Дар огненной саламандры

Юля. Некоторое время назад

— Собралась, значит, — тягуче произносит Дмитрий, и мне становится неуютно до дрожи. Лучше бы кричал, я к этому почти привыкла. А он смотрит ласково, говорит спокойно. Вот только выход он мне преграждает совершенно недвусмысленно.

Я с тоской кошусь на два своих чемодана, что остались стоять у самой двери. Эх. Пять минут. Мне не хватило всего пяти минут, чтобы уйти и разминуться со своим теперь уже бывшим. Но уйти без своей брошки я не могла, а она, как назло, закатилась за тумбочку.

— Дим, не нужно, — говорю я без особой надежды. — Просто отпусти меня.

— Уйдешь, когда я разрешу, милая, — голос все такой же низкий, спокойный и... страшный.

— Я все равно уйду, — вскидываю подбородок, но он только улыбается и качает головой.

— Зачем я тебе, Дима? — не выдерживаю я. Мне горько и больно. Но я приняла решение. Это уже был второй шанс, а третьего я не даю никому.

Дмитрий все с той же лёгкой улыбкой вглядывается мне в глаза. Потом делает шаг навстречу, и я почти отпрыгиваю. Улавливаю лёгкий запах алкоголя и в бессилии прикрываю глаза. Все хуже, чем я думала.

— Не беги от меня, милая. Ты знаешь, что не стоит.

Я действительно знаю. Но все равно бегу. Заскакиваю в спальню, успев провернуть ключ за секунду до того, как он врезается в дверь всей массой. Дверь вздрагивает, но пока держится. С трудом придвигаю тяжёлый комод, потом хватаю телефон и набираю номер отца. Отступаю вглубь комнаты и жду. Большего я сделать все равно не в силах.

Спокойствие осыпается с моего бывшего, как шелуха. Разъяренный рык, и крепкое плечо снова с силой ударяет о дверь, вырывая хрупкий замок. Комод сопротивляется чуть дольше, но и он падает, не выдержав атаки.

Дмитрий появляется на пороге. Брендовая рубашка порвана, плечо, кажется, кровит. Светлые волосы взъерошены, глаза горят веселой злостью.

— Попалась, милая, — говорит он и перепрыгивает через комод.

— Дима, не надо.

— Надо, милая, надо. Ты была плохой девочкой. Очень плохой.

Он демонстративно кладет обе руки на ремень, расстёгивает и рывком выдергивает из брюк. Я смотрю на него во все глаза. Неужели, он меня ударит?

Отступать некуда, я и так стою в самом углу, но, когда Дмитрий делает ко мне ещё шаг, я просто вжимаюсь в узкое пространство, стараясь слиться с ним.

— Не подходи.

— Не бойся, милая, я тебя не обижу.

— Я вызвала полицию.

— Не нужно врать. Не делай хуже.

— Да хуже просто некуда, Дима! Оглянись! — я уже кричу. Слезы катятся по щекам.

Мужчина делает ко мне ещё один шаг, хватает оба моих запястья одной рукой, а другой накидывает на них петлю ремня. Вздергивает над головой. Я пытаюсь ударить его ногой, но он больно втискивает свое бедро между моих, и я замираю.

Дмитрий наклоняется к моей шее, начинает водить по коже горячим языком. Я вздрагиваю. Мне неприятны его прикосновения. За поцелуями следуют укусы — сначала лёгкие, потом чувствительные и совсем вскоре — болезненные.

В какой-то момент, он опускается ниже, хватается зубами за ворот моей рубашки и тянет ее в сторону, желая оторвать пуговицы. Руки его по-прежнему заняты — ими он держит ремень у меня над головой. Но Дмитрий неожиданно вздрагивает и чертыхается. По губе течет кровь — довольно сильно, и он утирает ее двумя пальцами правой руки. Потом этими же пальцами он начинает рисовать линии на моем лице, неожиданно увлекаясь.

Я ловлю миг, когда он прикрывает глаза, любуясь своим художеством, и резко дёргаю руками, вырывая ремень, который он сейчас держит только одной рукой. Потом толкаю его в грудь изо всех сил, и он падает. Такого успеха я не ожидала, но не стоять и радоваться ума хватает. Я перелетаю через кровать, упавший комод, выскакиваю в коридор и, не обуваясь, вылетаю за дверь.

Папу я встречаю внизу, когда добегаю по лестнице до первого этажа.

— Юля? — он хватает меня за подбородок, вертит голову, пытаясь найти источник крови.

— Это не моя, пап, — всхлипываю я. Кровь подсохла и противно стягивает кожу. Я хочу к маме и в душ.

— Дмитрий живой хоть? — осторожно спрашивает папа.

А если нет? Распилим на куски и вынесем в мусорных пакетах?

— Что ему будет? — хмурюсь я. — Там мои вещи, но я потом их заберу.

— Иди в машину, — говорит папа и отдает ключи.

Мне очень не хочется его отпускать, но спорить с полковником Горнеевым я не умела ни в детстве, ни сейчас. Поэтому я покорно иду в машину и минут десять трясусь, пока папа не выходит с обоими моими чемоданами. Под мышкой у него мои кроссовки.

А я плачу. Тогда я ещё умела. Горько плачу по той жизни, что придумала сама, по мужчине, которого не знала. По своей наивности, доверчивости и детской глупости. Плачу, сжимая в кулаке брошку, на которой остались следы чужой крови.

Мы были вместе полтора года. Из них почти год жили вместе. И это был на восемь месяцев из одиннадцати самый счастливый год в моей жизни.

Дмитрий пришел в наш университет, когда я уже защитила диссертацию и преподавала административное право. Его поставили заведующим кафедрой. Не знаю, что забыл этот преуспевающий человек, владеющий собственной юридической компанией, в нашем заведении. Вроде как собирался защищать докторскую. Или просто должность нужна ему была для статуса. Или скучно стало.

За мной он начал ухаживать почти сразу. Открыто, явно и дорого. И, пожалуй, немного навязчиво — огромные букеты, постоянные звонки, предложения о встрече. Дмитрий был не просто красив. Он был невероятно харизматичен, обладал тем потрясающим апломбом, что отделают обычных людей от недостижимых. Именно поэтому, наверное, я не сразу купилась. Все было слишком киношно, слишком показушно и картинно.

Но мужчина не отставал, и я в конце концов поверила. Полгода прекрасных ухаживаний, горячих поцелуев и нежных слов привели меня к нему домой с двумя чемоданами личных вещей. И ещё восемь месяцев сказки. Может быть, оно даже того стоило.

Пока, два месяца назад, я не узнала, что я у Дмитрия не одна. Что самое обидное, я не заметила перемен. Все было также — щемяще нежно, страстно и красиво. Общие завтраки и ужины, никаких командировок и тайных звонков. Все было идеально.

Но только своего мужчину, целующего красивую блондинку в том самом ресторане, где мы с ним ужинали вчера, я видела лично. Случайность. И снова связанная с моей брошкой. Ящерка всегда приносила мне удачу, поэтому, поняв, что я ее потеряла, я места себе не находила. Решила съездить в ресторан и лично поговорить с персоналом. Но сначала провела первую пару. И вот, что называется, не ждали.

Вот только я — дура. Не собрала вещи сразу и не ушла, вычеркнув этого человека из своей жизни. Я, чертова мазохистка, выслушала его неохотные объяснения. Не очень-то и убедительные. Просто не могла я поверить, что так бывает. Такая любовь, такое взаимопонимание и... блондинка. Однако я простила. Зря, конечно.

Но прежней жизни вернуть не удалось. Мы оба изменились. Его отношение ко мне стало одновременно и более жёстким, и более страстным. Он начал позволять себе открыто проявлять негативные эмоции, кричать. В то же время, мы стали проводить ещё больше времени вместе, гулять, ходить в кино и театры.

Но я теперь всегда была начеку. Мало того, что мазохистка, так ещё и шизофреничкой стала. Ну, кто ищет, тот и найдет. В этот раз ничего слушать я не хотела. Хотела просто тихо сбежать, но вот тихо не вышло.

Я не знаю, зачем ему это было, но Дмитрий меня отпускать не собирался. К моим диагнозам с лёгкостью добавилась неврастения, ибо покоя бывший не давал мне ни на работе, ни дома. Коллеги посмеивались, считая все, с подачи Дмитрия, лёгкой размолвкой. Я отмалчивалась.

Сменила номер, но он легко узнал новый на кафедре. Занесла в черный список, он начал писать с незнакомых номеров. Одно и то же — "люблю", "жить без тебя не могу", "ты все неправильно поняла".

Но постепенно тон сообщений стал другим — "пожалеешь", "вернись по-хорошему", "не зли меня, милая".

Когда Дмитрий понял, что мое решение окончательное, писать перестал. Несколько дней было полное затишье. И вспомнить бы мне известную поговорку про бурю, но я снова сглупила. Обрадовалась, поверила, что отпустил, одумался.

Неладное в то утро я заметила сразу. Коллеги отводили глаза, кто-то посмеивался за спиной, кто-то улыбался в открытую. Девчонки с кафедры сначала встретили ошарашенным молчанием, но когда я включила компьютер и увидела ЭТО, заговорили все сразу.

А я сидела и смотрела. Сама не заметила, как слезы текут по щекам. Мужчина, которого я когда-то так любила, уничтожил меня, как преподавателя.

Поэтому что на экране были мы с Дмитрием. Лица были тщательно заретушированы, но моя рыжая кудрявая шевелюра сразу бросалась в глаза. И одежда. Моя строгая юбка-карандаш и блузка с неизменной брошкой. Все в таком шикарном разрешении, что сомнений не остаётся.

Камеры. У Дмитрия в спальне стояло несколько камер, о существовании которых я и не подозревала. На действующих лицах на экране уже не было одежды, а ролик все продолжался. Откровенный, очень подробный. И смертоносный для моей карьеры. Видео видели все. И преподаватели, и студенты, и ректор. Кто-то очень постарался, чтобы наши компьютерщики не смогли справится с вирусом достаточно быстро.

Конечно, я уволилась. Терпеть эти полные либо глумливого ехидства, либо любопытной жалости взгляды не смог бы и кто-то более толстошкурый. А я тогда и близко такой не была.

Папа помог мне устроиться в полицию. Я занялась спортом, стрельбой и самообороной. Регулярное посещение психолога и занятия йогой вернули мне покой. Не сразу. Но вернули.

Я целый год радовалась жизни, завела новых знакомых, сменила квартиру, привычки и гардероб. Почти привыкла. И тогда он снова появился в моей жизни.

Я не поверила глазам, когда увидела Дмитрия в своем отделе. В качестве моего нового начальства. Снова.

Такого не бывает. Вот просто не бывает. Я скорее поверю в случайность, чем в то, что взрослый состоявшийся мужчина творит такой беспредел, кромсает чужую и свою жизнь, и все ради чего?

"Ради тебя" — сказали его глаза и предвкушающая улыбка.

"Беги" — сказал мой внутренний голос.

Через неделю я была в столице. Свято веря, что на этот раз чокнутый блондин остался далеко. И в часах, и в километрах.