственностью.

Осознав услышанное, Тома задрожала:

- И теперь накажут тебя?!

- Нет, – успокоил Ло, вытирая рукой влагу с ее красных щек, – меня точно не высекут. Хотя это было бы предпочтительнее. И не затворят. Она добивается другого, - он нахмурился. - Ты должна всегда помнить: я несу ответственность за тебя. И я должен назначать тебе наказание. На этом настояла Бокаса, – на лице Долона проявилась свирепая гримаса. – Знает, если накажу, ты возненавидишь меня. Накажу мягко или закрою глаза, обвинит в слабости и лишит покровительства.

От его признания Тамара оцепенела.

- Но почему? За что? Я же ей ничего не сделала!

Долон молчал.

- Потому что я темная?

Он смотрел на нее так, что у Томки сжалось сердце от тяжелого предчувствия.

- Потому что ты – моя темная, – с горечью пояснил Долон. – Все еще хочешь быть со мной?

Его тяжелый взгляд доходил до каждой клеточки натянутых нервов. Он ждал ответа.

- А ты хочешь, чтобы я была рядом? – ее голос дрожал.

- Глупый вопрос. Ты знаешь ответ.

- Так же, как и ты, – прошептала она и прижалась к нему, положив голову на плечо. - Почему раньше не рассказал?

- Зачем пугать тебя? Даже если будешь заточена в комнате, найдутся недовольные.

- Если все против, есть ли надежда?

- Не все, но многие.

Это было слабым утешением, но хоть кто-то был на их стороне.

- Я боюсь, - шепотом призналась она.

- Я же с тобой! - Ло сильнее прижал к себе.

Тамара тяжело вздохнула. Она чувствовала себя несчастной, пойманной острым крюком за страдающее сердце. Лишь отсутствие со стороны Ло даже намека на упрек было хоть каким-то крохотным утешением.

***

Она предстала перед Старшим Братом, встречавшим их у причала, Виколотом и сухощавым стариком с серыми холодными глазами, тем самым, что одобрительно дергал ее за косу в трапезной.

Тамара боялась. Очень боялась, потому что Ло не стал лгать, что бояться не надо.

«Лучше бы соврал!»

Она нервничала и пыталась уловить настрой каждого присутствующего.

Ветхий почти лысый старик сидел за огромным массивным столом, напротив которого Тома чувствовала себя подростком, и сверлил неприязненным, взглядом, выискивающим слабину. Его тонкие губы с глубокими носогубными морщинами были растянуты в жесткой полуулыбке, не терпящей возражений, а исходящая властность сковывала. Лишь присутствие Долона за спиной позволяло сохранять видимость хладнокровия. От долгих, пронизывающих взоров бешено колотилось сердце, но красное, после всех перенесенных экзекуций, лицо не выдавало тревоги. Это было небольшим вознаграждением за перенесенные страдания.

Если бы Виколот и другой мужчина стояли, Томка подумала бы, что перед ней как минимум заместитель главы Братского Ордена, но они преспокойно сидели в свободных позах. Хромоногий вытянул больную ногу вперед, а другую вольно подогнул под стул. Виколот же откинулся на спинку и сидел, закинув ногу на колено. Все молчали, выжидая решения седого старика.

Она кожей, нутром ощущала ощупывающий тяжелый взор, полный презрительной насмешки. И чем сильнее пыталась заткнуть сознание собственного достоинства в покорность, тем хуже себя чувствовала. Не вытерпев, опасливо подняла глаза, и тут же была поймана его цепким, довлеющим взглядом.

«Да кто же он такой? Редко кто так может», - недоумевала Томка.

Сухой старик угнетал, сминая до размера букашки, но она пыталась сопротивляться. Если бы Долон предупредил, что ее жизни ничего не угрожает, она бы, собрав все силы, не побоялась выпрямить спину и ответить дерзким взглядом. Но даже в страхе и сомнениях за свою жизнь Тома интуитивно чувствовала, что покажи убогость, трусость, и он безжалостно сломает ее.

«Лицемер! – обозвала она старика, вспомнив о его доброжелательном подергивании за косу. – При отроках улыбчивый старикан, защитник обездоленных, а на самом деле старый маразматик с огромными амбициями!».

Считая, что прямой зрительный контакт намекает о противостоянии, Тамара как можно спокойнее опустила глаза и стала рассматривать дорогой резной стол из темного дерева с аккуратно разложенными бумагами, писчие принадлежности… и, она не поверила своим глазам, микроскоп.

Чтобы не выдать себя и не множить подозрения, перевела взор на высокие стеллажи, заставленные книгами и фолиантами, карты, развешанные на стене: огромное изображение империи в окружении соседних государств, звездная карта, странные рисунки, похожие на изображения одноклеточных. Задержав взгляд и рассмотрев подробнее, Томка могла поклясться, что это зарисовка увиденного под микроскопом. Подтверждал предположение стоящий у окна и накрытый тонкой, прозрачной тканью телескоп.

Клахем, разглядывая нелепую краснолицую заплаканную девицу в болтающемся платье Кинпасы, пытался постичь: чем она зацепила мальчишку?

«Не ровня ему, – подвел он итог и стал намеренно подавлять, желая довести до слез и показать жалкую суть темной, трусливо желающей защиты и не способной взамен ничем одарить. - Приволок с окраины сиротливую нищенку, упрямец! - Клахем недовольно посмотрел на Долона. - Благо, сам моё разочарование чувствует и говорить не надо».

Однако зареванная девица отважилась поднять глаза, чем вызвала у него кривую ухмылку.

«Ну что ж, покажи, на что годишься! – он вперился в нее глазами, вкладывая во взгляд разочарование, пренебрежение, даже брезгливость.

«Знай свое место!» - читала в его жесткой насмешке Томка и от внутреннего протеста стала держать взгляд, чем развеселила старика. Она держалась бы дольше, если бы не хотела спать и не понимала, что дерзить влиятельному человеку чревато.

Клахем следил, как Тамаа, пытаясь изобразить невозмутимость, отвела взор и стала с интересом разглядывать кабинет. И был удивлен, что она не испугалась скопища книг, осмысленно, без тревоги разглядывала механизмы, карты и наброски мелких тварей, что копошатся во всем сущем. Но проследив, как она глазами связала звездную карту и дальнозор, нахмурился. Долгая жизнь преподнесла неожиданную, таинственную загадку, но все что касается будущего преемника, он обязательно переберет по крохам, разберется в сути и перемелет в труху, если изведанное не придется по нраву. Конечно, не ему жить с темной, но будущий глава должен быть свободен от сомнительных привязанностей.

Темная, почувствовав перемену в его настроении, разогнула плечи, но опомнившись, вновь ссутулилась.

«Слишком гордая для сиротливой нищенки с окраины», - подметил Клахем. Чем больше он наблюдал за ней, тем больше в душе росла тревога.

Виколот, наблюдая как Тамаа держится, с тайным удовлетворением отмечал, что она делает это слишком хорошо для полоумной пустынницы. Любой, оказавшись в подобной ситуации, был бы несомненно напуган, но у нее на устах держалась едва уловимая улыбка, свидетельствовавшая, что Тамаа может совладать со страхом. Каждый из присутствующих понимал, что это лишь маска, но личина была тщательно выверенной. Растяни Тамаа губы чуть больше, показалась бы недалекой и глупой, меньше – сквозил бы страх. Также Виколот чувствовал, что и она пытается их ощутить, прочувствовать, предугадать. У нее не было дара, но был опыт.

Мужчины, следившие за выражением Томкиного лица, внезапно заметили, как она с трудом подавила зевок. И буквально почти сразу, еще один.

Клахем недовольно окинул ее взглядом, задержал взор на одолженном платье, делающем темную жалкой, и раздраженно процедил сквозь зубы:

- Уйдите с глаз, – и неприязненно отвернулся.

Когда Томка и Ло вышли, он изрек:

- Что разглагольствовать, если заранее понятно, что бы она верещала в испуге. Жаль время тратить.

- Пусть идут. Сам отчитает. Но девица чудная и незаурядная. Ты об этом говорил? – обратился Кинтал к Виколосу.

- Именно. Вначале кажется несуразной, пострадавшей от падения головой, а при близком общении, начинаешь понимать, что логики у нее поболее, чем у других женщин. Продумывает ходы, наблюдательна, подмечает тонкости, чувствует людей, умеет удивить. Любит хорошие шутки, умеет поставить на место....

- Нахвалился? – прервал ухмыляющийся Клахем. – Ближе к делу.

- Отказывается чистить живую рыбу, предпочитая оглушать для облегчения страданий или ждать, пока сдохнет.

В комнате раздался хрюкающий смешок Кинтала.

- Птицу покупает только разделанную, утверждая, что от вида крови падает в обморок, - продолжил Виколот, но поймав на себе пораженные, недоверчивые взгляды, заверил:

- И падает! Жрица поведала, что до утери памяти ходила чумазая, дикая, шарахалась людей, но голову птице сворачивала лихо и без слез. А после, как подменили. Сны ей стали сниться.

- То есть раньше была дикая, но люди считали ее в уме, а стоило поумнеть, прозвали полоумной, так? – уточнил Кинтал, растирающий руками больную ногу.

- Да. Долона не боится. Иву дразнит, доводя до бешенства. Тамаа умнее и проницательнее, чем кажется.

- Считаешь, что она Ло подходит? – недовольно поднял брови Клахем.

- Он считает, что подходит! – обратился внимание братьев Брат Кинтал. - Забери у дитя игрушку, у собаки кость – всю жизнь будут помнить. Пусть натешится и успокоится. Не вижу смысла поступать по-иному. Запретное манит, к дозволенному интерес утрачивается. А что темная, не вижу препятствий для полного покаяния. Час беседы, и тайн нет, – заметил он с улыбкой.

- Ошибаешься, - задумчиво заметил Клахем. - Упрямец вмешательство воспримет как недоверие. Хочет сам разобраться. Поэтому следует дать ему возможность самому справиться с тем, что затеял.

- Ему вполне по силам.

- Узнает ее лучше, разочаруется, - продолжил Клахем, довольно покачивая лысой головой. – И мы посмотрим, чем она его привлекла, а потом Бокаса, упрямая тупица, предоставит ему право выбора. Сомнения, ревность, ругань завершат начатое.

- Решили поддержать ее в начинаниях? – брат Кинтал с легким осуждением посмотрел на старика, и тот призадумался:

- Она предлагает заманчивые нововведения, но благие начинания часто заканчиваются не тем, чем ожидалось. Не сходятся братья и сестры. Отрадно смотреть на Айема и Кинпасу, но это капля в море. Потому в этом вопросе пусть все идет, как поведут Боги. Они лучше нас знают тайны, ибо создают их, – скривил тонкие, морщинистые губы Клахем.

- Не понимаю я вашего упрямства, – признался Кинтал.

- Возлагая на Долона надежды, не хочу иметь рядом темное пятно, влияющее на него. Глупая, жадная, примитивная предпочтительнее, чем расчетливая, изворотливая, подчиняющая влиянию. Посему поддержу Бокасу, как противовес.

- А если все пойдет не так?

- В свои обороты я уже давно перестал верить в чудо. И тебе бы перестать надо - не юный отрок.

****

Сломленная Тамара быстро шагала по галерее, с трудом сдерживая слезы.

«Не хочу, чтобы видели меня жалкой. Ни за что! Не дождутся!» - она надеялась успеть добежать до комнатки и спрятаться раньше, чем разрыдается.

Ей не восемнадцать лет, чтобы не понимать, что неблагожелательное окружение, постоянные придирки и подначки, интриги, так или иначе, повлияют на их отношения. Долон никуда не денется из братства, он их с потрохами, а она чужачка. Чужая не только в этой ненавистной крепости, но и в этом мире.

Впервые у нее появились сомнения: «Я буду бороться за него, за себя, но смогу ли победить? Сколько потрачу нервов, пролью слез, обрету первые морщины, оплакивая несправедливые обиды. Выдержу ли? Люблю и готова бороться, рискнуть всем, но достоин ли он моих страданий и моря горьких слез? А вдруг, в один день придет раздраженный, сорвет недовольство и скажет, что больше не может, выдохся… Что тогда? Останусь у разбитого корыта?"

В груди саднило. Хотелось разрыдаться.

Долон шел за ней, не совсем понимая ее состояния. Он ожидал, что Тамаа, как только выйдет, горько разрыдается, покажет страх, будет просить не оставлять ее одну… А вместо этого она молчала. Вышагивала, будто проглотила палку и даже не оглядывалась на него. Обычно при подавленности и отчаянии женщины плачут, кричат, но не она.

Как только свернули за поворот, Ло схватил её за руку и развернул к себе.

- Пусть думают, что хотят. Они не знают тебя! – произнес с горячностью, сжимая Томкину ладонь.

- Не знают, но уже ненавидят. Я никому не делала зла, а все как взбесились. И они сделают все, чтобы мы разочаровались друг в друге! – Тома дернулась, чтобы убежать, но он крепко держал ее.

- Сомневаешься во мне? – пронизывающими черными глазищами Долон вперился в ее покрасневшие глаза. Он не был спокоен. Был выдержан, но тревога проступала в напряжении плеч, рук, голосе. И ему было не менее горько.

- Не сомневаюсь в их коварстве. Столько ненависти к себе я еще никогда не видела. Они не успокоятся, пока не достигнут желаемого. Посмотри, они не гнушаются даже мелочными подлостями. Выдали безразмерное тряпье, чтобы выглядела безобразнее. А стоило подвязать лентами, донесли тебе, что я добиваюсь внимания других мужчин! И не смотри на меня так, твой взор был слишком красноречив тогда.

- Я верю тебе!

- И я тебе! Но чаша наполняется по капле. И чем дольше мы будет держаться друг за друга, тем азартнее будет охота.

Тамара не сдержалась. Слезы потекли по щекам.

Долон притянул ее и грубовато прижал к груди. С детства он не испытывал подобной горечи, клокотавшей внутри. Тамаа произнесла то, что терзало его самого. Еще утром он не знал, что она такая.

«А какая? – растерялся Ло. - Рассудительная, проницательная? Да! Сильная? Да! И не лжет, рассказывая о том, что думает!»

- Пусть пробуют! Только от нас зависит наша судьба! – взволнованно прошептал он.

- А когда ты, расстроенный придирками и бесконечными кознями, без лица придешь ко мне, что я должна буду думать? Что приношу тебе несчастья и страдания? Что из-за них ты сердишься на меня? Молча рыдать в подушку?

Заметив, как Долон потемнел лицом, Томка поспешила объясниться:

- Я боюсь и переживаю, но не отступлюсь и не откажусь от тебя. Без боя не сдамся, и пусть они сломают зубы! – ее глаза горели гневом. - Но помни: лишняя соломинка может переломать верблюду спину! Я боюсь сомнений и недоверия между нами. Боюсь, что из-за борьбы твоя жизнь станет безрадостной… и … - она больше не могла говорить из-за накативших слез.

Ло молчал и гладил ее по волосам, не зная, что сказать, потому что любые слова, которые бы ни произнес, звучали бы возвышенно и неуместно. Еще в Туазе он знал, какие трудности ожидают их, но не думал, что это поймет и Тамаа. Он не хотел ей говорить, потому что жалел, боялся. Боялся, что она испугается и откажется от него.

Когда она выплакалась, Долон честно признался:

- Про верблюда не понял, если только смутно, – он хотел, чтобы Тамаа заговорила, сказала хоть что-нибудь, лишь бы не молчала. Он не читал ее и боялся, что за мгновения молчания она поддастся слабости и испугается будущего с ним.

Сквозившая в Долоне тревога и горечь стали для Тамары настоящим откровением и бальзамом для страдающей души. Она перестала плакать, вытерла слезы и с грустной улыбкой произнесла:

- Пойдем, по дороге расскажу...

Она шла, держась за его локоть, и рассказывала историю про соломинку и верблюда. А Долон внимательно слушал и не сводил с нее глаз: вопреки грусти и отчаянию именно Тамаа старалась приободрить его.

Когда дошли до кельи, злость и решимость переполняли его. Он твердо решил, что будет бороться за нее, потому что ради восхищающей его Тамаа готов быть сильным, выносливым и неотступным вопреки всем. Долон коснулся ее красной щеки, нежно провел пальцем по ней и растянул губы в едва проступающей нежной улыбке.

Ощутив такое трогательное прикосновение, Тамара поняла, что он решился. Мягко улыбнулась и положила ладонь на его руку. Никогда раньше она не чувствовала подобной глубины, торжественности чувств, как сейчас. От мгновения, переполненного нежностью, чистотой, она едва снова не расплакалась.

- Ты так красиво улыбаешься, – прошептал Ло, и Тома снова не сдержала слез.

Проводив его, она еще долго смотрела в окно, пытаясь успокоиться и совладать с собой. Как достойный мужчина этого мира, Долон не захотел порочить ее в глазах братьев и, несмотря на переполнявшие его страсть и желание, не позволил себе ничего недостойного.

Томке впервые стало стыдно за настойчивые, бесстыдные домогательства к Долону.

«Стареешь, Тамара!» - улыбнулась она.