Допинг. Запрещенные страницы

17.1 Работа над книгой. — Реанализ проб из Ванкувера и Сочи. — «Расследование» СКРФ. — Допинговый саботаж международных спортивных федераций

И снова Новый год, уже 2017-й — и второй подряд в США. И снова с бокалом вина и со слезами на глазах я смотрю Pretty Woman вместо «Иронии судьбы». Удивительно, сколько общего в таких, казалось бы, разных фильмах, вплоть до новогодней взаимозаменяемости!

Зимнее одиночество 2017 года меня удручало, но при этом время летело с невероятной быстротой: вот только что заплатил за телефон за февраль — как наступил март, снова платить. Вроде бы я пишу книгу, а вроде и не пишу. Больше двух часов сидеть и писать не могу, потом хватаюсь за всё подряд, вплоть до мытья посуды, — лишь бы не писать. Какие замечательные и точные слова: «Странное состояние: масса мыслей и потому — увиливание от работы…» Но это не я, это отец Александр Шмеман, его дневниковая запись в пятницу, 13 февраля 1976 года. Со стороны кажется, что я ленюсь и теряю время, но по-другому не получается, я немного злюсь, но знаю, что всё равно внутри меня книга пишется беспрестанно, даже на английском языке. Работа над книгой так загружает мне голову, что ни на чём другом сосредоточиться не могу. Максимум — прочту на ночь две-три страницы из Генри Миллера или Джорджа Оруэлла, чтобы новые словечки и обороты подцепить, однако прочитать книгу с начала и до конца уже кажется невозможным. Чтение по-английски требует от меня постоянного интеллектуального напряжения, хотя время от времени, как молния, пронзает радость понимания всего и сразу.

Почему-то важные мысли, сюжеты и забавные обороты приходят мне в голову, когда я отхлебну виски или закурю крепкую сигарету. Понятно, что эти сюжеты существовали где-то сами по себе, однако вдруг они представали передо мной по-новому и в другом свете, и я, задохнувшись, быстро-быстро записывал два-три абзаца, полстранички, которыми оставался доволен. Главное — как превратить то, что происходило со мной и что давно мне известно, в легкоусвояемое и захватывающее чтение для любителей спорта. Это очень непросто, внешняя лёгкость даётся упорным трудом.

Жизнь в чужой стране вдруг пробуждает детский интерес к самой жизни, как если бы ты был подростком и вдруг оказался в другой, взрослой жизни. Дожив в Москве до 57 лет, всё более замыкаясь в своей работе, двигаясь по накатанной колее, я вдруг вылетел из неё — и с удивлением и радостью стал осматриваться вокруг, как котёнок с улицы Лизюкова, попавший в Африку. Твой жизненный опыт тут никому не нужен. Тут совсем другая жизнь! То, что раньше было «как там у них» — стало «здесь у нас всё по-другому», там и здесь у меня в голове поменялись местами. А впереди столько интересного!

В начале октября 2017 года МОК отрапортовался о перепроверке 1195 из 1710 проб, отобранных во время зимних Игр 2010 года в Ванкувере, включая 170, принадлежавших российским спортсменам. Положительными оказались три пробы, и все они принадлежали биатлонистке Теа Грегорин из Словении — у неё обнаружили GHRP-2, рилизинговый пептид гормона роста. Эти короткоцепочечные пептиды до меня — до Олимпийских игр 2014 года — не определяли, так что в 2010 году его применение считалось безопасным, главное — надёжно спрятать или выбросить использованные шприцы и виалки. По сочинским делам перепроверили 232 пробы мочи российских спортсменов, полгода ничего не объявляли, но одну пробу всё же нашли, причём самую важную — бобслеиста Максима Белугина, пробу с моим коктейлем! В Сочи мы её пропустили из-за низкой концентрации, но в Лозанне новые приборы помогли обнаружить в моче метаболиты тренболона и метенолона — типичная картина, так как оксандролон исчезает первым.

Проба Белугина, отобранная 15 февраля 2014 года перед финальными заездами «двоек», была расцарапана. То есть в Сочи мы её вскрыли и залили якобы чистую мочу; анализ показал, что проба чистая. Но в 2017 году повторный анализ в Лозанне обнаружил метенолон (0.25 нг/мл), его метаболит (0.2 нг/мл) и метаболит тренболона (0.5 нг/мл). Это низкие концентрации, но в лозаннской лаборатории использовали специальную методику, нацеленную только на компоненты коктейля, так что чувствительность улучшилась на порядок и Белугин попался. Примечательно, что у него, как и у Остапчук в Лондоне в 2012 году, концентрация самого метенолона была выше концентрации его метаболита, то есть видно, что на момент сдачи пробы шёл свежий приём коктейля. И при этом такие низкие концентрации! Через день или два их вообще не было бы видно!

Анализ пробы Белугина отрезвил «экспертов», утверждавших, что анаболические стероиды из моего коктейля должны были определяться на протяжении 20 дней и более. Стало очевидно, что всё исчезает за несколько дней, вернее, уходит в далёкую пикограммовую область, где вадовские лаборатории ничего не определяют. Но российский Следственный комитет как врал, так и продолжает врать. После Игр в Сочи спортсмены из «дюшесного» списка соревновались, сдавали пробы за рубежом, и раз никто не попался — значит, утверждали в СК, никакого коктейля не было. Следственный комитет опросил 700 спортсменов, те заявили, что ничего про коктейль не слышали и не знают, — значит, я всё это придумал. Наконец, Следственный комитет утверждал, что флаконы «берегкит» нельзя вскрыть без разрушения крышки и что в Сочи пробы привозили днём — и никакой дыры в стене не было.

«Эксперты» продолжали настаивать, что коктейль должен определяться в течение 20 дней! Я попросил уточнить, где и каким методом это было показано. Конечно, ничего определённого мне не ответили, а сослались на «мнение эксперта», а кто это такой, тоже не сказали, потому что это никакой не эксперт, имена всех экспертов известны, а это — замаскированная ложь, характерная тактика для российского «расследования». Вообще, я утверждаю, что коктейль можно определять и через 40 дней, если взять не 3 мл, а 20 мл мочи, провести твердофазную экстракцию и анализ с применением масс-спектральной системы типа орбитальной ионной ловушки Орбитрэп. По-английски trap — это ловушка, она позволяет накапливать (улавливать) именно те ионы, которые принадлежат метаболитам трёх стероидов, и затем анализировать их с невероятной чувствительностью. Однако такая сложная процедура нигде не применяется, а первоначальные процедуры тестирования (скрининг) в лабораториях допингового контроля даже близко не обладают такой чувствительностью. Для скрининга применяют быстродействующие тройные квадрупольные масс-спектрометры, однако они не накапливают ионы, а только сканируют, то есть быстро просматривают. Так что в 2014 году ультраследовые количества лаборатории не определяли и «дюшесные» олимпийцы могли спокойно соревноваться без опасения быть пойманными на компонентах коктейля. Их предупредили, что выведение составляет пять, а лучше семь дней; если не задирать дозы, то всё выходило за три-четыре дня. Но бывают спортсмены с замедленным метаболизмом, поэтому лучше подстраховаться.

Как тогда бороться с допингом? Да всё просто, надо отбирать пробы именно тогда, когда идёт приём препаратов, например того же коктейля. Тогда для обнаружения анаболических стероидов вполне будет достаточно оборудования базовой лаборатории допингового контроля. Так что это не проблема лабораторного инструментального анализа, это проблема коррумпированности и неэффективности тестирующих организаций, их бестолковости или непрекращающегося саботажа, когда пробы берут не у тех, не в том месте и не в то — обязательно неожиданное! — время, когда их следовало отбирать.

Перед Олимпийскими играми в Сочи сборная России по бобслею отказалась от участия в восьмом этапе Кубка мира в Кёнигзее, проходившем 25–26 января в Германии, хотя этот этап был совмещён с чемпионатом Европы и стоял в плане сборной; у меня есть этот план. Внезапно сборники решили уехать в Сочи и там готовиться к Играм, которые начинались 7 февраля, и заодно начать приём коктейля и всего остального. Все знали, что Международная федерация бобслея и скелетона отбирала пробы в Кёнигзее и все ресурсы были брошены туда. Желания гоняться за сборной России у неё не было, для этого надо было оформлять офицерам визы и ждать, когда их выдадут. Так что решили: пусть на территории России пробы отбирает РУСАДА, всё равно с 30 января всех олимпийцев начнёт тестировать МОК. Естественно, РУСАДА никого не трогало, и было понятно, почему бобслеисты пропускали этап Кубка мира накануне Игр, — секрет, известный всем, кто в курсе происходящего. Главное, что с 30 января по 23 февраля все пробы по правилам МОК шли в сочинскую лабораторию, ко мне, а у нас всё было готово, можно не беспокоиться. Если бы независимая и целеустремлённая тестирующая организация, независимая от международных федераций, национальных антидопинговых агентств и МОК, послала вдогонку пару терминаторов, офицеров допингового контроля обоих полов, взяла пробы 29 января и 5 февраля — и вывезла их в нейтральную лабораторию, аккредитованную ВАДА, к примеру в Гент или Стокгольм, то результат был бы совсем иной.

Вся российская сборная была бы дисквалифицирована на долгие годы.

Или взять Международную федерацию лыжных видов спорта (FIS) и Международный союз биатлонистов (IBU) — если бы они не саботировали расследование биологических паспортов российских олимпийцев, то добрая половина российской сборной была бы отстранена до начала Олимпийских игр в Сочи и не пришлось бы мне тогда так мучиться с ночными заменами проб. Более того, почувствовав опасность того, что вопрос с паспортами рано или поздно всплывёт, федерация (FIS) и союз (IBU) перенаправили данные по расследованию российских спортсменов в РУСАДА в надежде на то, что эти расследования там удастся затянуть или похоронить. И не просчитались — РУСАДА ничего не сделало и в ноябре 2015 года было признано не соответствующим Кодексу ВАДА. И работа по расследованию — или имитация работы — была прекращена.

17.2 Расследование комиссий Дэниса Освальда и Самюэля Шмида. — Отстранение России от участия в Олимпийских играх в Пхёнчхане

Детально описывать события моей жизни в США я не буду, они перевесят и заслонят события прошлого, подробности которых никто не помнит или не хочет помнить. Весь 2017 год я работал с ВАДА, помогал в расследованиях, особенно связанных с коррумпированными международными федерациями, прежде всего Союзом биатлонистов и Федерацией тяжёлой атлетики, IBU и IWF. Потом наступил черёд двух комиссий МОК, Дэниса Освальда и Самюэля Шмида. Я делился с ними информацией с помощью особых документов — аффидавитов, подтверждающих, что я заверяю написанное и подписываю, что говорю правду, под клятвой и присягой в присутствии своего адвоката. Правда — это то, что я видел или делал сам; насчёт чего у меня есть доказательства и свидетельства, и ещё то, что я знаю из первых рук, то есть от непосредственных участников, с кем мы обсуждали ситуацию или проблемы и делились информацией. Ещё в аффидавитах было много хороших цитат и ссылок из моего дневника за 2014 год. Почти все его страницы с января по апрель 2014 года были переведены на английский язык — для этого мы пригласили сертифицированного и дипломированного переводчика. Некоторые страницы опубликовала газета The New York Times, и в российской прессе и российском сегменте интернета поднялся шум, что это, мол, очередная фальшивка. Решили, что я писал эти страницы в США — под воздействием психотропных препаратов и под диктовку американских спецслужб.

Ещё одна шумовая граната была запущена по поводу московской лабораторной сети ЛИМС. Следственный комитет России заявил, что якобы я предлагал деньги Марине Дикунец за копию московского ЛИМСа. Чушь полная — что мне с этой копией делать, я не умею работать с такими массивами данных. Олег Мигачёв и Тимофей Соболевский хранили у себя копии ЛИМС и управляли этой базой данных из Лос-Анджелеса до 6 июля 2016 года; что стало потом — я не знаю, меня увезли под программу защиты свидетелей. Московский ЛИМС продолжал работать и ежедневно создавать копии — так устроены базы данных. Подлый Следственный комитет свою копию ЛИМС сфальсифицировал, а остальные сотни копий стёр или перенёс на другой сервер. Но это не помогло, фальсификацию раскрыли. В Москве был создан замечательный ЛИМС, идеально подходивший для Антидопингового центра, но проблема была в том, что управлять и пользоваться этой системой могли только создатели, Тимофей и Олег. Для расследования ВАДА они воспроизвели сетевую обстановку и базы данных на сентябрь 2015 года.

В начале ноября 2017 года мы отправили наш фундаментальный аффидавит Самюэлю Шмиду и его комиссии — она должна была установить, была ли система применения допинга в России государственной. Всего у нас вышло 250 параграфов на 52 страницах и ещё 44 приложения, в общей сложности страниц 150 или больше в большой и тяжёлой папке. В целом комиссия Шмида подтвердила выводы Макларена: в России действовала институциональная система сокрытия положительных проб; флаконы «берегкит» вскрывали для замены мочи; при этом на крышках оставались царапины, а в самих флаконах были найдены следы чужой ДНК и аномальные отклонения в содержании соли — это мы доводили плотность мочи до заданной в протоколе отбора пробы. Характерные царапины были трёх типов — это фокусники, специалисты из ФСБ, открывая пробы, оставляли следы на внутренней стороне пластиковой верхней крышки. Причём было показано, что при опыте и мастерстве флакон можно вскрыть, даже не оставляя царапин! Также без царапин флакон можно было открыть, если крышка при закрывании была завёрнута не до конца, этим тоже пользовались «дюшесные» спортсмены.

Заметные царапины появлялись на металлическом зубчатом кольце, которое надо было поддеть и поднять вверх, преодолев сопротивление прижимающей сверху пружины. Если металлические зубцы выйдут из зацепления со стеклянными зубцами флакона, то можно будет прокрутить крышку против часовой стрелки и открыть флакон. Однако наши фокусники всю внутреннюю металлическую оснастку заменяли на неисцарапанную, для этого Кудрявцев специально собирал кольца и пружинки, остававшиеся нетронутыми после вскрытия флаконов А путём разрушения (сдавливания сверху) пластиковой крышки.

Для комиссии Дэниса Освальда я предоставил 46 аффидавитов; три спортсмена, включая олимпийскую чемпионку в фигурном катании Аделину Сотникову, были признаны невиновными, остальных дисквалифицировали и обязали возвратить медали, дипломы и памятные значки. Все их результаты были аннулированы. Дошло до того, что из 33 сочинских медалей осталось только 20, и российская сборная опустилась на четвёртое место в медальном зачёте. Дисквалифицированные спортсмены, 39 человек, объединились и стали готовиться к подаче апелляции в арбитражный суд.

Выводы второй комиссии — Самюэля Шмида — мне показались мутноватыми, всего какие-то 30 страниц, будто из-под палки. Вроде бы всё соответствовало выводам Макларена, но смотрелось как поблекшая копия. Хитрые Жуков и Колобков заблаговременно извинились за нарушения, но сразу после отчёта комиссии Шмида стали облыжно утверждать, что в России никакой государственной системы применения и сокрытия допинга не было, дескать, ничего комиссия Шмида не нашла. Хотя все выводы Шмида базировались на данных докладов Макларена.

Как быть и что делать с Россией как со страной, представленной в МОК национальным олимпийским комитетом во главе с Жуковым, должно было решиться 5 декабря 2017 года на заседании исполкома МОК в Лозанне. Спасать судьбу России поехали Александр Жуков и Виталий Смирнов, прихватив с собой великую фигуристку Медведеву, Женечку, как её называл Мутко. «Соблазнять малых сих» и прятаться от выстрелов за спинами женщин и детей у российских подлецов в крови. Но не помогло — сборную команду России отстранили от участия в Олимпийских играх в Пхёнчхане, Женечка пролетела мимо золотой медали и обозлилась на весь мир. Жукова заменили на Позднякова, и российский спорт возглавили два полковника — Колобков и Поздняков, бестолковые руководители и великие фехтовальщики.

Российские спортсмены были допущены как Olympic Athletes from Russia (OAR) — олимпийские спортсмены из России, или оаровцы. Никакого российского флага на Играх быть не должно, членство российского Олимпийского комитета вместе с Жуковым было приостановлено до конца зимних Игр. Но была удивительная приписка: в последний день Игр, на церемонии закрытия, отстранение может быть снято и российская команда может пройти под своим флагом. Для этого Россия должна оплатить всё и вся: работу комиссии и привлечение экспертов, дополнительные анализы и специальные исследования — всего насчитали 15 миллионов долларов. МОК потратил много средств и сил на возню с российской допинговой системой, так что извольте расплатиться.

Прямую трансляцию заседания исполкома МОК я смотрел в отеле, и при этом меня снимали на камеру — мы решили продолжить документальные съёмки, наш фильм Icarus получил разные награды и самые высокие оценки и теперь претендовал на главный приз Академии киноискусств — премию «Оскар». Сразу после первого официального просмотра Icarus был приобретён компанией Netflix, мировым лидером в области онлайн-телевидения. До этого Netflix не интересовался документальными фильмами, но наш Icarus стал его первым приобретением — и сразу за рекордную сумму в пять миллионов долларов.

После громкого и скандального отстранения России от участия в Играх меня решили перепрятать, перевезти в другое место. Поступили сигналы, что уровень опасности для меня возрос в разы. Два месяца я жил в центре Нью-Йорка, в просторном пентхаусе на тридцатом этаже, и мои уличные перемещения были максимально ограничены. Конечно, всё время находиться взаперти с Джейком Свантко было нелегко, но он сразу приступил к съёмкам нового документального фильма. Сидя в заточении, мы постоянно что-то готовили и ели, в итоге я набрал пять килограммов лишнего веса! Гулять нас вывозили в безлюдные места лишь раз в неделю, при этом на меня надевали пуленепробиваемый жилет. Но работы было очень много: 39 дисквалифицированных спортсменов во главе с Александром Легковым подали совместную апелляцию в CAS, ответчиком выступал МОК; мы с Джимом Уолденом готовили, проверяли и перепроверяли информацию по каждому спортсмену.

17.3 Моё участие в перекрёстном допросе и решение арбитражного суда

Последний день 2017 года. Джейк с невероятным энтузиазмом снимает абсолютно всё, что я делаю или собираюсь делать, — вместо того, чтобы помыть посуду, ни одной чистой ложки или чашки в доме не осталось. Я доделал для МОК большую таблицу — предстояло решить вопрос об участии в Олимпийских играх в Пхёнчхане ряда проблемных спортсменов из России, представителей «дюшесных» видов спорта: лыжи, сани, коньки, биатлон, скелетон и бобслей. В моей таблице был 71 спортсмен, из них 35, исходя из моего опыта и понимания, не должны были участвовать в Играх в Корее даже в нейтральном статусе. В итоге все указанные мною 35 путинских обманщиков, Putin Team, не были допущены и смотрели Игры по телевизору. Нехорошо злорадствовать, но я должен писать правду о том, как всё было: как раз тогда, когда я заканчивал таблицу, зная, насколько важно моё мнение для комиссии МОК, эти патриоты обсуждали: а может, нам не надо ехать на Игры, не надо выступать там под флагом МОК? Затем стали склоняться к тому, что всё-таки надо ехать, чтобы отстоять какую-то честь и что-то там показать всему миру. Но заводилы, Легков и Шипулин, никуда не поехали. Их просто не пригласили.

Приближалось историческое заседание арбитражного суда по апелляции 39 российских спортсменов на решение МОК о дисквалификации и возврате медалей, основанное на выводах комиссии Освальда. Я должен был участвовать в перекрёстном допросе. Физически присутствовать в Женеве я не мог, личная безопасность — прежде всего, поэтому я отвечал на вопросы в режиме телеконференции. Моё лицо было скрыто экраном, видны были только руки. При мне была Татьяна Хэй, переводчик, — так мы решили с Джимом Уолденом: проблема была не в том, чтобы переводить на английский язык мои ответы, а в том, что для меня надо было переводить на русский вопросы коварных адвокатов российских спортсменов. Потому что с самых простых слов: when, who, how и where (когда, кто, как и где) — начинались очень непростые вопросы, и вместо прямого ответа на них я постоянно отклонялcя в сторону, видимо, из-за совковой привычки искать между строк какой-то подвох. И Джим понял, что у меня в голове из-за российской ментальности и языковых различий постоянно происходит смещение смыслов. Поэтому мы решили, что я буду сперва повторять каждый вопрос про себя по-английски, затем Татьяна переведёт мне его на русский, потом я ещё подумаю и полностью, но всё ещё про себя, сформулирую ответ — и только потом стану отвечать. И ещё мы по просьбе суда предоставили МОК мой дневник — сканы и перевод всех страниц начиная с 1 января по начало марта 2014 года. Татьяна перевела мои записи на английский язык — слово в слово и точка в точку.

Арбитражный суд начался 22 января, меня заслушивали в первый день, профессора Макларена — во второй. С нашей стороны — мы сняли и подготовили для видеоконференции зал в гостинице в Нью-Йорке — всё было организовано прекрасно, но на швейцарской стороне скайп работал безобразно, порою было так плохо слышно, что приходилось повторять вопрос, транслируя звук через мобильный телефон. На меня сразу налетел Филип Бартч, адвокат Легкова, будто я собирался сбежать. Он начал с заявления, что у меня имеется эротический сайт и что я там занимаюсь сочинительством — но его тут же осадили: во-первых, сайта не было и нет, а во-вторых, это к делу не относится. Далее Бартч вбросил тему, что меня интересуют только деньги и что ради денег я снимаю фильм, якобы документальный, а свой дневник за 2014 год я оценил в миллион долларов. Я ответил, что за фильм Icarus я не получил ни копейки и что это была документальная съёмка, а не игровой фильм. А про дневник я просто пошутил — это было во время приватного разговора по скайпу под пиво ещё в июле 2016 года, причём эта запись была сворована из частного компьютера и транслирована на всю страну в прайм-тайм вечером в пятницу. В большинстве американских штатов это уголовное преступление, но российскому каналу НТВ всё по барабану.

Потом Бартч вдруг решил, что я не люблю, даже ненавижу Александра Легкова, потому что обзываю его козлом и долбоёбом — эти слова действительно были в моей электронной переписке. Но это было в апреле 2014 года, после Игр в Сочи! К тому же Легков заслужил такие эпитеты, он не переслал нам номер своей пробы, а в ней нашли кортикостероид будесонид, и мы не знали, кто это и что с этим делать, рапортовать или нет. А во время Игр я болел за Легкова и ни одного плохого слова о нём не написал, причём хитрый Бартч прекрасно знал это, у него были копии страниц моего дневника. Вот моя запись за 16 февраля: «Смотрели фантастическую эстафету 4×10 км! Легков красавец, такой отрыв сократил. Вылегжанин мучился — мы в итоге вторые. А шведы просто непобедимы!» Далее я пишу 23 февраля, когда оба Александра, Легков и Зубков, выиграли золотые медали и мы ночью подменяли их пробы: «Смотрел 50 км у мужчин, какой красавец Легков — золото! И Вылегжанин с Черноусовым — серебро и бронза». В Сочи я дважды назвал Легкова красавцем! Бартч это знал, но продолжал гнуть свою линию — дескать, я ненавижу российских спортсменов, я лжец и фантазёр, сочинитель чуши и продажная душа и на уме у меня только деньги.

Бартч умело создал отрицательный фон перед моим перекрёстным допросом.

Удивительные вещи про меня насочиняли Кудрявцев, Кротов и Чижов, хотя выбора у них не было — им жить в России. Кудрявцев составил какую-то странную таблицу (у нас никогда не было такой формы или формата) и написал там, что пробы привозили днём и тут же, через час или полтора, зарубежные эксперты забирали пробы на анализ. Это сработало, судьи CAS ему поверили, ведь они никогда не работали в лаборатории, а быть может, даже и внутри не бывали. «Забрать пробы на анализ» — это пустословие, затемнение картины происходящего, при этом похожее на профессиональный сленг. Во-первых, на первом этаже к самим пробам никого из посторонних не подпускали, это невозможно даже представить, а во-вторых, зарубежные эксперты сидели на втором или третьем этаже и ждали, когда на экране компьютера появятся обработанные данные анализа или им попросту принесут бумажные распечатки с результатами.

Доступ к пробам был только у сотрудников Кудрявцева, для них даже был устроен отдельный вход. А на анализ поступают не пробы, а аликвоты, небольшие порции мочи, перелитые в пробирки. Сами пробы, стеклянные флаконы «берегкит» А и Б, никогда не покидали первый этаж — и нам ничто не мешало заменять мочу в ночное время. Аликвоты направляют на второй и третий этаж на анализ специальным лифтом. Но и там их не «хватали зарубежные эксперты», а забирали в работу мои сотрудники, расписываясь на специальном листке — кто отправил, кто получил, дата, время, подпись. Ни одной подписи зарубежного эксперта на стадии передачи аликвот не было. И вообще ни одного упоминания про аликвоты или аликвотирование в решении CAS не было. Незнание терминологии и путаница в головах (где находились пробы и как мочу забирали на анализ) подталкивали судей к неправильным выводам. Ещё раз: зарубежные специалисты самих проб никогда не видели — флаконы «берегкит» никогда не покидали первого этажа, где мы получали пробы, регистрировали, разливали мочу по пробиркам («аликвотили») и хранили её. И аликвот иностранцы тоже не видели — все они попадали в руки моих сотрудников.

Времени на обстоятельный ответ у меня не было, я лишь отметил, что пробы принимали ночью и что для этого мы с группой Кудрявцева специально проводили ночной тренинг, отчёт о котором я направил в ВАДА за месяц до начала Игр. И в Лондоне было точно так же: все пробы доставляли после полуночи, я лично ни разу не видел, чтобы пробы привозили днём. Ещё я спросил, где ссылки на оригиналы документов, которые следовало запросить в Лозанне, куда их отправили вместе с пробами 28 февраля 2014 года. Именно в них указано время доставки проб, аликвотирования и передачи аликвот на анализ. В конце концов, десятки камер писали всё происходившее в Сочи, почему бы не показать, как машины с пробами приезжают в лабораторию днём? Но нет, не показали. Потому что машины приезжали ночью. Именно к этому времени сотрудники Кудрявцева приходили на работу; на КПП, на проходной на входе на нашу территорию и в самой лаборатории — всё записывалось на камеры. Врать легко, а показать записи, как всё было, — нет, ничего не показали.

А ещё Кудрявцев ляпнул, что на его лабораторном халате не было карманов! Мы тут же отправили фотографию из Сочи — на ней все в халатах и с карманами. Я в жизни не видел лабораторный халат без карманов, это как машина без дверей! Кудрявцев утверждал, что никогда не видел Блохина и что никакой дыры в стене не было. Юрий Чижов, бедняга, тоже подставился — якобы он не знает, что такое плотность мочи и как её измеряют. Да он у меня с денситометром — прибором для измерения плотности мочи — объездил весь бывший Советский Союз, отбирал мочу на международных соревнованиях, измерял её плотность и заполнял форму допингового контроля. У него был международный сертификат офицера допингового контроля! А может быть, таким образом он, наоборот, хотел мне помочь, показав, до какого вранья докатилась российская сторона?

Григорий Кротов смело заявил, что не считает доказательством электронную почту и что он не открывал и не читал моих писем! Однако почему-то немедленно отвечал на мои письма, у меня сохранилась наша переписка. Причём, когда мы обсуждали манипуляции с положительными пробами на эритропоэтин, переписка велась в режиме блица. Попробовал бы он мне не ответить — остался бы без премии за месяц.

Кудрявцев, с которым я вёл откровенную переписку по поводу замены проб фокусниками в мае 2015 года, пошёл врать ещё дальше. Он заявил, что вся его переписка фальсифицирована, что я знал пароль его почтового ящика и сам оттуда за него писал. А то мне было нечего больше делать! Я ни разу в жизни не заходил в чужую электронную почту и не знал чужих паролей. Ложь и враньё со стороны свидетелей вышли на невероятный уровень: якобы в сочинской лаборатории я почти не бывал, валялся где-то пьяным или был под воздействием наркотиков. А как же я иногда по два раза в день ездил за рулём в аэропорт и потом дальше в Сочи через бесконечные КПП и проверки?

Но всё-таки я совершил роковую ошибку. Мне надо было отвечать на русском языке через переводчика. Я хорошо говорю по-английски и многое могу объяснить в доброжелательной атмосфере или во время чтения лекции. Но когда мне начинают задавать туповатые вопросы, то у меня выходят туповатые ответы, и когда противная сторона переводит с английского языка на русский, то получаются фразы, которые я бы никогда на русском языке не сказал. Действительно, могло показаться, что я путаюсь, хотя путали меня. Спросили про коктейль, как я его готовил и входил ли в его состав гормон роста — до предела глупый вопрос: гормон роста разрушается при пероральном приёме. Я попросил, чтобы мне дали для ответа пять минут и не перебивали, так как история создания и приготовления коктейля важна для понимания допинговой схемы.

Пять минуть мне не дали, но я успел сказать, что изначально я готовил растворы в трёх бутылочках, каждый анаболик растворял отдельно, так что это нельзя было назвать коктейлем, и тут меня остановили. Я рассчитывал объяснить, что такое трёхдневный цикл, когда в первый день спортсмен принимает один раствор, во второй день — другой и в третий — третий, затем цикл повторяется снова и снова. При завершении схемы последние два дня спортсмен принимает оксандролон и тренболон, то есть метенолон он заканчивает принимать первым, чтобы, так как этот препарат выводится дольше всех, у него был двухдневный гандикап. Тогда можно быть уверенным, что все метаболиты выведутся на пятый день или раньше — у разных людей по-разному. Это потом Алексей Киушкин и Ирина Родионова стали смешивать растворы и готовить коктейль, и не только на основе виски, но и на основе Martini. Но мне не дали пяти минут, причём российская сторона всё вывернула так, будто я попросил пять минут для того, чтобы вспомнить состав своего коктейля! Всего на мой допрос выделили полтора часа, из которых мы полчаса мучились с отвратительной связью со швейцарской стороны.

Наконец адвокат Бартч торжественно спросил у меня, видел ли я, как спортсмены сдавали чистую мочу, применяли коктейль или как отправляли фотографии форм допингового контроля. Я сказал, что нет, нет и нет, этим занимались другие люди, Ирина Родионова и её группа. После этого в российской прессе поднялся радостный вой, якобы на суде я отказался от всех своих обвинений! И что якобы российских спортсменов оправдали. Опять враньё, никто не был оправдан. Просто одних моих свидетельств было недостаточно, чтобы с комфортным удовлетворением отправить всю эту банду в дисквал. Ключевые свидетели либо врали, либо были запуганы и попрятались. Но когда-нибудь они заговорят, я в этом уверен.

Несмотря на то что по итогам работы комиссии Дэниса Освальда российские спортсмены, участники Олимпийских игр в Сочи, были дисквалифицированы, арбитражный суд неожиданно поддержал апелляции 28 спортсменов во главе с Легковым — с них сняли моковскую дисквалификацию и вернули им медали. Остальные 11 спортсменов остались дисквалифицированными и лишились медалей. ВАДА и МОК это решение потрясло, и МОК оставил за собой право вернуться к расследованию позже. Получив от Жукова 15 миллионов долларов, МОК оценил свои расходы на разбирательства в шесть миллионов, а на остальные деньги создал новую структуру — ITA, Independent Testing Authority, Независимое тестирующие агентство. По итогам расследования Макларена международным федерациям передали дела на 298 российских спортсменов, подозреваемых в допинговых нарушениях. Однако федерации годами тянули время и дисквалифицировали далеко не всех, за них всю работу доделывало ITA.

17.4 Съёмка для 60 Minutes CBS. — Зимние Олимпийские игры 2018 года в Пхёнчхане. — Иск о клевете от биатлонисток

Как же мне надоело второй месяц сидеть взаперти! Но у меня была запланирована съёмка для передачи 60 Minutes, моё интервью для телеканала CBS, его показали 11 февраля, в первое воскресенье после открытия Олимпийских игр. Мы тщательно готовились к съёмке, и все невероятно волновались, как будто предстоял важнейший экзамен, где я мог с треском провалиться. Как всегда, когда все вокруг волнуются и психуют, на меня нисходит беззаботность. Решили, что я буду в маске, наложенной по новой технологии, позволяющей менять лицо самым невероятным образом — из мужчины делать женщину, из юноши старика — и наоборот. Процедура довольно долгая, каждый слой, налагаемый на лицо, должен полимеризоваться, и только потом накладывают следующий слой, подбирая цветовые оттенки. Без тренировки в такой маске сниматься нельзя, мне предстояло провести в ней полдня, поскольку маска накладывалась в артистической студии в часе езды от офиса CBS.

Мы заранее потренировались: сделали пробное наложение маски на лицо, процесс занял более двух часов, когда нельзя ни чихнуть, ни повернуться, ни почесаться. Для меня это просто мука — я натура мнительная, и через полчаса мне начало казаться, что чешется глаз, свербит в носу или что сейчас начнётся астматический приступ удушья. Конечно, ничего этого не случилось, и я потом радостно ходил в маске, дивился на себя в зеркало и привыкал к новым ощущениям. Но когда стали тренировать ответы на предполагаемые вопросы, то оказалось, что в маске нельзя пользоваться мимикой! Если я пытался улыбнуться, то выходила какая-то гнусная и злорадная ухмылка, пугавшая окружающих. Решили, что я буду отвечать с каменным лицом, не должно быть никаких движений лицевыми мышцами, иначе получалась перекошенная и злобная рожа.

Наконец наступил долгожданный день съёмки, 29 января 2018 года. Мои друзья были взволнованы и даже взвинчены, ведь мы принимали участие в популярнейшей программе 60 Minutes CBS. По воскресеньям её смотрят 10–12 миллионов американских зрителей, и в течение следующей недели она собирает миллионы просмотров в YouTube. Но для меня это означало конец заточения в нью-йоркском пентхаусе, я даже дни считал, когда всё это закончится. Мне очень хотелось на свежий воздух и под синее небо. И вот мне наложили маску, мы сели в затонированный джип — и прямо на нём въехали в телестудию! Вернее, заехали в лифт и поднялись на десятый этаж. У ведущего всё расписано по минутам, и в назначенное время мы сели, проверили освещение и картинку — и ровно час я отвечал на вопросы. 60 Minutes — настоящая документальная съёмка, вопросы с гостем заранее не обговаривают и куски заново не переснимают. Но я спокойно отвечал на все вопросы, мне разрешили делать небольшие пояснения, если мне казалось, что необходимо рассказать подробнее. Потом меня решили проверить — принесли коробку с «берегкитами» и спросили, как можно открыть эти флаконы. Я сказал, что не знаю — в руках у меня был флакон с новым вариантом пластиковой крышки, tapered, с зауженными краями внизу, там почти не оставалось зазора, чтобы подсунуть инструмент. Потом ведущий сделал вид, будто хочет закрыть флакон — но я его сразу остановил: сначала надо поднять крышку и сбросить защитное пластиковое кольцо красного цвета. В общем, проверку я прошёл.

Потом расспрашивали Джима Уолдена — а я пошёл в гримёрную снимать с лица пластиковую липучку. Я был очень доволен, потому что все вокруг остались довольными, а то они весь день волновались из-за каждой мелочи. Например, говорят мне: до съёмки осталось десять минут, на́, выпей свежего кофе. Я отказываюсь, и все сразу волнуются: почему да как, я что, плохо себя чувствую? Да нет же, просто я сейчас выпью ваш кофе, и через полчаса мне понадобится в туалет. И как пить, когда у меня губы под плёнкой, я ими край чашки не ощущаю — и боюсь пролить кофе на себя!

Всё, свобода — после заточения в пентхаусе мы едем куда-то на север, на озеро и в дремучие леса, где раньше жили индейцы, там будем смотреть Олимпийские игры в Пхёнчхане и продолжать работу над новым фильмом! Для нас сняли прекрасный деревянный трёхэтажный дом — вокруг ни души и снег по колено. Лишь следы, оставляемые оленями: обглоданные ветки, продавленные среди кустов коридоры с клочьями шерсти, кучки помёта и глубокие ямы в снегу от копыт — это олени цепочкой продирались через сугробы. Мне очень хотелось спокойно посмотреть Олимпийские игры, но не получилось — первого февраля объявили решение арбитражного суда, которое всех повергло в шок: апелляции 28 спортсменов во главе с Легковым были поддержаны, дисквалификации сняты и медали оставлены. Никто не был оправдан — просто не хватило доказательств, чтобы дисквалифицировать их с уверенностью и комфортным чувством удовлетворения. Остальные одиннадцать, включая Зубкова, лишились медалей и всего остального. Российские спортсмены, как оправданные, так и не допущенные комиссией МОК ранее, подали в арбитраж новую апелляцию — на недопуск к участию в Играх, но она была отклонена.

Мы вас видеть не хотим. Сидите дома.

В Корее два оаровца из России были дисквалифицированы — у бобслеиста был обнаружен триметазидин, а у участника команды по кёрлингу — мельдоний, это стоило бронзовой медали, её пришлось вернуть. Так что МОК нашёл причину не допустить появления российского флага на церемонии закрытия Игр, хотя это было неявным образом обещано в ответ на извинения и оплату штрафа в 15 миллионов долларов. Но всё равно через три дня после Игр МОК восстановил Россию в качестве своего члена и Жуков снова стал членом МОК. Нет слов, позор. Оаровцы из России завоевали две золотые медали. Алина Загитова выиграла золото, победив Евгению Медведеву — поделом этой Женечке, Бог шельму метит, не надо было таскаться в Лозанну с этими лгунами, Смирновым и Жуковым, бить там на жалость и кривляться вместе с ними. Второе золото выиграли хоккеисты, кое-как по буллитам победив сборную Германии. Но это был дворовый хоккей, ведущие сборные не выставили своих профессиональных хоккеистов.

Во время Игр я дал большое интервью Дену Роану, корреспонденту «Би-би-си». Очень неудобно два с лишним часа сидеть и отвечать в маске, но надо к этому привыкать. Один вопрос меня удивил. Ден спросил, что я думаю о допинге, глядя на выступление российских спортсменов на Играх в Корее. Я ответил, что про допинг я ничего не думаю, я всю жизнь смотрю соревнования с замиранием сердца и затаив дыхание; точно так же я смотрел Олимпийские игры в юности, когда ничего ещё про допинг не знал. Точно так же я читаю русскую прозу и поэзию девятнадцатого века, совершенно не думая о том, какие непристойные и подлые поступки совершали писатели и поэты, создавшие шедевры мировой литературы. Но в такие сравнения пуститься я не рискнул, боясь быть неправильно понятым.

Тем временем миллиардер Михаил Прохоров, неудачливый деятель в области биатлона, вдруг поддержал многомиллионные иски биатлонисток, Ольги Зайцевой, Яны Романовой и Ольги Вилухиной, обвинивших меня в клевете. По их версии, я сломал им карьеру! Теперь каждая хочет получить от меня по 10 миллионов долларов за ущерб, нанесённый их будущему процветанию. Но пробы Ольги Зайцевой были ужасными, в Сочи у неё были и царапины, и соль, и перекошенный биологический паспорт в марте, показавший, что в феврале в Сочи она колола ЭПО. Однако её грязный паспорт крови просто испарился: пропали все данные анализов крови с ноября 2013 года по август 2014-го.

В российском биатлоне у половины сборников паспорта были ужасными, но IBU, Международный союз биатлонистов, саботировал любые расследования: передал РУСАДА данные анализов из программы АДАМС, а затем стёр или спрятал результаты анализов крови со своего подпольного прибора. Получалось, что Зайцева ни разу не сдавала кровь с ноября 2013 года по август 2014-го! Однако мы с Родионовой обсуждали её анализы крови, у Зайцевой в марте 2014 года ретикулоциты были выше двух процентов.

Если бы эти три биатлонистки вошли в группу Легкова, тех самых 39 спортсменов, то испортили бы им всю картину и обрушили надежды на поддержку их групповой апелляции в CAS. Так что повезло Легкову и остальным, что биатлонисток с ними не было. Однако биатлонистки обвинили меня в клевете и обратились в суд Нью-Йорка, пользуясь поддержкой олигарха Прохорова. Прохоров очень раздражающий тип, в своё время Мутко терпеть его не мог и с усмешками и ужимками комментировал его потуги что-либо изменить в таком допинговом виде спорта, как биатлон.

Клевета — это сложно доказуемое преступление. Надо доказать, что клеветник заранее знал, что говорит неправду — с целью оклеветать невиновного человека. То есть, например, если я знал, что Гусева или Волкова никогда не применяли допинг, но обвинил их в этом, то тогда это действительно клевета. Однако про Зайцеву я знал, что она применяла допинг, и сообщил об этом. Это не клевета. История исков в Нью-Йорке восходит к 1699 году, когда было принято решение, что высказывание о группе лиц не может считаться клеветой в отношении конкретного лица, принадлежащего к этой группе. То есть высказывание «все ирландцы пьяницы и бабники» не может рассматриваться как клевета на конкретного ирландца. Однако в некоторых ситуациях такой иск о клевете рассматривать можно, когда, например, мэр маленького городка ляпнул, что «все ирландцы пьяницы и бабники», а директор местной школы взял и уволил водителя ирландской национальности. Даже если при увольнении на высказывание мэра никто не ссылался, то высказывание и последующее увольнение ситуационно могли быть увязаны друг с другом.

Но совсем другое дело, если человека называли по имени, — тогда он мог подать в суд. Когда я говорил о допинговых проблемах в биатлоне, я не называл имён биатлонисток. Тот факт, что для слушаний в CAS я предоставил аффидавиты по каждой спортсменке, не может считаться распространением клеветы, потому что это была конфиденциальная информация, представленная нами Спортивному арбитражному суду и не подлежащая разглашению в течение десяти лет. Так что иск биатлонисток побуксовал в нью-йоркском суде пару лет — и был отозван.

Олимпийские игры в Пхёнчхане закончились, и меня перевезли в другое место. Наконец можно было гулять в большом парке, где живут олени, сурки и множество белок. И посидеть в баре в тёмном уголке, посмотреть теннис или хоккей. Но ни в какое общение, живое или сетевое, вступать было нельзя.

И снова у меня другое имя, другой город и другая охрана.

17.5 Криминалистическая экспертиза профессора Кристофа Шампода. — Царапины на внутренней стороне крышек от проб Б. — Соль в моче. — Анализ ДНК

Мотивировочная часть решения арбитражного суда по Легкову и Зубкову была опубликована 23 апреля. Почти трёхмесячная задержка объяснялась тем, что CAS постановил вынести отдельное решение по каждому спортсмену, и первыми пошли самые проблемные и волнующие — Александр Легков и Александр Зубков. Я целый день читал решение по Легкову на 154 страницах, пытаясь найти, где это я путался в показаниях и от каких таких своих слов я отказался, но ничего подобного не нашёл. Это только в российском интернете я оказался лжец и фантазёр и якобы признался, что не помню состав коктейля для спортсменов. И что коктейль я не готовил, никому его не раздавал, и как его пили — тоже не видел. Но это не моя работа, я директор олимпийской лаборатории. Хотя о моей работе в лаборатории Кудрявцев и Чижов (им ФСБ заготовила одинаковые бумажки с текстом выступления) рассказали, будто в лаборатории я почти не появлялся, всё время был пьяным, а Кудрявцев на меня ещё и наркотики навесил. Как же я в таком случае каждый день ездил на машине: пообедать или в Сочи, в Адлер, в аэропорт и по магазинам? Это как раз Чижов из-за бессонных ночей в конце Игр выглядел ужасно и лечился водкой, из-за чего я боялся сажать его за руль — его сразу бы остановили и лишили прав. Так что приходилось ездить самому.

И главное: за что я платил по 300 тысяч рублей в месяц людям без образования и не принимавшим участия в проведении анализов? За ночные подмены проб. По 10 тысяч долларов каждому, причём сверху они получали ещё и суточные, и оплату проживания и проезда.

Но вернёмся к Александру Легкову. Поскольку апелляция в CAS была подана от Легкова и остальных, то в дальнейшем он будет собирательным именем. Его адвокаты пошли по стандартному пути западной юриспруденции — и преуспели в этом. Мои адвокаты тоже успешно использовали этот подход, он действительно работает там, где есть много специфических данных и неизвестно как связанных между собой событий. По-английски описание этого подхода укладывается в две фразы: to blurry line, то есть размыть линию или границу, словом, смазать картину, и to distill to the simplest point, разорвать связь событий и разложить всё и вся на простые составляющие и мелкие детали. Скажем, взять дверной замок, разобрать его на мелкие детали, всё перетрясти и спросить, указывая на кучку металла, — как вот этим можно было запереть заложника в квартире? Поэтому каждое исследование, подтверждавшее правоту выводов Макларена и мою информацию, было подвергнуто сомнению, порою натужному, но тем не менее адвокаты Легкова ни одного положения не оставили без опровержения, всё размыли и раздёргали. Каждый случай рассматривали отдельно, без связи с сочинской аферой. Пропали Нагорных и Родионова, Евгений Блохин и фээсбэшники. Забыли про ворсинки ткани под крышкой флакона — при открывании моча попадала на внутреннюю поверхность пластикового колпачка, её протирали тканью. Оставшиеся три доказательства, подтверждавшие замену мочи во флаконе Б — наличие разнообразных царапин на внутренней стороне пластиковой крышки, запредельно высокая концентрация соли и следы чужой ДНК в моче — были подвергнуты критике экспертами, приглашёнными адвокатами Легкова.

Криминалистическую экспертизу флаконов проводил профессор Кристоф Шампод, специалист в области судебной экспертизы и криминалистики. Он работал на факультете права, уголовного правосудия и общественного администрирования Университета Лозанны. Ему поставили два вопроса. Первый: как можно подтвердить, что данная проба была вскрыта с помощью металлических инструментов и закрыта снова? То есть как подтвердить, что пробу подменили? Второй вопрос: как можно подтвердить, что пробу не открывали, что она была закрыта в соответствии с правилами и инструкциями — и её не вскрывали и не подменяли? Требовалось надёжно отделить заменённые (открытые) пробы от нетронутых.

Это оказалось очень непросто.

Для начала группа профессора Шампода взяла двадцать новых флаконов «берегкит» (пустых, без мочи) и потренировалась на них, используя металлические инструменты для открывания двадцати разных типов. Было показано, что если флакон закрыт до упора, на все пятнадцать щелчков (полный оборот крышки — 12 щелчков), то открыть его очень трудно, остаются многочисленные царапины Т-типа (по первой букве от слова tampering, «манипуляция»). Чем на меньшее число щелчков была завинчена крышка флакона (особенно на десять и меньше, до шести), тем проще становилось её открыть и тем меньше оставалось царапин Т-типа. Более того, с опытом и тренировкой приходила квалификация, и тогда царапин могло вовсе не быть!

Ещё встречались царапины, которые могли появиться при закрытии пробы, когда металлическое кольцо или кольцевая пружина царапали внутренние стенки пластиковой крышки (верхнего колпачка). Эти царапины отнесли к U-типу (от слова use, «использование»). Хотя, по моему опыту, это только если пальцем перекосить металлическое кольцо внутри пластиковой крышки, тогда его зубцы при закрывании будут царапать стенки.

Потренировавшись и отобрав наиболее подходящие инструменты для манипуляций, криминалисты перешли к экспериментам с открыванием 22 нетронутых флаконов «берегкит» из партии, сходной с сочинской серией. При первоначальном осмотре крышек — всё делалось под микроскопом при разных углах освещения и фотографировалось — были найдены мелкие царапинки, относившиеся к F-типу (от слова factory, «фабричное производство»). Профессор Шампод съездил на фабрику, где производят «берегкиты», и там выяснил, что царапины F-типа появлялись, когда робот вставлял металлическое зубчатое кольцо и пружинку в пластиковую крышку. Снова от себя добавлю, что в Сочи при замене мочи кольцо и пружину доставали и выбрасывали, а внутреннюю поверхность пластиковой крышки протирали тканью, из-за чего на ней оставались ворсинки. Затем вставляли новые пружину и кольцо — и всё это могло вдвое увеличить количество царапин F-типа.

Вроде бы с царапинами разобрались, однако профессор Шампод сам же смазал всю картину (blurry line!). Он отметил, что происхождение царапин T-, U- и F-типа нельзя однозначно отнести только к одной из трёх причин: 1) вскрытие флакона фокусниками, 2) закрывание крышки при отборе пробы и 3) появление «врожденных» царапинок в процессе производства. Более того, в ходе экспериментов навыки по открыванию крышек совершенствовались вплоть до того, что эксперты могли открыть пробу безо всяких следов! Многое зависело от того, на сколько щелчков была завинчена крышка. Уже 5–7 щелчков было достаточно, чтобы не было течи при перевёртывании флакона с мочой — стандартной проверке запечатывания флакона на станции допингового контроля. Если крышка затягивалась не до конца, на 6–11 щелчков (180–330 градусов), то оставался зазор, позволявший просунуть внутрь металлический инструмент, добраться им до зубчатого кольца и подтолкнуть его вверх. В таком случае при открывании оставались либо единичные царапины Т-типа (именно по их положению можно было определить, на сколько щелчков закрыли пробу), либо царапин не было вообще и нельзя было определить, вскрывали пробу или нет! Учитывая, что самое тугое завинчивание делалось на 15 щелчков (полный оборот крышки — 12 щелчков), завинчивание крышки на 6–11 щелчков, по мнению профессора Шампода, указывало на то, что спортсмен был инструктирован не завинчивать крышку до конца — и что это было намеренной подготовкой пробы к незатруднённому открыванию. Это означает, что спортсмен был замешан в манипуляции и знал, что применяет запрещённые препараты и что его моча должна быть заменена на чистую, сданную им заранее и проверенную в лаборатории. Поэтому он (а) и завинчивал (а) пластиковую крышку не до конца.

Шампод показал, что наличие множественных царапин Т-типа вместе с царапинами U- и F-типа с очень большой, тысячекратной (1000:1) вероятностью свидетельствовало о вскрытии флакона Б и повторном закрывании после замены грязной мочи на чистую. Таких флаконов из 232 сочинских проб российских олимпийцев оказалось 36, из них 23 были закрыты не до конца, то есть был оставлен люфт для облегчённого открывания. Почти все они, 34 пробы из 36, принадлежали «дюшесным» спортсменам и хоккеисткам, но две принадлежали биатлонисту, который сдал в Сочи пять проб. Он был участником золотой эстафеты 4×7.5 км, причём в одном из его флаконов Б, где заменяли мочу, зубчатое металлическое кольцо было сломано, будто его перекусили клещами! Я всегда перед закрыванием пробы Б проверял зубчатые кольца в крышках, все они были в идеальном состоянии, поскольку наши фокусники меняли их на новые. Но ни одной пробы биатлониста мужского пола я не заменял, тем более что сломанное кольцо я бы обязательно заметил. Это была странная новость.

В случае с разрозненными и единичными царапинами Т-типа Шампод не решился дать однозначный ответ. Хотя в Лозанне при закрывании 22 «берегкитов» сочинского типа ни разу не образовалось ни одной царапины Т-типа и даже при открывании не до конца завинченных флаконов металлическими открывателями таких царапин тоже не было, тем не менее нельзя сделать стопроцентный вывод, что царапины Т-типа возникали исключительно вследствие вскрытия флакона Б металлическими инструментами. Возможно, могли быть иные, неизвестные причины их возникновения, так что наличие единичных царапин Т-типа можно было трактовать и так и сяк с вероят­ностью 1:1. Наконец, если царапины Т-типа отсутствовали, то с вероятностью 10:1 флаконы не вскрывали и мочу не заменяли.

Были исследованы 256 сочинских флаконов Б, из которых 232 принадлежали российским спортсменам, а 24 были добавлены как двойные слепые пробы, это были сочинские пробы, принадлежавшие зарубежным спортсменам, взятые для сравнения и перемешанные с российскими пробами. Где чья проба — исследователи не знали. Все 36 флаконов с множественными царапинами Т-типа принадлежали российским спортсменам, из них 23 флакона были завинчены на 6–11 щелчков. Примечательно, что ни в одной из 24 контрольных проб зарубежных спортсменов множественных царапин Т-типа не было, более того, все они были завинчены на 13–15 щелчков! Иностранцы закрывали по инструкции: 10 проб были завинчены до упора, на 15 щелчков, 12 проб — на 14 щелчков и оставшиеся две — на 13 щелчков. На этом фоне стали очевидны хитрости российских спортсменов: такие чёткие совпадения — наличие специфических царапин и не до конца завинченные крышки — не могли быть случайными и явно укладывались в схему замены проб. А из этого следовало, что замены применялись для сокрытия приёма коктейля и ЭПО, что, в свою очередь, было бы невозможным без создания банка чистой мочи на замену. Вот и вся сочинская схема — да, ещё не забудем про специалистов ФСБ, вскрывавших пробы.

По 232 пробам российских спортсменов получилась следующая картина: крышки от 36 проб были основательно расцарапанными, крышки 18 проб имели одну или разрозненные царапины Т-типа, итого 54 пробы имели царапины Т-типа вместе с царапинами U- и F-типа. Остальные 178 проб не имели царапин Т-типа. Профессор Шампод указал, что можно было открыть флаконы не оставляя следов на крышке; он отметил, что практика и опыт совершенствуют навыки до очень высокого уровня. Всего различные царапины, которые могли появиться вследствие открывания с вероятностью 1:1, имелись у 115 проб, и 119 проб были вне подозрения. Макларен на стадии предварительного исследования в Лондоне (там применялась другая методика) установил, что следы открывания имели 90 проб. Интересно, что в ходе интервью The New York Times и потом на допросе у профессора Макларена я по памяти сказал, что в Сочи мы подменили около 100 проб или немного больше, почти каждую ночь нам приходилось открывать от 2 до 12 флаконов.

Вполне убедительные выводы профессора Шампода были подвергнуты атаке со стороны «экспертов», подтянутых защитой российских спортсменов. Они заявили, что нельзя провести чёткую границу между царапинами трёх типов — мол, всегда имеются царапины, которые можно отнести либо к одной, либо к другой группе, то есть пограничные варианты. Но самой решительной атаке подверглись царапины Т-типа. Выводы профессора Шампода начали «размывать» (to blurry line) с того, что его криминалисты проводили эксперименты на пустых флаконах, при этом их вскрывали держа вверх дном. Вскрытие проводили два человека, один держал флакон, другой вскрывал. А какие могли быть царапины, если бы флаконы были полные и их держали бы крышкой вверх, чтобы моча не заливала внутренности пластиковой крышки при вскрытии флакона? Моча не должна попасть на внутреннюю поверхность пластиковой крышки, крышка не должна иметь контакт с мочой. Однако сочинские крышки как раз имели — на их внутренней поверхности осталось много ворсинок, свидетельствующих, что её протирали от попавшей туда мочи.

И какими были бы царапины, если бы флакон вскрывал один человек, без посторонней помощи? Персонал из группы профессора Шампода не имел навыков и опыта в проведении подобных работ, и тут возразить было трудно, это была мировая премьера, такого раньше никто не делал, ни у кого не было подобного опыта, посоветоваться было не с кем. Поэтому адвокатам российской стороны удалось посеять серьёзные сомнения.

Далее, экспертам из Лозанны не было доподлинно известно, какие инструменты для вскрытия применяли фокусники в Сочи, и при перекрёстном допросе профессор Шампод согласился, что царапины, оставляемые его инструментами, могли отличаться от царапин, которые остались бы, если бы он имел и использовал сочинские инструменты. Кроме того, сочинские флаконы замораживали, потом трясли-везли на машине через всю Европу в Лозанну, некоторые кольца даже заржавели, — разве это не могло привести к возникновению повреждений, похожих на царапины Т-типа?

В заключение защита российских спортсменов сделала коварный вывод, что по итогам исследования различных царапин на внутренней стороне пластиковой крышки профессор Шампод не смог дать конкретный и обоснованный ответ на поставленный вопрос: какие флаконы с пробой Б вскрывали, а какие — нет? Именно это хотели знать обе комиссии МОК. Дескать, профессор Шампод отклонился в сторону и сделал упор на том, какие царапины могли или не могли появляться, если открывать флаконы металлическими инструментами, бывшими в его распоряжении. И как можно было ответить «да» или «нет», если при некоторой сноровке флаконы открывались вообще без царапин! Для этого требовалось не завинчивать до упора крышку, что и делали российские спортсмены из списка «Дюшес»! Так что ответа на прямой вопрос: именно вот эту крышку открывали или нет? — получить не удалось. Крышки открывали, спору нет, но по каждому конкретному случаю возникали вопросы и споры.

Однако самый главный вопрос так и не был поставлен: откуда в лаборатории знали, где чья проба и какие крышки надо вскрывать без промедления? В Сочи мы получали все номера и фамилии — они были внесены в ЛИМС, но в начале 2018 года данные ЛИМС не были представлены в CAS! Будь данные ЛИМС доступны, Легков и его группа из 28 читеров ни за что бы не спаслись.

Соль в моче! Для референсной группы были взяты 250 проб участников Олимпийских игр в Ванкувере. Анализ мочи проводили под руководством профессора Мишеля Бурнье в отделении нефрологии больницы при Лозаннском университете. Анализ показал, что для мужчин среднее значение концентрации соли составляло 5.59 + 2.90 грамма на литр (г/л), для женщин получилось 4.37 + 2.39 г/л. Статистический обсчёт данных установил, что концентрации, превышающие 14.2 г/л для мужчин и 11.1 г/л для женщин, выходят за границы объяснимого и допустимого, то есть являются подозрительными. Таких запредельных концентраций не было ни в одной из ванкуверских проб, но в Сочи их оказалось тринадцать: пять в бобслее, четыре в женском хоккее, три в лыжах и одна в биатлоне. Все спортсмены, за исключением хоккеисток, были из списка «Дюшес». Но пакеты с мочой хоккеисток, целый холодильник, вдруг обнаружился в командном центре ФСБ накануне Игр, и я хорошо помню ночную возню с заменой их проб. Далее, запредельные концентрации соли, если такие возможны, должны были бы сопровождаться запредельными концентрациями креатинина, но креатинин в 13 пробах мочи был в норме! Всё это свидетельствовало о добавлении соли в мочу, в оба флакона А и Б, то есть флакон Б вскрывали и закрывали после замены мочи. Из 13 флаконов с пересоленной мочой десять имели множественные царапины Т-типа, два флакона имели несколько разрозненных царапин Т-типа, а один флакон не имел царапин Т-типа на внутренней стороне пластиковой крышки, то есть крышку специально не докрутили, чтобы наши фокусники вскрыли флакон без проблем и царапин. Всё в полном соответствии с выводами профессора Шампода.

Защита Легкова атаковала выводы профессора Бурнье по всей линии, утверждая, что всё не так очевидно, а, наоборот, спорно и недостоверно. Во-первых, ванкуверская выборка из 250 проб принадлежала спортсменам со всего света, в то время как 232 исследованные пробы принадлежали только российским спортсменам, так что рассматривать ванкуверские пробы как репрезентативную выборку для оценки содержания соли в сочинских пробах российских спортсменов неправомерно. И вообще, 250 проб недостаточно для решительных выводов о добавлении соли в мочу извне. Во-вторых, количество соли в моче может изменяться в очень широких пределах и зависит от большого количества факторов: диеты, потребления жидкости и соли, пола, возраста, расовых и региональных особенностей. Далее, нет никаких научных данных или хотя бы обзора по концентрации соли в моче у спортсменов международного класса. Для пациентов клиник медицинские справочники считают нормой концентрации в пределах от 2.34 до 12.9 г/л.

Затем атаковали прибор для измерения концентрации соли в моче. Этот прибор измерял концентрацию соли по катиону натрия и имел верхний предел выполнения измерений 10.5 г/л, поэтому пробы с высокой концентрацией соли разбавляли и только потом анализировали. Разбавление мочи, заявили адвокаты, — это новый и неопробованный подход при анализе катионов и анионов в моче, поэтому он мог вносить ошибку в измерение концентраций. И если ваш «коронованный свидетель» доктор Родченков такой высококлассный специалист, то почему он не придумал более эффективный и почти неопределяемый способ повышения плотности мочи — он мог бы добавлять поваренную соль в смеси с хлоридом калия и мочевиной. Хорошее замечание в мой адрес, но я тогда об этом не думал; поваренная соль — хлорид натрия — работала хорошо, была доступна, и, самое главное, ни одна лаборатория допингового контроля не определяла и не сравнивала концентрацию катионов калия, магния и натрия, а также анионов — сульфатов, фосфатов и хлоридов — в моче.

Зачем надо было мудрить на ровном месте?

Анализ ДНК выявил два странных случая в женском хоккее. У хоккеисток в одной пробе соотношение мужской и женской ДНК было 20:1, в другой 40:1. Учитывая, что у женщин при мочеиспускании смыв клеточного эпителия происходит в большей степени, чем у мужчин, а ДНК обнаруживается в моче именно в клетках, смытых со слизистой поверхности, то в женской моче ДНК содержится в 5–6 раз больше, чем в мужской. Поэтому при пересчёте количественного соотношения ДНК 20:1 и 40:1 к объёмам мочи получилось, что при сдаче пробы объёмом 100 мл в одной пробе содержалась смесь 70 мл женской и 30 мл мужской мочи, в другой — 85 мл и 15 мл соответственно. Самое удивительное, что мужская ДНК была от четырёх разных мужчин! Эти необъяснимые результаты анализов были подтверждены в двух лабораториях, в Лондоне и в Лозанне, двумя различными методами.

17.6 Казус Александра Легкова. — Критерий комфортного удовлетворения

Легков удивительным образом спасся во время слушаний в Женеве в конце января. Участников и свидетелей было очень много, поэтому заседания CAS перенесли из Лозанны в Женеву, они длились всю неделю. Я подтвердил, что коктейль для «дюшесных» спортсменов я не готовил и не видел, как его употребляли, как и не видел, как сдавали чистую мочу. Формы допингового контроля после сдачи проб я получал не от спортсменов, а от Ирины Родионовой. Таковы, согласно плану, были роли участников допинговой схемы. Свидетели со стороны Легкова сказали, что он всё время был за границей, тренировался вне сборной России под наблюдением иностранной группы тренеров и физиологов и они ничего подозрительного не заметили. Он вёл себя хорошо и всё время был на глазах. Однако в ноябре он приезжал в Москву, якобы из-за травмы. Легков заявил, что ни меня, ни Родионову он не знает, мочу в пластиковую тару никогда не сдавал, коктейль не принимал и информацию о сданных пробах никому не отправлял. До Игр в Сочи он сдал 156 проб, их анализировали в разных лабораториях за рубежом, все его пробы были чистыми, так что отстаньте от меня. Но у Ланса Армстронга и Мэрион Джонс сотни проб тоже были чистыми. Это давно не аргумент для защиты.

Судьи CAS вскользь отметили, что существование российской допинговой программы подтверждено доказательствами и что участие некоторых российских спортсменов в подменах проб во время Игр тоже весьма вероятно. Однако CAS был намерен расследовать вину каждого конкретного спортсмена de novo, то есть с нуля, с самого начала и без заданных наперёд условий, без учёта того, что якобы существовала допинговая схема, предполагавшая наличие банка чистой мочи и замену проб, применение коктейля, передачу спортсменами номеров своих проб и вскрытие флаконов фокусниками из ФСБ. Именно эти факты подтвердила комиссия Освальда, и они легли в основу пожизненной дисквалификации 43 российских олимпийцев, 23 из которых были медалистами. Так что судьи CAS, объявив принцип de novo, сразу показали, что не будут принимать в расчёт выводы комиссии Освальда — и решения по каждому спортсмену примут отдельно. Это и предопределило поддержку апелляций 28 спортсменов из 39 и полное и позорное поражение МОК и ВАДА.

Если бы решение основывалось на балансе вероятностей, то у Легкова не было бы ни одного шанса оправдаться. Но в Кодексе ВАДА прописано, что судьи CAS при принятии решения руководствуются принципом комфортного удовлетворения. Отметим, что в английском языке слова «комфорт» и «комфортный» звучат очень искренне и благодушно, без того саркастического, гедонистического или мещанского оттенка, который был привнесён в советское время в усечённую большевиками версию некогда великого и могучего русского языка. Дух Святой, Утешитель, по-английски будет именно Comforter… В итоге судьи, перебрав все обвинения против Легкова, решили, что им будет некомфортно обвинить его в серьёзном нарушении антидопинговых правил и отнять у него самое лучшее, чего он добился в жизни, — золотую и серебряную медали Олимпийских игр.

Комиссия профессора Освальда установила, что Александр Легков, имевший код SML-006, нарушил антидопинговые правила по трём статьям Кодекса ВАДА. Отметим, что Игры происходили в 2014 году, когда была в силе версия Кодекса 2009 года. Приняв выводы Освальда, МОК обвинил Легкова в нарушениях по трём статьям:

1. Статья 2.2: использование запрещённых веществ, входящих в коктейль, и использование запрещённого метода — замены мочи.

2. Статья 2.5: любые манипуляции на любой стадии допингового контроля.

3. Статья 2.8: участие в конспиративной группе, покрывающей применение допинга и замену проб, и создание затруднений при расследовании нарушений.

Однако арбитраж не нашёл подтверждений тому, что спортсмен применял допинг, поскольку все его пробы были чистыми. Судьи отметили, что статья 2.2 является статьёй прямого действия и что факт применения должен быть подтверждён результатами лабораторного анализа или заключением экспертов, изучавших данные биологического паспорта. Раз не было ни одного положительного результата анализа, то статья 2.2 отпадает. А как же замена мочи? Ведь Освальд установил, что замена мочи применялась с одной-единственной целью — избежать положительного результата анализа. Без замены мочи анализы Легкова были бы положительными — он был в списке «Дюшес» и использовал стероидный коктейль при подготовке.

Но немецкие адвокаты гнули свою линию.

Нет у Легкова положительных проб! И манипуляциями с мочой он не занимался. В Кодексе ВАДА в разъяснении к статье 2.5 говорится, что манипуляции с заменой мочи считаются только тогда, когда проводятся самим спортсменом или с его участием, однако Легков ни в чём подобном не участвовал. А далее при обсуждении статьи 2.8 адвокаты Легкова привели эффектный аргумент, назвав эту статью «паразитической»: якобы для её применения нужно сперва доказать, что спортсмен применял допинг и участвовал в подмене мочи! Именно этого комиссия МОК доказать не смогла, так что статья 2.8 в отношении Легкова неприменима. Все его пробы были чистые, моча была его, подмена могла быть, а могла и не быть, Легков в подменах не участвовал. Хотя из трёх проб мочи, сданных Легковым в Сочи, одна, за 21 февраля, не была закрыта до конца и её вскрыли без царапин. А самая главная — «золотая» олимпийская проба от 23 февраля — имела множественные царапины Т-типа, это была самая расцарапанная проба! Видимо, Легков на радостях закрутил крышку до упора и фокусникам пришлось помучиться, чтобы её снять. Однако моча попала на внутреннюю поверхность крышки, что недопустимо: крышку протирали, и внутри остались ворсинки.

Но благодаря блестящей работе немецких адвокатов эти неопровержимые факты подвисли и остались предметом неоконченного спора. Ведь Легков был чистым, флаконы не вскрывал, а профессор Шампод не дал окончательного ответа, какие пробы вскрывали, а какие нет; он так и не смог разобраться во всех деталях, связанных со вскрытием флаконов и царапинами на крышках.

По сумме фактов и свидетельских показаний CAS постановил, что МОК и комиссия Освальда не представили по-настоящему убедительных доказательств и поэтому судьи не могут с чувством комфортного удовлетворения признать, что Легков совершил тяжкие нарушения антидопинговых правил и должен вернуть сочинские медали. Раз остаются сомнения, то CAS удовлетворяет апелляцию Легкова на решение дисциплинарной комиссии МОК о его дисквалификации.

В своём решении CAS объяснил, почему не смог осудить спортсмена с чувством комфортного удовлетворения. Случай Александра Легкова — выдающийся, а комфортное удовлетворение зависит от степени жёсткости ожидаемого наказания. Получается своего рода скользящая шкала: чем страшнее наказание, тем выше требования к доказательствам, необходимым для вынесения обвинительного решения с высокой и комфортной степенью уверенности. Поэтому при отсутствии комфортной уверенности арбитров CAS в личной вине Легкова и с учётом огромной тяжести предполагаемого наказания было решено поддержать его апелляцию и отменить решение комиссии Освальда. Увы, доказательств профессора Шампода и моих показаний и аффидавитов оказалось недостаточно.

Отметим, что вопреки восторгам российской прессы, будто бы CAS «полностью оправдал Легкова», этого не произошло. Судьи CAS решили поддержать его апелляцию за недостатком строгих доказательств — и всё. Это решение рассердило МОК, и он пообещал вернуться к этому делу, как только появятся новые доказательства. Новые доказательства — база данных ЛИМС — появились, но МОК так и не вернулся.

Вообще это историческое решение Спортивного арбитражного суда войдёт в учебники, в нём присутствуют примеры замечательной логики, сравнения, ссылки и интересная аргументация. Но в этой книге разбирать и комментировать все 154 страницы не представляется возможным. Отмечу лишь, что лжесвидетельства и враньё Кудрявцева, Чижова и Родионовой, поддержанные Россией на государственном уровне и прекрасно изложенные немецкими адвокатами, показали непригодность арбитражного суда для рассмотрения сочинского обмана, по сути своей оказавшегося масштабным уголовным преступлением. Всё это в итоге привело в декабре 2020 года к принятию закона Родченкова — Rodchenkov Anti-Doping Act (RADA).

17.7 Казус Александра Зубкова

По Александру Зубкову, чью мочу мы заменяли в последнюю олимпийскую ночь вместе с мочой Легкова, были найдены обстоятельства, позволившие отклонить его апелляцию и оставить в силе решение МОК о дисквалификации. Бобслей оказался проблемным видом спорта — обвинялись восемь мужчин, два экипажа «четвёрок», причём в «дюшесном» списке был только экипаж Зубкова, а экипаж Касьянова там не фигурировал. По-видимому, Ирина Родионова поставила второй экипаж на питание в последний момент. На счету этой восьмёрки были 15 проб с царапинами Т-типа, причём у 10 проб царапины имелись во множественном числе. Ещё две пробы с множественными царапинами Т-типа принадлежали бобслеисткам.

Сам Зубков сдал две пробы, и обе были с множественными царапинами. В одной содержалась запредельная концентрация соли, невероятные 50 г/л — на такое мочеиспускательная система человека не способна ни при каких обстоятельствах. То, что это манипуляция, что соль добавили извне, было признано и принято вне всякого разумного сомнения, такой критерий оценки на порядок выше комфортного удовлетворения. Другая пересоленная проба была закрыта всего на шесть щелчков, что говорит об умысле — Зубков поступил так, чтобы облегчить вскрытие пробы. Согласно моим показаниям, Зубков находился под неусыпным покровительством и контролем Ирины Родионовой, получал инъекции гормона роста, чтобы предохраняться от травм, и принимал коктейль, который ему помог — мышцы не стали жёсткими, в то же время показатели разгона улучшились. Примечательно, что в соревновательном плане сборной России по бобслею на 25 и 26 января 2014 года стояло участие в восьмом этапе Кубка мира в Кёнигзее, совмещённом с чемпионатом Европы. Однако основная сборная в последний момент уклонилась от участия в Кубке и уехала в Сочи, чтобы подкрепиться коктейлем и подготовиться к Играм.

После выигрыша двух золотых медалей в Сочи Зубков подарил Ирине бриллиантовое колье и серёжки. Ирина потом целую неделю спрашивала, как нам их поделить, пока я в десятый раз не сказал, что это всё твоё, мне от Зубкова ничего не надо, лучший подарок для меня — что он завершил свою карьеру и больше не будет трепать нам нервы своими пробами и проблемами.

Как и Легков, Зубков всё отрицал слово в слово, но вывернуться ему не удалось. Высокое содержание соли в его моче, невозможное при естественном мочеиспускании, и совпадение ДНК свидетельствовали о том, что Зубков участвовал в замене мочи, а это tampering, статья 2.2. Для этого он заранее сдавал и запасал чистую мочу на замену. А замена — это применение запрещённого метода. Панель арбитров CAS согласилась с этим с чувством комфортного удовлетворения. Далее, комфортно рассуждая, становится очевидным, что вскрытие пробы и доказанная замена мочи свидетельствовали только о том, что была необходимость скрыть применение запрещённых допинговых препаратов, поэтому Зубков был обвинён и в этом нарушении тоже, по той же самой статье 2.2. Итого два нарушения по одной статье — применение запрещённых препаратов и запрещённых методов.

Лишение Зубкова двух золотых медалей потянуло за собой оба экипажа, где он был рулевым: «двойки» и «четвёрки». Все они должны были вернуть золотые медали, памятные значки и дипломы участников Олимпийских игр. Арбитраж специально разъяснил, что бобслей не является командным видом спорта, в отличие от футбола или хоккея, где дисквалификация одного игрока не влечёт за собой дисквалификацию всей команды. По определению ВАДА, командные виды спорта обладают важной особенностью — возможностью замены игроков во время соревнований или по ходу игры, как в хоккее или футболе. В бобслее во время спуска по ледяной трассе со скоростью 120 км/ч заменить члена команды невозможно. Точно так же в лыжном спорте или в лёгкой атлетике, если один участник эстафетной команды нарушил антидопинговые правила, то медали обязаны вернуть все участники эстафеты.

Забавно, что после дисквалификации «четвёрки» Зубкова на третье место мог подняться экипаж Касьянова — но в составе второго экипажа был Белугин! Именно у него после реанализа сочинских проб в лозаннской лаборатории был найден мой коктейль — и вторая российская команда получила дисквалификацию и осталась без бронзовых медалей.

Удивительно, как такое могло получиться у CAS: среди всех российских спортсменов, соревновавшихся в Сочи, у Зубкова самая пересоленная моча, а у Легкова самая расцарапанная крышка. При этом одного дисквалифицировали, а другого — решили не трогать!

17.8 Моя борьба с Asylum Office

Тем временем мне несколько раз продлевали американскую визу, но потом перестали это делать. Казалось, я должен был получить политическое убежище, но что-то не складывалось. Моё интервью в Asylum Office — том месте, где принимается решение о предоставлении политического убежища, — побило все рекорды продолжительности: меня допрашивали восемь часов в первый день, 11 декабря, и шесть часов во второй. И ничем не завершилось — ни да, ни нет. Основная проблема была в моём якобы криминальном прошлом — Следственный комитет РФ обвинял меня в многочисленных преступлениях: контрабанде, а именно ввозе стероидов из Америки, вымогательстве и принудительной продаже стероидов бедным спортсменам, превышении должностных полномочий, подделке документов, создании преступной группы и воспрепятствовании проведению расследования. На языке Asylum Office всё это называется non-political crime, то есть чисто уголовными преступлениями, что исторически является непреодолимым препятствием для предоставления политического убежища. Но даже в самом худшем случае меня не могли депортировать из США обратно в Россию: американское правосудие знало, что в России меня ожидают тяжелейшие условия содержания в следственном изоляторе и в тюрьме. Пытки и смерть Сергея Магницкого показали это всему миру, так что американские власти, подписавшие Конвенцию против пыток, отрезали себе возможность выдворить меня обратно в Россию!

Тот двухдневный допрос вела солидная дама, убеждённая в том, что, помимо преступлений на территории Российской Федерации, а ей до этого было как до Луны, я совершил преступления ещё и на территории США, а это уже являлось очень серьёзным обвинением. Посмотрев документальный фильм Icarus и что-то там прочитав в интернете, она решила, что в процессе работы над фильмом я давал Брайану Фогелю свой коктейль, содержавший ядовитые стероиды, и даже колол ему инъекции, не обладая медицинским сертификатом! Но ни того ни другого не было! И вообще, коктейль — это наша секретная разработка, поэтому как я мог, будучи под колпаком ФСБ с 2005 года как агент по кличке Куц, раскрыть секреты «нашему потенциальному противнику»?!

Поняв, что с Брайаном Фогелем вышла ошибка, она повела атаку с другой стороны. Почему я, не будучи врачом, рекомендовал коктейль спортсменам, там же были анаболические стероиды, сильнодействующие соединения, — от них люди умирают! «Вот полюбуйтесь, — показала она мне распечатку из интернета, — умер бодибилдер, и у него нашли ваши любимые тренболон и метенолон! А вот молодой спортсмен уснул и не проснулся, при вскрытии у него нашли тестостерон и оксандролон!»

Я ответил, что читаю научную литературу по стероидам тридцать лет, и там нет данных, что несколько миллиграммов стероидов в день являются сильнодействующими средствами. Конечно, если ежедневно горстями, сотнями миллиграммов, принимать таблетки и делать по несколько инъекций, то это опасно. Но пить по литру виски и курить по две пачки сигарет в день — тоже опасно. Однако это не привело к их запрету.

А мой коктейль — это огромный шаг вперёд.

Давайте отметим, продолжал я отбиваться, что я никому коктейль не рекомендовал и никого в применение стероидов не вовлекал, это делали другие люди. Члены сборных команд применяли стероиды годами — до меня и без меня. Но именно мой коктейль позволил в десять раз снизить потребление стероидов, и мы избавились от побочных осложнений. Я уверен, что лет через десять, когда со стероидами разберутся спокойно, без ваших газетных вырезок и публикаций в интернете, мой коктейль станут продавать в аптеках людям после сорока для улучшения самочувствия. Я избавлю мужчин от непродуманной и опасной заместительной тестостероновой терапии, и мой коктейль понравится даже женщинам, разве что, может, дозировку надо снизить раза в три.

«Агент ФСБ» — это была ещё одна точка преткновения в наших препирательствах в Asylum Office. Слово «агент» в английском языке и американском понимании имеет довольно серьёзное звучание и профессиональный смысл. Это в России можно работать врачом и в свободное время быть агентом по продаже косметики или корма для кошек. В США, если ты являешься агентом, всё очень серьёзно. Так что моим адвокатам пришлось прибегнуть к испытанным способам защиты — to blurry line, то есть размывать линии и смазывать картину, и to distill to the simplest point, то есть раскладывать существо вопроса на простые составляющие и мелкие детали, рассеивать внимание и не давать противной стороне прийти к нежелательному выводу. Во-первых, утверждали мы, я не получал деньги от ФСБ и не участвовал ни в каких мероприятиях или операциях, проводимых ФСБ. Во-вторых, для спецслужбы я был ценным источником информации о допинговых проблемах и возможных угрозах для российских спортсменов, звеном в цепи передачи важной информации. Когда меня просили изложить проблемы и оценить риски, я готовил аналитическую записку или обзор. Вот и всё — и на этом вопрос о моём «агентстве» разрешился.

Мы полгода ждали официального решения по предоставлению мне политического убежища, но его всё не было. Нас снова пригласили на интервью, теперь с другой дамой, и мы снова прошлись по всем извилинам моей биографии; год за годом, по бесчисленным заграничным поездкам, что я там делал и с кем встречался. И снова тишина. В случае отказа мы были готовы подать в суд Нью-Йорка на Asylum Office и опротестовать решение об отказе предоставления политического убежища.

Но и отказа не было!

17.9 Апелляция Мутко в CAS

Лето 2018 года прошло в бесконечных правках моих показаний и аффидавитов для слушаний в CAS и для помощи ВАДА в расследовании допинговых нарушений в России. А тут ещё Мутко выступил со своей апелляцией в CAS. И снова полезло такое враньё, что оставалось только удивляться: неужели нельзя было подойти к вранью и выдумкам творчески, изобретательно и ответственно? Якобы мы с Никитой Камаевым и Тимофеем Соболевским создали преступную группу, которая вымогала деньги у федераций, тренеров и спортсменов под угрозой, что их пробы будут объявлены положительными. Да нам троим за такие дела на следующий же день проломили бы головы и подожгли машины, и никого бы не нашли. К тому же Никита и Тимофей друг с другом не общались, я не разрешал через мою голову делиться информацией или что-то обсуждать за моей спиной.

Алексей Великодный (его впервые представили как свидетеля) вдруг поведал, что никаких писем мне он не отправлял. Якобы это мы с Тимофеем использовали его пароль и почтовый ящик, отправляя друг другу сообщения о пробах. Только зачем мне нужен почтовый ящик Великодного для связи с Тимофеем, если Тимофей сидел на втором этаже, а я — на четвёртом, в минутной доступности? Те, кто диктовал Велику такую глупость, понятия не имели, как ведётся оперативная работа с использованием «левых» почтовых ящиков. Передача информации между соучастниками ведётся через черновики, которые доступны только тем, кто имеет пароль и может войти в почту. После прочтения черновик письма стирается.

И письма из ящика никуда не уходят!

Но главный прокол обманщиков был в том, что письма уходили с айфона! Ни у меня, ни у Тимофея никогда не было айфонов, мы были андроиды, old school. А у Велика был! Далее, он должен был заниматься какой-то работой, и тут Великодный снова был вынужден врать; точнее, кто-то сочинил для него эту чушь, не проверив факты: якобы в 2013 году он участвовал в строительстве лабораторий в Москве и Сочи, бывал на совещаниях и сообщал мне о проблемах со строительством. Однако обе лаборатории были построены и сданы в эксплуатацию в конце 2012 года! У меня хранятся документы и протоколы совещаний — Великодного среди их участников не было, да и делать ему там было нечего.

Примечательно, что Чижов и Кудрявцев уверяли, что, будь в стене лаборатории дыра, её заметила бы инспекция ВАДА. Однако и тут нестыковка: после того, как в мае 2013 года Чижов просверлил дыру, никаких инспекций здания и помещений больше не проводилось, проверяли только процедуры, методики и качество работы: приём проб, проведение анализов и обработку результатов! В ноябре Тьерри Богосян приезжал на предварительную аккредитацию, потом в январе 2014 года Оливье Рабин провёл заключительную аккредитацию и выдал нам сертификат. В комнаты № 124 и 125 они вообще не заходили. Да если бы и зашли, то что — они сняли бы галстуки и пиджаки и стали бы лазить под столами, двигать шкафы и тумбочки, которыми были заставлены стены, и ковыряться в розетках? Дыра с двух сторон имела заглушки и была похожа на неиспользуемую розетку, так что никаких подозрений не вызывала.

Кудрявцев, большой специалист по фальсификации протоколов, переделал бумажки так, чтобы казалось, будто в Сочи нам пробы привозили днём — и они сразу, буквально через час или полтора, попадали в руки зарубежных экспертов и шли на анализ. Однако в ЛИМСе имелись все подписи и временные отсечки по каждой пробе, кто и что делал, когда какая аликвота была взята, куда и кому отправлена на анализ. И когда каждый анализ начался и завершился. Увы, в январе 2018 года данные ЛИМС были ещё не готовы для представления в CAS. А российская сторона представила не их, а подсунула какую-то таблицу с данными, фальсифицированными Кудрявцевым.

У меня сохранилась переписка времён Олимпийских игр. Вот Кудрявцев сердится, что ему не дают днём поспать, так как у него ночью смена. Вот мы обсуждаем ночной привоз проб — почему в копии стоит Юрий Чижов? И самое главное: у российской стороны остались все записи с камер наблюдения — как в полночь приезжали машины, как мы втроём, Чижов, Кудрявцев и я, выходили покурить, пока Блохин ходил с пробами туда-сюда. Есть многочисленные записи, показывающие, как в начале седьмого утра ночная смена во главе с Кудрявцевым уходила на завтрак и дневной сон. Они миновали контрольно-пропускные пункты и шагали завтракать стройными рядами — все эти ночные записи есть, но российская сторона их никогда не покажет. А дневных записей с камер, где бы фигурировали Кудрявцев и Чижов, — нет. Были бы такие записи, их непременно бы показали.

Чижов и Кудрявцев работали по ночам, со мной и с Блохиным.

Наконец, у Мутко ни слова не было про Ирину Родионову, про наши с ней ордена! И ни слова про Блохина и постоянное содействие со стороны ФСБ. Кто мог дать команду ФСБ подключиться? Только Путин. Вероятно, по просьбе Мутко. А ещё Мутко поведал, что виделся со мной редко. Сорок шесть раз за шесть лет только в его личном кабинете — это редко или нет? И это не считая всяких конференций, совещаний и заседаний, когда он сидел в президиуме, а я — среди свиты, за большим столом, с табличкой, на которой написано моё имя. Мутко всё отрицал; по его словам выходило, что он решал задачи государственной важности, витал в верхах и облаках — и не руководил мной. Я же выполнял указания ВАДА и МОК, где-то там внизу копался в моче, шуршал распечатками — и на свой страх и риск манипулировал результатами анализов. И что якобы наши встречи и обсуждения с глазу на глаз в 2009–2014 годах не имели отношения к допинговым программам. Хотя как раз именно они и имели. Главное, что Мутко был министром и моим непосредственным работодателем.

Он спас меня от тюрьмы — за это я отработал в Сочи.

Замечу, что при всей своей внешней чудаковатости Мутко чуял опасность за версту и после первого раунда моих ответов и комментариев быстро сообразил, что дальше будет только хуже и что ни один из его фальсифицированных аргументов не сработает; более того, ещё и потащит за собой ненужные вопросы, разбирательства и раскопки. Мутко с адвокатами решили уклониться и не реагировать на мои аргументы и доказательства, а пойти другим путём.

Это упростило им жизнь и привело Мутко к успеху. Спортивный арбитражный суд решил, что МОК вышел за рамки своей компетенции, пожизненно осудив Мутко и запретив ему приезжать на Олимпийские игры. Извините, сказали судьи, но МОК может осуждать и лишать аккредитации только тех, кто находится под его непосредственным руководством — организационные комитеты, международные спортивные федерации и национальные олимпийские комитеты. Министерства и государственные деятели не подвластны МОК. Министр Мутко в Играх не участвовал, и возникшее разбирательство между МОК и министерством спорта, государственной структурой РФ, не может протекать так, как если бы оппонентом МОК выступала спортивная федерация или хоккейная команда. На суде было установлено, что МОК не имел мандата наказывать Мутко, более того, Международный олимпийский комитет ещё и не мог никого дисквалифицировать пожизненно.

И CAS поддержал апелляцию министра В. Л. Мутко об отмене решения МОК.